В кабинете стало очень тихо. Морозов сидел прямо и держался, стоило отдать ему должное, довольно хорошо. Но горло у него дернулось, сглатывая пустоту, и взгляд метнулся к Свиридову, к двери и обратно, за полсекунды обежав кабинет. Похоже, внутри у коменданта в эту минуту рушилось все, что он успел себе построить.

— Это ложь. Я не имею никаких дел с…

— Имеете, — прервал его я. — Просто не знали об этом.

— Это… — Он снова сглотнул. — На каком основании вы вообще… Кто дал вам право допрашивать…

— Александр Семенович, — мягко сказал Свиридов от двери, — вопросы прав давайте отложим. Они сейчас работают не в вашу пользу.

Морозов осекся.

— Послушайте меня очень внимательно, потому что я пришел не топить вас, — продолжил я, — а вытаскивать. — Он действительно замолчал. Слово «вытаскивать» легло поперек всего, чего он ждал, и на лице у него впервые проступило что-то, кроме обороны. — Смалов был человеком Кости. Это не догадка и не навет. Он был допрошен перед смертью мной лично, и у нас его показания. Коалиция сочувствующих аристократов, поддержка против выскочки-Пламенева? Немного разочаровывает, что вы на это повелись. Тем не менее, вы приняли его помощь, и по закону этого достаточно. Пособничество Кости, госизмена со всем, что за нее полагается.

Морозов молчал. Костяшки на подлокотнике побелели.

— Но тот же Смалов на том же допросе показал прямо, что о Кости вы не знали. Больше того: знай вы о ней, и его помощь не приняли бы никогда — это его собственные слова. Учитывая это, пока вы сотрудничаете, думаю, получится преподнести все, что комендант, которого пыталась использовать Кость, помог вскрыть их заговор.

Я замолчал и дал ему время. Морозов просидел неподвижно секунд десять. Потом взгляд еще раз ушел к Свиридову — уже без паники, оценивающе. Я почти слышал, как в его голове щелкают костяшки счётов.

Сфера. Замаскированная так, что у него, коменданта, не было о ней ни строчки. Показания. Слово «сотрудничаете». Считал он быстро, этого не отнять.

— Кто еще знает? Про показания Смалова.

— Те, кому положено, — сказал Свиридов.

Морозов медленно кивнул сам себе. Потом еще раз, тверже, и спросил:

— Что от меня требуется?

Голос сел, но деловой тон в нем уже прорезался. Человек кончил тонуть и начал грести.

— Первое, — сказал я. — По гарнизону вскоре пойдет уточненная картина того, что случилось со Смаловым и моим Зверем. От вас нужна поддержка. Представление об опасности Вирра отозвать не прошу, но если спросят вашего мнения, отвечать в русле новых показаний.

Свиридов коротко хмыкнул. Я не взялся бы сказать, одобрение это было или насмешка. Морозов кивнул, кажется, даже с облегчением. С этой стороны он явно ждал худшего.

— Второе серьезнее, — продолжил я. — От связей, которые на вас навесил Смалов, вы не отказываетесь. Наоборот, остаетесь тем, кем были до нашего визита. Комендантом, принявшим помощь и обязанным им. К вам будут приходить. Будут спрашивать. Возможно, попросят что-то сделать.

— И я должен…

— Подыгрывать, — сказал Свиридов мягко. — До поры. Что именно отвечать и что сливать, вам будут подсказывать. Общая линия простая: в Улье все стабильно, все по-старому, комендант потихоньку возвращает позиции. Кстати, о позициях.

Он отлепился от двери и подошел к столу. Аура его к этому моменту уже стекла обратно, свернулась до незаметности, будто ничего и не было. Легче от этого Морозову явно не стало.

— Скажу прямо, господин комендант, поскольку время позднее. У нас была мысль двигать на ваше место Александра. Теперь, когда ваша лояльность подтверждена таким, гм… надежным образом, нужда в этом отпала. Сидите спокойно на своем месте.

Морозов посмотрел на меня. Я пожал плечами — здоровым, во всяком случае. Кресло коменданта мне было нужно как крылья рыбе.

— Но, — поднял палец Свиридов, — резко мириться вам двоим нельзя, это будет выглядеть подозрительно. Так что грызню играем дальше. Более того, играем ее по новым правилам. После этой истории со Зверем молодой Пламенев оступился, ослаб, и вы, с вашей новой поддержкой, начали брать верх. Вам, Александр Семенович, это будет даже приятно.

Комендант дернул углом рта.

— Я понял, — сказал он. Помолчал и добавил, глядя в стол: — Я дал слабину с этой помощью. Знал же, что все не может быть так просто.

— Александр, — Свиридов повернулся ко мне. — Оставьте нас. Есть пара вопросов к господину коменданту, не для ваших молодых ушей. Скучная политика, ведомства, бумаги.

Я снова пожал плечом. У шпионских дел свои штучки и свои уровни, и на верхние меня пускать никто не обещал, да я и не рвался. Я поднялся, кивнул Морозову, потом Свиридову и вышел.

Выйдя, привалился к стене, закрыл глаза и подумал, что день, начавшийся с похищения Смалова, еще даже не закончился, а мне уже кажется, что прошла неделя. Ох…

Наташа перехватила меня в двадцати шагах от кабинета коменданта. Судя по всему, просто ждала.

— Идем, — сказала она.

— Куда?

— В лазарет, очевидно. — Она взяла меня за рукав, и потянула. — И не начинай.

Я поднял руку в жесте сдачи. Спорить с Железной, когда у нее такое лицо, не брались люди и покрепче меня.

В лазарете пахло спиртом, травяным отваром и чуть-чуть кровью, как пахло во всех лазаретах. Под потолком горели две лампы, у дальней стены кто-то спал, отвернувшись, за ширмой позвякивало. Целитель, пожилой, с закатанными рукавами, глянул на меня поверх очков, потом на Наташу и, все поняв без слов, велел:

— На кушетку. Одежду снимайте. Хотя постойте, что тут снимать.

Он взял ножницы и принялся срезать с меня остатки поддоспешника. Ткань, склеенная кровью, отходила с треском. К тому моменту, как в лазарет начали подтягиваться остальные, я лежал вниз животом на кушетке в одном исподнем и на глазах у всего клана терял последние остатки командирской солидности.

А подтянулись все. Пришел Миша, встал у стены, скрестив руки. Прибежал Артем. Пришла Нина, глянула на мою спину и втянула воздух сквозь зубы. Ян зашел последним, молча взял единственной рукой табурет от стены, поставил у кушетки и сел как на лошадь.

— Все в порядке, — сообщил я им с кушетки. — Правда.

— Видим, — сказала Нина. — Порядок образцовый. Особенно вот эти борозды.

— Кто? — спросил Ян.

Целитель как раз промывал края одной из борозд чем-то теплым, щиплющим, и от каждого касания по спине расходились круги дрожи, как от камня по воде. Отвечать пришлось сквозь зубы.

— Старший, волк. Напоролся в землях, неудачно. Он на меня, я на него, и разошлись оба подранные.

— Если он выглядит так же, я хочу посмотреть, — хмыкнул Артем.

— Он выглядит хуже, — честно сказал я.

— Насколько хуже?

— Артем, — сказала Наташа.

— Что сразу Артем? Я интересуюсь боевым опытом старших товарищей!

— Потом поинтересуешься. — Она стояла у изголовья и смотрела, как работает целитель.

Тот как раз закончил со спиной и бедрами, дошел до трапеции, помял ее, велел поднять левую руку и, посмотрев, докуда она поднимается, вздохнул, поцокав языком.

— Какой кошмар… Рукой уже нормально не сможете пользоваться, молодой человек, мне жаль.

Я знал, что это неправда, но не стал его поправлять.

Еще поговорили про Вирра и слухи про него и Смалова, но подробности при целителе и других пациентах я рассказывать не собирался, и ребята это поняли быстро. Расспросы свернулись сами собой.

Дальше пошла обычная возня вокруг больного. Артем сбегал за чаем и притащил кружку, поставив на пол у кушетки. Я начал пить, поднимая отвар ко рту телекинезом. Миша за весь час произнес слов пять, но уходил из лазарета последним, уже за полночь, когда целитель начал выразительно греметь склянками.

Наташа не ушла и тогда.

Когда целитель после еще одного цикла обработки сказал, что я могу быть свободен до завтра, на помогла мне влезть в чистую рубаху, когда левая рука в очередной раз отказалась подниматься выше пояса, и подставила плечо по дороге до нашей комнаты. Опираться на нее я не стал, разумеется, но руку ее из своей правой не выпускал всю дорогу.

В комнате рассказал ей все. От слежки и подмигивания до допроса и ворона. И волка. Про волка я рассказывал дольше всего, потому что она спрашивала все больше и больше, а я обещал себе не смягчать.

Наташа слушала, подобрав ноги, и чем дальше я говорил, тем тише она становилась. К концу просто смотрела на мои руки и молчала.

Молчание это было не тем, что я ждал. Я ждал страха за меня, злости — чего угодно. Тут было другое.

— Наташ, что?

Она долго не отвечала. Потом подняла глаза.

— Знаешь, что я думала на черепахе? — сказала она. — Там, к концу? Думала, ну вот, я его почти догнала. Не по силе даже, а по весу. Тогда это была одна работа на двоих, понимаешь? Твоя половина и моя половина. Я там выросла так, как за все годы до этого не росла, и мне казалось, что теперь так и будет. Что я успеваю.

Она усмехнулась краем рта, невесело.

— А теперь ты сидишь и рассказываешь мне про высшего Зверя, которого убил в одиночку. Про то, как споришь с Эфирными Сферами. Как решаешь судьбу коменданта одного из важнейших форпостов планеты. И я слушаю и понимаю, что мне в этой истории нет места даже в мыслях. Ты снова ушел вперед так далеко, что я даже спину твою уже не вижу. И ладно бы я одна, так ведь все мы.

— Наташ…

— Только не говори, что это неправда, — сказала она без нажима, устало.

Говорить, что это неправда, я и не собирался. Правду мы оба знали.

— Эта сила не моя, — сказал я. — В смысле, не для меня. Все, что я делаю, я делаю, чтобы вы были целы. Ты. Ребята. Фая. Сила для того и растет, чтобы стоять между вами и всем вот этим.

— Я знаю. — Она серьезно кивнула. — В том и дело, Саш. За то, что ты нас закрываешь, я тебе благодарна без всяких вопросов, не думай. Но оставаться лишь той, кого закрывают, не хочу. Я хочу стоять рядом и воевать вместе с тобой. А это что ни месяц, то невозможнее. Ты дерешься с теми, кого я не замедлю даже на вдох, общаешься с теми, с кем мне заговорить страшно.

Она помолчала, подбирая слова, и договорила тише:

— Скоро ты будешь жить в мире, где я не смогу вообще ничего — только ждать тебя целым и греть ужин. И эту дорогу я вижу ясно, но сделать с ней ничего не могу. Я не против и такого. Но хочу иного, и не могу с этим ничего поделать, и мне даже стыдно, что я не могу это отбросить.

Я сидел и молчал. Потому что утешить ее мне было нечем, и врать ей не хотелось.

Замедлиться я не мог. Не имел права. Где-то в горах сидела в лаборатории Фая, где-то по Улью ходили люди Кости, где-то в мире были те, кто мог нацелиться на моих близких, потому что они МОИ близкие.

Разница между мной нынешним и мной вчерашним измерялась жизнями. Да Наташа первая и не приняла бы такой жертвы, и ребята не приняли бы, я знал это твердо. Предложи я всерьез притормозить ради того, чтобы они шли со мной вровень, Наташа первая назвала бы меня дураком.

— Единственное, что у меня есть, — сказал я наконец, — звучит бедно. Но это правда. Вы мне помогаете тем, что целы. Я знаю, как это слышится. Слышится как «сиди дома». Но не ищи подтекстов — для меня это буквально так. Я могу драться в полную силу, потому что мысли не мечутся между боем и вами. Это не мало, Наташ. Это очень много.

— Я понимаю. — Она кивнула снова, и по кивку было ясно: понимает и не утешена. — Умом понимаю, честно.

Она посидела еще, глядя в пол. Потом вдруг длинно выдохнула и потерла лицо ладонями, словно стирая с него весь этот разговор.

— Ладно. Прости. Ты приполз с того света с дырой в плече, а я тебе тут претензии выкладываю, как девчонка капризная. Сама слышу, как это звучит. Забудь, хорошо? Просто… мне надо было сказать вслух. Один раз. Всего один, честно. Больше я про это не заговорю никогда.

— Я тебя люблю, Наташ.

— И я тебя, — сказала она и почти улыбнулась. — Иди сюда. Мне осталось всего ничего до смены.

Мы легли поверх одеяла, не раздеваясь. Свое дежурство, которое должно было быть на этот раз одновременно с ее, я отменять не собирался, хоть плечо и дергало на каждом вдохе.

Во-первых, гарнизон сейчас смотрел на все, что связано со мной и Вирром, и пропущенное дежурство не помогло бы точно. А во-вторых, раны эти были моей собственной работой, от начала до конца. Отлеживаться за чужой счет права они не давали.

Наташа уснула быстро, на моем здоровом плече. Я лежал, слушал ее дыхание и смотрел в темный потолок.

* * *

Месяц натурально пролетел.

Легенда Норова сработала, но вполсилы. Официально Вирр из Зверей-людоедов был выведен, но реабилитировать его полностью в глазах гарнизона все-таки не удалось.

Гонял, мол, ворона от постов, спасался от старшего — дело темное. Часть людей в это поверила, часть осталась при своем, но приказ о поимке так и остался лежать у Морозова неотозванным, хотя это скорее для правдоподобия нашего с ним конфликта.

Смалов на фоне этого стал героем. Погиб при исполнении, от когтей старшего Зверя. Его имя даже выбили на мемориале памяти — длинном списке геройски погибших, вырезанном в камне в самой глубине Улья, на самой Стене.

Я спустился туда один раз, посмотрел на свежую строчку, постоял минуту. Странное это было чувство, которому я не стал искать имени.

По мне самому месяц прошелся ощутимо. Защита Вирра стоила репутации дорого. Молодой глава клана, не удержавший тварь и выгораживающий ее до последнего, выглядел действительно довольно скверно, и кто-то (очевидно, кто) явно заботливо помогал этому взгляду. Слишком уж складно расходились по Улью одни и те же слова про незрелость.

Морозов, наоборот, ожил и набирал прежний вес. Мемориал для Смалова был его решением, и решением неожиданно удачным. Мы с ним все это время честно отыгрывали новую расстановку. Он наступал, я огрызался и отступал. Со стороны выходило, что комендант берет верх.

Норов заходил раз в несколько дней, буднично, по мелким служебным поводам. Рассказывал, что к Морозову ходили «гости от Смалова». Тот скармливал им все, что ему писали люди Свиридова.

Сам Свиридов, впрочем, верить ему целиком не стал и повесил на коменданта что-то свое, незаметное, из арсенала Сферы. Что именно, я у Норова не спрашивал.

Об одном только жалел. Комендантом я так и не стал, а значит, прогнать весь состав Улья через нюх Агаты под благовидным предлогом было уже невозможно, и агенты Кости в гарнизоне так и остались несчитанными. Правда, нужда в этом почти отпала, ведь главный канал Кости теперь работал на нас.

Вирр увел Агату далеко, и у Стены стало тихо. Старшие перестали активно появляться, за весь месяц пушки сняли лишь одного. Но сентябрьский наплыв все равно сработал на пользу делу. Под него в Улей запросили и получили подкрепление, и я примерно представлял, куда эти свежие силы отправятся в декабре.

Сам я летал в земли через двое суток на третьи под прежним предлогом охоты. Старшие Звери из страшных противников после прорыва на четвертую Чару стали противниками просто серьезными.

Агата выманивала зовом, я выходил при поддержке Вирра, и старший умирал почти гарантированно. В итоге я убил шесть штук за месяц.

На дороге к пятой Чаре это была едва десятая часть. Причем каждый следующий Камень давал меньше предыдущего, потому что чем ближе граница, тем дороже был шаг. К тому же средние Камни после четвертой Чары не давали уже почти ничего, и я даже перестал убивать средних, если они попадались, но сами не лезли на рожон. До операции прорыва не получалось никак, но это и не было удивительно, так что я не переживал.

При этом мне было очень интересно, чего я стоил против Эфирной Сферы. К сожалению, узнать это нельзя. Спарринг хоть с тем же Норовым решил бы вопрос, но просить его я не мог, потому что такой бой стал бы приговором моей маскировке.

В Пятый Круг, одолевший Шестого, люди верят: редкость и редкость. В то, что Пятый при удачном раскладе зарезал Седьмого, поверили один раз, со скрипом, решив, что я редкое чудо. Но Пятого, который стоит в спарринге против Сферы, в природе просто не могло существовать.

Оставались прикидки. По чистому запасу Духа мы с Норовым, похоже, действительно стояли уже почти вровень.

Но Эфир был энергией другого порядка, плотнее и тяжелее Духа, и в бою это означало, что любой мой удар будет слабым. Плюс за Сферами стояли техники, о которых Круги просто не знали. Так что на победу над Сферой, хоть бы и пятых Кругов, я не рассчитывал. В лучшем случае меня ждало просто выживание, да и то было очень условным.

В итоге все было довольно стабильно до самого конца ноября, когда Миша вдруг пропал на несколько дней. В столовой не появлялся, на дежурствах его подменяли, и на мой вопрос Артем только пожал плечами.

Засел у себя, попросил не трогать. Я примерно догадывался, что там зреет. На черепахе он уперся в самый потолок Пятого Круга и с тех пор ходил вокруг этого потолка. Похоже, пришла пора.

На четвертый день он постучал ко мне сам, с утра. Встал в дверях, свежий, довольный и сказал:

— Готово.

Я чувствовал. Шестой Круг, чистый, только что взятый. И это ему было только двадцать шесть.

— Поздравляю, — сказал от души. — Быстро ты его дожал.

— Была мотивация, — хмыкнул он. — Я, собственно, чего пришел…

— Драться?

— Драться, — согласился он.