Мы вылетели за Стену, не сговариваясь о направлении. Он просто шел за мной, а я вел туда, где было просторно и безлюдно. К ледяному морю. Полынью, которую месяц назад оставили мы с волком, давно затянуло льдом, но место я запомнил накрепко. Над ним и остановился, повиснув в паре сотен метров над водой.

— Здесь. До первого чистого касания или пока кто-то не скажет «хватит». В полную силу.

— В полную? — Миша глянул на меня, приподняв бровь.

— В полную, — подтвердил я. — Тебе сейчас нужна правда, а не поддавки. Начали.

Начал он раньше, чем я договорил слово.

Кристалл распустился от него сразу во все стороны: веером, как распускается морозный узор по стеклу, только этот узор весил тонны. Воздух наполнился сухим нарастающим звоном, и по молодому льду внизу от точки под нами побежали во все стороны белые жилы отражений. Рельсы, опоры, косые плоскости.

Сам Миша исчез с места и пошел по этим плоскостям рывками. Каждый рывок с новой опоры, каждая опора рождалась под ногу за миг до толчка и осыпалась следом. Одновременно с трех сторон на меня уже шли грозди длинных лезвий, гнутых по дуге с расчетом на то место, куда я уйду от первых.

Я ушел вверх, взрывом из-под ступней, и лезвия сомкнулись под подошвами, высекая друг из друга колючие искры. Красиво работает. На черепахе он так не мог. Теперь формы текли одна из другой совершенно без швов, и все это не глядя, походя.

Я ответил вполсилы, для разгона. Три сгустка алого веером, по опорам. Пламя, встретившись с кристаллом, зашипело и стекло, опоры потемнели, но выдержали.

Особое телосложение работало. Там, где чужой кристалл крошился от одного жара, Мишин только звенел и мутнел.

— Вижу! — крикнул он откуда-то сбоку, с новой плоскости. — Не халтурь!

Я и не собирался.

Следующий его заход был хорош по-настоящему. Он собрал косую стену, во все небо между нами, и швырнул на меня целиком, всей плоскостью, а сам обошел ее тенью понизу, у самого льда, чтобы взять меня на противоходе, когда буду занят стеной.

Задумка была правильная. На моей третьей Чаре она бы, пожалуй, и сработала.

Но прежние прикидки устарели у нас обоих.

Я не стал уходить от стены. Я выдохнул прямо в нее.

Алое встало передо мной сплошным валом, от воды до низких туч, и покатилось навстречу. Стена вошла в этот вал целиком и истаяла в нем, как тает льдинка в кипятке.

Вал пошел дальше, съел его лезвия, опоры, даже тень у льда, и там, где он прокатился, море вскрылось. Черная полоса кипящей воды легла через лед, и пар встал над ней стеной.

Мишу выбросило из-под вала за миг до критического момента — чутье у него было почти буквально звериное. И сдаваться он не подумал. Из стены пара, вставшей над кипящей полосой, мне навстречу снова вышли лезвия — десятками, с трех высот разом.

Он бил почти вслепую с учетом того, насколько хаотичен был Дух в пространстве после моей магии, по памяти о том, где я был, и память у него оказалась точная. Часть лезвий я принял на секиру, от остальных ушел свечой, и они прошли подо мной со стеклянным звоном.

Хорошая была атака. Она купила ему два удара сердца. Но на большее ее не хватило.

Миша взмыл над паром, уже в глухом коконе из сферы кристалла в три слоя, но я пошел за ним следом, не давая паузы, потому что правда, за которой мы сюда летели, была именно в этом.

Я навалился на кокон всем весом Духа. Не техникой или хитростью, а просто весом, как наваливаются плечом на дверь. Столп отдавал этот вес ровно и охотно, широкой рекой, и где-то на краю сознания я отметил, что даже не приблизился к настоящему максимуму.

Кристалл держал какое-то время. Он звенел, шел радужными разводами, по внешнему слою бежали трещины, но крошиться отказывался. В первые секунд пять.

Я дал последнее усилие. В плече, где месяц назад сидел Камень, коротко стрельнуло, и мышца отозвалась старой болью. Кокон смялся, как мнется ледяная корка под сапогом: внешний слой осыпался мутным крошевом, за ним не выдержали второй и третий, и в открывшийся пролом я вошел с секирой, держа ее наоборот, за лезвия. Конец топорища коснулся его шеи и замер.

— Касание, — сказал я.

Мы висели над кипящей полосой, и пар оседал на его кристалле мелкой моросью. Миша скосил глаза на металл у своей шеи, потом на меня, потом вниз, на вскрытое море.

— Хватит, — сказал он. — Понял.

Кокон осыпался. Мы отлетели к целому льду и сели на него в двух шагах друг от друга. Лед под нами тихо потрескивал, привыкая к весу, от огромной полыньи тянуло теплом и сыростью, и пар длинной седой гривой медленно сносило ветром на восток.

Миша молчал долго. Для него, конечно, любое молчание было обычным делом, но это молчание было другого сорта, тяжелого, и я его не перебивал. Он взял со льда кристальный осколок собственной стены, повертел, посмотрел сквозь него на пар.

— Я, когда прорвался, думал, что вот теперь-то… — сказал он наконец. — Ну, понимаешь — Шестой. Я Шестой Круг, Саш. На турнире мы дрались Третий против Второго, и тогда Третий казался потолком человеческих возможностей для нас. Но вот, прошло всего три с половиной года… Я думал, что теперь-то хотя бы увижу твою спину. Не догоню, ладно, но увижу.

Он положил осколок.

— А ты меня просто разгромил. Не побил, а уничтожил вместе со всем, что умею. Я даже не понял, в какой момент кончились мои варианты.

— И тебя это грузит, — сказал я.

— Грузит, — согласился он ровно. — Представь себе. Я всю жизнь был тем, кого не догнать, я в этом жил, как в удобной куртке. А теперь бегу изо всех сил, беру за месяц то, на что у людей уходят годы, а разрыв все равно растет. И я не знаю, что с этим делать, потому что бежать быстрее уже не могу.

Что можно ему ответить? Я вздохнул. Наташа говорила то же самое. Немного другими словами, да, но смысл был тот же. И за месяц у меня не прибавилось ни одного честного утешения.

Планку задирал я и опустить ее не мог, потому все, кто шел за мной, вынуждены были упираться в этот потолок один за другим, каждый в свой срок. С этим мне предстояло жить.

— Ничего, — сказал я. — С этим делать ничего не надо. Это моя ноша, не твоя, и извиняться за нее я не буду, но и делать вид, что ее нет, тоже. Ты второй боец этого клана, Миш, с разрывом или без. Сегодняшний ты в одиночку разогнал бы весь наш турнирный финал.

— Сегодняшний я, — сказал Миша, — продержался против тебя всего сорок секунд.

— Против меня, — сказал я без грамма спеси, трезво оценивая свои реальные возможности. — Найди второго твоего возраста, кто продержится хотя бы десять.

Он подумал над этим. Хмыкнул. И я увидел, как его отпускает. Не сразу, но по-настоящему. В этом они с Наташей были разной породы. Она до сих пор носила все в себе, я видел. А он просто отбросил, поняв, что терзать себя бессмысленно.

— Ладно, — сказал он и поднялся с льда одним движением, — раз уж прилетели… Смотри сюда. Стена, которую ты сжег, я ее веду с правой закрутки, и на смене высоты у меня опора рождается с запозданием. Сам чувствую, а поймать не могу. Глянешь со стороны?

— Гляну, — сказал я и поднялся тоже.

К утру, которое почти ничем не будет отличаться от сегодняшнего вечера, от нашего боя тут останется серый, затягивающийся шрам поперек белого поля. И какой-нибудь Зверь, возможно, обойдет его стороной, не понимая, что здесь было.

Обратно мы летели, наперебой разбирая его и мои техники. Миша спорил, пробовал разные приемы прямо в полете, ронял опоры в тайгу и ставил новые.

О том сложном разговоре он больше не вспоминал и, кажется, после моих слов действительно вовсе забыл об этом думать. До Стены мы добрались к смене караулов, голодные и довольные, и я поймал себя на мысли, что за весь месяц это был первый вечер, похожий на старые времена.

* * *

Проверяющий из столицы прибыл через несколько дней, перед самым обедом. Улей встретил его по полной форме, построением и рапортом. Двор вымели до камня, и даже вечный сквозняк из клетей будто прижался по такому случаю. Я стоял в общем строю офицеров в застегнутом на все крючки мундире и рассматривал гостя.

Иннокентий Ложкин был сухим сморщенным стариком, из тех, про кого с первого взгляда не скажешь, семьдесят ему или все сто десять. Шинель на нем висела как на жерди, шею он кутал в серый платок, и из всего высокого начальства, какое я видел, этот человек меньше всех старался выглядеть начальством.

Ходил он, впрочем, не по-стариковски твердо, и Дух Седьмого Круга заставлял рапортующего Морозова вытягиваться заметнее положенного. Официальная цель визита была скучнее некуда: зимняя инспекция, готова ли Стена со своим Ульем к холодам.

Полярная ночь началась уже довольно давно, но именно зима еще не наступила полноценно. По черт его знает каким причинам смена сезона на зимний в районе Стены всегда происходила резко и в прямом смысле тотально: морозами такой злобы, что на гребне люди начинали буквально выживать. Столице полагалось убедиться, что выживать они будут по инструкции и со всеми возможными удобствами.

О его визите мне заранее сообщил Норов, и я знал, что Иннокентий был главой клана Ложкиных. Маленький по численности клан, не богатый, не громкий, хотя с учетом силы главы так можно было сказать только в масштабах столицы. А по сравнению, например, с теми же Железными Ложкины были чем-то недосягаемым. И кстати, именно из этого клана происходил человек, что привел меня из южного форпоста в Улей.

После обеда меня вызвали в кабинет Морозова. Там уже ждали сам Морозов, Свиридов и старик в кресле, со стаканом чая.

— Он? — спросил Ложкин у Свиридова, не здороваясь.

— Он, Иннокентий Маркович.

— М-да, — сказал старик и посмотрел на меня с явным пренебрежением во взгляде. — Молодежь.

Чай он пил вприкуску с колотым сахаром, кусочки брал из жестянки не глядя. Морозов при нем стоял у собственного стола навытяжку, и никто не предлагал коменданту сесть.

Дальнейшее Свиридов изложил мне в несколько фраз, буднично, как расписание. Иннокентий Маркович пробудет три дня. Иннокентий Маркович и есть тот старший, которого ждали к декабрю. Операцию поведет он.

Вот, значит, как выглядела Сфера Седьмого Круга. Я смотрел на сухого старика со стаканом и не слышал в нем ничего, кроме ровного Седьмого Круга, добротного, по возрасту.

Маскировка была такая, что даже Око с ней не справлялось. И клан Ложкиных, стало быть, был не тем, чем выглядел, раз даже его глава относился к Орлам Сияния.

Я почти сразу повторил давний трюк. Увел Ядро и Око вглубь, к фокусам на Ладе и Леле, и сжал их там до неразличимости. Последний раз использовал это перед Аркадием Кавелиным, но с тех пор я эту сноровку не растерял.

И правильно сделал. Посреди разговора почуял на себе чужую энергию, тонкую, почти невесомую. Старик пил чай, смотрел в сторону и при этом неторопливо прощупывал меня, слой за слоем. Волна прошла по Кольцу, помедлила на узлах и стекла. Лицо Ложкина никак не изменилось.

— Стало быть, это ты убил Седьмой Круг Кости, — сказал он, наконец.

— Я.

— Повезло, — сказал старик. — Дважды повезло, если задуматься. Один раз там, а второй раз раньше, когда тебе в руки упал клан. Целый клан мальчишке из ниоткуда. Другие к такому идут жизнь и не доходят. А ты получил даром, и теперь все вокруг делают вид, что так и надо.

Я молчал.

— Молчишь, — отметил Ложкин. — Обиделся?

— Жду вопроса, Иннокентий Маркович. Пока я слышал только оценку. С оценкой не спорят, ее учитывают.

— Ишь ты. — Старик отхлебнул чаю. — Гладко как стелешь. Это тебя в академии выучили гладкости или сиротки все такие? Возомнил ведь о себе, поди, невесть что. Скажешь, нет?

Каждое слово было с крючком, и каждый крючок ждал, что я попадусь. Хотелось. Особенно на «сиротке». Но я стоял и слушал, ровно дыша, потому что понимал, чем он занят. Старик проверял меня второй раз, теперь без всякой энергии, и эта проверка была даже важнее первой.

— Нет, — ответил я, — не скажу.

— Отчего же?

— Оттого, что вы правы. Мне повезло, и не два раза, а куда больше. Я это знаю лучше вас — я при каждом из этих разов присутствовал. Итак, про везение я слышал, про глупость слышал, про незаслуженность слышал. Что-нибудь по делу будет?

Свиридов у окна издал короткий звук, замаскированный под кашель. Ложкин посмотрел на меня долгим взглядом.

— Наглый сученыш, — сказал он наконец, усмехнувшись и отвернулся от меня всем корпусом, разом потеряв интерес. — Ладно. К делу так к делу.

Дело он изложил Морозову и Свиридову, а я стоял и слушал, потому что выйти мне никто не предложил.

— Я пробуду три дня, — говорил Ложкин. — Осмотрю Стену, подпишу вашу зимнюю готовность, все чин по чину. Мой отлет — сигнал. С этой минуты Улей закрыт наглухо. Любой, кто попробует выйти за периметр без моего разрешения, хоть за дровами, хоть к теще на блины, считается агентом Кости со всеми вытекающими. Гребень с этой же минуты будут патрулировать только Сферы. Зверье, что полезет через Стену, они снимут сами, гарнизону наверх хода не будет.

— Весь гарнизон? — осторожно уточнил Морозов. — Иннокентий Маркович, посты…

— Весь, — сказал старик. — В Улье тем временем пойдет подготовка. Сборы, распределение позиций, скарб дальней экспедиции. Мы дожидаемся начала зимних холодов и стартуем. Когда отряд покинет Улей, всем остающимся наденут браслеты, глушащие Дух, и запрут во внутренних помещениях, под барьером моих людей. Операция займет несколько дней, Маги Третьего Круга и выше за такой срок не умрут от жажды.

— Браслеты… — Морозов сглотнул. — Иннокентий Маркович, это же боевые офицеры. Глушить Дух всему гарнизону, как арестантам…

— Именно поэтому, — сказал Ложкин. — Боевые офицеры без Духа сидят смирно и ждут. Боевые офицеры с Духом начинают геройствовать, а один из ста при этом бежит докладывать Кости. Мне проще запереть честных, чем ловить этого одного по тайге. Возражения по существу есть?

Возражений по существу у них не нашлось. Морозов кивнул, глядя куда-то в бумаги на своем столе, Свиридов кивнул следом безо всякого удивления. Он это все, похоже, уже и так знал.

А вот мне кое-что не нравилось.

— Разрешите слово, — сказал я.

— Нет, — сказал Ложкин, не поворачиваясь.

— Стена останется без расчетов на несколько дней, — заговорил я тем не менее. — Если Звери пойдут, те, что прорвутся и не остановятся на Улье, пойдут вглубь, до внутренних поселений, а там…

Старик повернулся.

Он не встал и не повысил голоса. Он просто посмотрел на меня, и в кабинете стало тесно, как в клети.

— Еще одно слово, — сказал он тихо, — и твой клан вычеркивается из операции целиком. Сам будешь сидеть в браслетах со стряпухами и ждать, чем кончилось. А девку твою, если найдем ее там живой, я придушу собственной рукой, при свидетелях, чтобы до тебя наконец дошло, что бывает за самодеятельность в моих делах! Ясно тебе, мальчишка⁈ Звери, поселения… Урон посчитают весной. Дело, ради которого мы туда идем, стоит любых жертв. Понял меня, «глава клана»?

Я стоял. В ушах стучало, и правая ладонь сама собой сжалась на несуществующей рукояти секиры. Ясно и подробно, как наяву, я увидел на миг, что бывает с сухими стариками от одного вертикального удара.

Потом разжал ладонь, палец за пальцем, вдохнул и спрятал все это туда же, куда прятал Ядро, — вглубь и наглухо. Старик, кажется, увидел всю эту работу целиком. Во всяком случае, впервые за разговор в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес.

— Понял, — сказал я.

— Свободен, — сказал Ложкин и вернулся к чаю.

Я вышел, аккуратно затворив за собой дверь. В коридоре постоял немного, глядя в каменную стену напротив и дыша по счету. Камень был старый, в мелких оспинах от вековой сырости, и на уровне моих глаз кто-то когда-то нацарапал и потом затер короткое слово.

Я дочитал его до конца раньше, чем понял, что читаю. Потом пошел к своим.

* * *

Три дня Ложкин честно изображал комиссию. Ходил по ярусам с Морозовым, щупал кладку, заглядывал в склады и пушечные казематы, распекал за отсыревший порох для сигнальных ракет и подписывал акты. Дежурные по ярусам, похоже, заранее выучили маршрут и скребли полы к его приходу.

На четвертое утро старик приготовился к отлету. Уходил он не клетью к подножию, как положено смертному начальству, а просто шагнул с гребня в воздух и повис перед Ульем.

И вероятно, многие облегченно выдохнули в этот момент. А в следующий удар сердца его энергия накрыла Стену целиком, от подножия до пушек, мягким и непроницаемым колпаком. Сфера семи Кругов развернулась на глазах у всех, и Улей замер с открытым ртом.