Пауза вышла длинной.

— Что — нет? — спросил Норов.

— Я не скажу такого. Ни что вышел из-под контроля, ни что людоед — ничего из этого. — Я тоже встал, нависнув над Норовым. — Послушайте меня теперь очень внимательно. Я пошел против совести один раз, когда согласился играть против Морозова. Человек мне ничего не сделал, а я давил его и подставлял, потому что так было надо для дела. Чем это кончилось, вы сами только что сказали. Мы своими руками дожали его до готовности к предательству. Но это, заметьте, я вам в вину не ставлю. Сам на это согласился — мое слово, мой грех. Но Вирра я не предам. Даже для вида. Даже словами, за которыми ничего не стоит.

— Это Зверь, Пламенев! — Норов повысил голос впервые за вечер. — Зверь! Животное, пусть умное и преданное! А на другой чаше — операция, к которой империя шла полтора года, сотни людей, ваша же девочка в той лаборатории! И вы мне сейчас говорите, что готовы рискнуть этим всем из-за Зверя⁈

Злость поднялась во мне быстро, и я не стал ее давить.

— Этот зверь — мне брат, — сказал я. — Я принял его, когда, спасая меня, погибла его мать, и выкормил собственной кровью, потому что другой еды у меня для него не было. Он закрывал меня собой столько раз, что я сбился со счета. Если бы не он, я бы тут не стоял. Он пошел под пушки Стены, потому что я его попросил, и петлял под залпами, рискуя сдохнуть в любой момент, потому что это было нужно мне! Хотите, чтобы я вышел к гарнизону и назвал его взбесившейся тварью⁈

— Хочу! Именно этого я и хочу, потому что это дешевле всего стоит!

— Я ничего не продаю, — с трудом заставил голос опуститься. — И давайте закроем этот момент раз и навсегда, чтобы не возвращаться. Если Орлам нужен Пламенев — для декабря, для Восьмого Круга, для чего вы там меня растите, — то берите Пламенева целиком. С Вирром и со всем остальным. Потому что если бы я умел сдавать своих, когда это удобно, если бы умел хитрить, строить козни и подлянки, то человека, на которого вы сейчас ставите, просто не существовало бы. Он кончился бы еще в Мильске, в первый же раз, когда сдать друга оказалось бы выгоднее, чем не сдать.

Норов молчал, и я договорил остальное, потому что оно уже шло само:

— И на будущее, чтобы вы знали заранее и не строили на меня лишних планов. В хитрых схемах против людей, про которых не доказано, что они враги, я больше не участвую. Против Кости — да, весь и до дна. Против этих ублюдков я готов на что угодно. И против всякого, кто придет за моими, — да. А травить очередного Морозова, потому что так удобнее по раскладу, — без меня. Может быть, это наивно. Может быть, однажды я за это заплачу и дорого. Но я согласен на эту цену. Потому что считаю, что только так можно достичь своей настоящей цели.

Я замолчал. И правда стало легче. Слова были сказаны Норову, но также и мне самому. Что-то, последний месяц лежавшее внутри криво, встало на место.

Норов смотрел на меня, и злость в его лице медленно сменялась усталостью.

— Вы слишком молоды, — сказал он наконец. — Я это без насмешки говорю, поверьте. Вы слишком молоды, чтобы понять: мир не спрашивает, на что мы согласны. Он работает как работает, и либо ты гнешься там, где надо согнуться, либо он тебя ломает.

— О том, как работает мир, я осведомлен неплохо. — Я выдержал его взгляд. — Вспомните, откуда я и какой мне путь пришлось пройти, чтобы вот так разговаривать с Магом Эфирной Сферы. Поверьте, меня этот мир начал ломать раньше, чем я узнал слово «несправедливость». Так что, возможно, дело в другом. Возможно, у вас однажды попросту не нашлось сил остаться под этим прессом собой. Вы согнулись и назвали это взрослостью. Но на самом деле это была простая слабость. Это не плохо. Слабым быть не плохо и не зазорно. Но я не имею права быть слабым.

Вот тут его проняло по-настоящему. Он покраснел, шагнул ко мне, вскинул руку с выставленным пальцем, и палец этот смотрел мне в грудь как ствол. Губы шевельнулись — раз, другой. Но слова не вышли.

Он опустил руку. Выдохнул тяжело, со свистом, отвернулся и какое-то время стоял ко мне спиной.

— Ладно, — сказал он стене. — Ладно, Пламенев. Ваша позиция ясна, обсуждать ее я больше не буду. Тогда извольте предложить, что делать с вашим Вирром, раз мой вариант вам не годится.

— Годится правда. Почти вся. — Я сел обратно на табурет. — Вирр вчера крутился у Стены не просто так. Он держал ворона в стороне от соседних постов. Это его слова. И это же видели люди, только видели без объяснения и потому объяснили как умели. Дайте им объяснение. На Вирра в землях насел старший, и волк пошел к Стене, под пушки, где старшего могли снять. Смалова ворон убить успел, этого уже не поправить. А вот до других постов через Вирра так и не добрался, и это чистая правда, которую подтвердят те же самые показания, если задать свидетелям правильные вопросы.

— То есть Смалов все равно погиб из-за вашего зверя. По этой версии.

— Из-за того, что оказался рядом, когда Вирр спасался от старшего. Да. По мне, это в любом случае лучше, чем «черная тварь сожрала офицера». Это ударит по мне, я понимаю. Пусть. Мне все равно.

Норов повернулся. Думал он недолго.

— Это можно устроить, — сказал он, — даже без большого труда. Не в лоб, аккуратно, через пересуды. Дней за десять гарнизон сам себе все расскажет. — Он потер переносицу. — Хорошо. Вирра вычеркиваем. Теперь Морозов, и не говорите мне снова «подождет».

— Не скажу. — Я вздохнул, и вздох был не от усталости. — Но знаете, что тут самое поганое? Что довели его до этого мы, а не Кость. Я давил, вы направляли, он искал, за что ухватиться, и ухватился за первую протянутую руку. Это не в упрек вам. Себе, скорее.

— А вот тут, — Норов поднял ладонь, — погодите себя хоронить. Потому что именно из этого места, если посмотреть на него без соплей, торчит наш выход. Если не рубить с плеча, никакого полноценного предательства тут нет и близко. Морозов не присягал Кости. Даже не знал, что они существуют рядом. Он что сделал? Соломки подстелил. Испугался за кресло и принял помощь от «коалиции аристократов». Которой не существует в природе, но он-то этого не знал. Если по-честному, он не предатель, а карьерист, которого прижали. И у нас теперь есть то, чего Орлы не могли добыть годами: доказательство. Смалов, их собственный человек, показал прямо, что Морозов на Кость работать не стал бы. Понимаете, что это значит?

— Что топить его незачем.

— Что его можно спасти, — сказал Норов. — Понимаете разницу? Дальше уже дело техники. Обсуждался вариант сплавить его подальше из Улья, да некуда было. С его выслугой перевод вниз по карьерной лестнице кричал бы, что что-то не так, а выше только штаб. И в штабе человек Кости все быстро разнюхал бы. Но теперь этот вопрос снят. Объясняем ему доступным языком, кому он чуть не помог и что ему за это полагается по закону. Потом объясняем, что закон можно и не затрагивать, если он поработает на правильную сторону. И он будет как шелковый. Ему теперь есть что отмаливать, и отмаливать он возьмется старательно, я таких повидал.

Я слушал и ловил себя на том, что впервые за вечер согласен с ним целиком. Никого не ломать. Никого не топить. Напугать правдой, предложить выход и дать человеку самому дойти до верного берега. Это было тоже довольно жестоко, но и Морозов, хоть и не был полноценным предателем, приняв предложение Смалова, в хорошем свете себя не выставил.

— Вот так со мной можно работать, — сказал я. — И говорить с ним пойду я. Сам.

— Вы? — Норов поднял брови. — После всей вашей с ним войны?

— Поэтому и я. Во-первых, он мне поверит быстрее, чем безликому офицеру. Я враг, а врагу незачем его спасать, значит, дело серьезное. А во-вторых… — я помедлил, но договорил: — хочу перед ним извиниться. За травлю. В мутные договоренности он полез зря, чести ему это не делает. Но и плохим человеком его не назовешь. Так что этот момент я хочу закрыть лично.

Норов посмотрел на меня со странным выражением, будто прикидывал, всерьез я или это тоже какая-то схема.

— Воля ваша, — кивнул он. — Но одного я вас к нему не пущу, и не потому, что не доверяю. При таком ответственном разговоре должен присутствовать кто-то из старших Орлов, и не я — у меня нет таких полномочий. От имени Орлов в этом Улье говорит только старший отряда. До декабря, пока не прибудет Сфера Седьмого, это Свиридов. Помните Свиридова? На банкете, который вам про лису подыграл.

— Помню.

— Вот с ним и пойдете. — Норов взялся за шинель. — Идемте, представлю по-настоящему. Заодно посмотрите, как выглядит человек, который умеет улыбаться на этой работе. Мне, признаться, всегда было любопытно, как у него получается.

Свиридов занимал комнату двумя ярусами выше, и открыл он нам тоже так быстро, будто ждал под дверью. Сухощавый, с залысинами, поверх мундирной рубахи домашняя вязаная кофта. На любой взгляд со стороны — обычный Шестой Круг из штабной обоймы.

— О, — лицо у него осветилось так, будто мы принесли ему жалованье за год, — живая легенда, и прямо ко мне. Заходите-заходите. Я как чувствовал, чай заварил. С вами все в порядке? — он указал на мое плечо.

— Жить буду, спасибо.

Три стакана в подстаканниках встали на стол. Комната у него была такая же, как у Норова, и при этом совсем другая. Вязаный половик у койки, на полке жестянки с чаем, на стене вырезанный из дерева кораблик с полным парусом. Здесь жили, а не квартировали.

Мы расселись, и Норов коротко объяснил, почему мы здесь в такой час. Свиридов слушал, прихлебывая, и кивал в правильных местах. А потом повернулся ко мне.

— Ну а теперь вы, — сказал он. — И не сокращайте. Игорь Саввич наверняка уже выжал из вас сухой доклад, а я люблю с подробностями. Начните хоть с того, как вы вообще поняли, что за вами ходят.

— Это не я. Это Вирр.

И я рассказал все во второй раз, только повторения из этого не вышло, потому что спрашивал Свиридов о своем.

— Погодите-погодите, — перебил он меня почти сразу. — Зверь чует Кость по запаху. Это как? С какого расстояния? В толпе возьмет?

— Шагов с двадцати. В толпе — не знаю, не проверяли.

— Надо было бы проверить, — сказал он мечтательно и махнул рукой. — Жаль, что его теперь к Стене не подвести. Дальше давайте. Про подмигивание. Нет, стойте, не рассказывайте. Покажите, как он вам подмигнул. Вот прямо покажите.

Я показал, чувствуя себя дураком. Свиридов покивал.

— Актер из вас отвратительный, — сказал он без всякой насмешки. — Ладно, не суть. Допрос. Записывали за ним что-нибудь? Бумага, что угодно?

— Все здесь. — Я постучал пальцем по виску.

— И хорошо. — Он хмыкнул одобрительно и подлил себе чаю.

Дошли до волка. Я рассказал ту же версию, что и Норову, слово в слово не повторяя, но не отступая от нее ни на шаг. Ворон, дравшийся с волком, растащили, увел на себя. Свиридов посмотрел на мое плечо и ничего не спросил. Мне это понравилось меньше, чем если бы спросил.

А в конце я повторил и про то, что в игры против невиноватых больше не играю. Говорить это второй раз за вечер было легче. Слова уже улеглись и стали полностью моими.

Норов при этом заметно подобрался, ожидая, видимо, второго раунда споров. Но Свиридов вдруг легко и чисто рассмеялся, как смеются хорошей шутке старого друга.

— И правильно, — сказал он. — Нет, Игорь Саввич, вы не смотрите на меня так, я серьезно. Правильно. Знаете, Александр, сколько я повидал молодых людей, которые на этой службе первым делом учились гибкости? Гнутся, гнутся, а потом смотришь — а там уже и человека нет. А тут характер. Твердый, с занозами. С таким тяжело работать, зато понятно. Это дорогого стоит. Так что не меняйтесь, очень вас прошу.

Он говорил это тепло, глядя мне в глаза, и улыбка у него была самая настоящая. Но вот что было странно: у Норова я весь вечер читал каждое движение, всю злость и все эмоции.

А тут смотрел во все глаза и не видел ничего, кроме того, что мне показывали. Искренне он говорил? Играл? Кажется, эту стену мне было не взять.

— Спасибо, — сказал я. — Тогда к делу. Морозов.

— Морозов, да. — Свиридов отставил стакан. — Человек нам годами не давался, а отмыл его собственный вербовщик, пригласив в Черную Кость. Ну, условно. — Он буднично потер ладони, как перед работой. — Идти надо сейчас, пока он не наделал глупостей и пока Кость не прислала к нему нового Смалова. Вы со мной, раз напросились.

— А моя задача? — спросил Норов.

— А вы, голубчик, займитесь Зверем. — Свиридов уже поднимался, снимая кофту. — Легенду про то, как черный Зверь Пламенева заслонял наши посты, надо начинать сеять в ближайшее время. Возьмите тех, кто был рядом, пройдитесь по показаниям, задайте людям правильные вопросы. Думаю, вам не надо лишний раз объяснять.

Норов кивнул. А через пять минут мы со Свиридовым уже шли по коридорам к кабинету коменданта, и по дороге он рассказывал мне что-то легкое про здешний чай и про то, где на Стене брать воду, от которой он не отдает железом. Как будто мы шли в гости, а не ломать человеку картину мира.

До кабинета коменданта не дошли ровно один поворот.

Они стояли у развилки коридоров, и по тому, как стояли, было ясно, что ждут уже некоторое время. Наташа увидела меня, шагнула навстречу и остановилась на полушаге, зацепившись взглядом за плечо.

— Как ты? — сказала с придыханием.

— Живой и почти целый, — ответил я. — Честно.

Миша осмотрел меня с ног до головы, задержался на левой руке и молча кивнул своим выводам. Артем открыл было рот, уже набрав воздуха на десяток вопросов разом, покосился на Свиридова за моим плечом и воздух выпустил. Вышло у него это до того наглядно, что Свиридов вежливо улыбнулся.

— Потом все расскажу, — пообещал я. — Но сейчас есть дело, которое не ждет.

— У тебя теперь все дела такие, — сказал Артем.

Без обиды сказал, и это меня как-то неожиданно укололо.

Наташа не сказала ничего. Она еще раз посмотрела на распоротое плечо, потом мне в глаза, кивнула и отступила, освобождая дорогу. Этот кивок мне предстояло отрабатывать вечером, и мы оба это знали.

— Час, — сказал я ей. — Самое большее два. И я ваш.

Мы пошли дальше, и я спиной чувствовал, как они стоят и смотрят нам вслед. Свиридов какое-то время шагал молча, потом задумчиво заметил в пространство:

— Хорошие у вас люди.

Я не ответил. Об этом буду думать после, когда закончится этот очень длинный день. Если он вообще собирался заканчиваться.

Кабинет коменданта я знал уже как будто наизусть. Морозов встретил нас, стоя за столом, при полном мундире, несмотря на технически поздний час. Похоже, визита он не понимал.

— Господа, — сказал он сухо, — чем обязан в такой час?

— Сейчас объясню, — пообещал Свиридов, прикрыл за собой дверь и мягко, по-домашнему, повернул ключ.

А потом кабинет накрыло.

Аура поднялась из него сразу и заполнила все без края. Эфирная Сфера шести Кругов, в полную силу, ничем больше не прикрытая. Воздух в кабинете отяжелел, пламя в лампе притухло. Мой Дух подобрался сам, без команды, как подбирается зверь при виде зверя крупнее.

Но это не было настолько мощно, чтобы я потерял возможность мыслить и анализировать. По чистому запасу я, скорее всего, уже мог мериться со Сферой Пятых Кругов. Но до того, что стояло сейчас посреди кабинета, мне было еще далеко.

Морозова же попросту вдавило в кресло. Он сел, явно не заметив, что садится, задел локтем чернильницу и не заметил и этого. Смотрел на Свиридова снизу вверх, белый, как его собственные бумаги.

Что такое Сфера, комендант Седьмого Круга понимал не хуже моего. И понимал, что Сферы не служат в штабах вторыми рядами просто так.

— Вы… — начал он.

— Одну минуту, — перебил его, потому что первым по нашему уговору шел я. — Сначала один вопрос, Александр Семенович. Когда вы принимали помощь Смалова от его, скажем так, круга друзей, вы знали, кому он на самом деле служит?

Морозов перевел взгляд на меня. Он честно попытался удержать лицо, и это у него почти получилось, только пальцы на подлокотнике выдавали его под давлением Сферы.

— Не понимаю, о чем вы, — сказал он ровно.

— О Черной Кости, — сказал я.