Он повернул голову и посмотрел на меня спокойно, как смотрел всегда, когда считал вопрос лишним. Но связь я держал открытой, и по ней пришло, неохотно, кусками.

Стреляли. В него тоже стреляли. Он в драку не лез, вертелся, отвлекал противника от других постов и ждал. Когда ворон (вроде бы образ летающего старшего я считал из сознания Вирра правильно) взял мясо Смалова и стало ясно, что дело сделано, он побежал. Петлял, как петляет заяц, лишь бы не попасть под атаки пушек. Его не достали. Почти.

Я стоял и молчал. Внутри поднималось что-то тяжелое, и я дал ему подняться и осесть, потому что кричать тут было не на кого. Он сказал мне, что все целы. По его разумению, наверное, так и было. Живой, на ногах. А подпалины он, похоже, попросту не считал чем-то серьезным.

— Больно?

Пришло короткое, с оттенком удивления: «Заживет». И следом уже теплее: «Ты хуже».

— Я хуже, — согласился с ним. — Ладно. Что вышло, то вышло. Переигрывать поздно.

Идеально не получилось. Получилось как получилось: с пальбой по своим, с петлями под пушками, с дырами в его шкуре. Но Смалов был мертв той смертью, какую я ему назначил, Агата ушла, Вирр стоял рядом на своих четырех. С этим уже можно было работать.

А пока у меня оставалось дело на дне.

Второй нырок дался не в пример легче первого. Вода все так же обжигала, но теперь у меня был полный Столп и Уста, тянувшие Дух даже сквозь толщу, и темнота внизу больше не была стеной. Я шел по памяти туда, где остывал волк.

Секира нашлась сразу. Она лежала у его передней лапы, одним лезвием в ил, и родная тяжесть рукояти легла в ладонь, как рукопожатие старого друга. Я выдернул ее из ила, повел восприятие кругом, по дну.

Броню разметало по всему полю боя. Наплечник отыскался в двадцати шагах, наручи вместе, застежка к застежке, будто их аккуратно сняли, в сорока метрах в сторону. Нагрудник впечатало в ил у самой туши и так далее.

Я собирал части одну за другой, стягивая телекинезом в общую кучу, и составлял про себя полный комплект. Двух пластин с бедра не было нигде. Я прошел дно широкими кругами два раза — нет. Ну нет и нет. Видимо, унесло течением в трещины, куда уходила сама вода этого моря. Туда я не полез бы и здоровым.

Спинную пластину нашел последней и на самом деле лучше бы не находил. Волк прошелся по ней когтями в самый первый раз, когда я схватил его, чтобы утащить в воду, и от пластины осталась смятая жесть с четырьмя сквозными полосами.

Она свое отработала. Не будь ее, полосы эти красовались бы у меня в хребте. Но теперь это только на переплавку.

Осталась туша. Я обошел волка еще раз, мертвого и огромного. При жизни он был быстрее и сильнее всего, с чем мне довелось столкнуться на этой земле, кроме черепахи. Теперь он лежал на боку, и вместо глаза, который я выбил, в глазнице чернела дыра.

Вес телекинез взял, но с очень большой натяжкой, и пришлось хвататься самому. Благо разорванная трапеция захвату не мешала, как и тянуть наверх, в том числе взрывами. Повредить шкуру я не боялся.

У поверхности стало проще, потому что Вирр уже ждал. Он вцепился зубами в загривок и потянул, упираясь всеми лапами в край, а я толкал снизу и сбоку. Льдина затрещала, но выдержала, и в две силы мы выволокли волка из воды.

Он лег на льдину и занял ее почти всю. С него текло, и вода замерзала на шкуре сосульками еще до того, как успевала стечь.

— Он твой, — сказал Вирру.

Вирр посмотрел на тушу, потом на меня, и по связи пришел вопрос, простой, как он сам: «Весь?»

— Весь. Камень я уже забрал, остальное твое. Мясо высшего Зверя. Расти, становись большой и такой же сильный, а лучше еще сильнее.

Он коротко ткнулся носом в тушу, примерился, разорвал в несколько приемов шкуру на брюхе и начал деловито и спокойно есть. А я сел на дальний край льдины, спиной к этому делу, лицом к серому небу, и позволил себе еще немного просто подышать.

Возвращаться на Стену следовало с готовыми ответами, а ответы у меня пока были не на все. Раны и разбитая броня объяснялись просто — боем со Зверем. Тут можно было ничего не придумывать даже.

Правда, в высшего никто не поверил бы, но высший в любом случае в моей легенде был лишним. Так что просто старший. Подрал, но не убил. Такое никому не покажется странным.

А вот прорыв не объяснялся ничем.

На черепахе все мои скачки списывались на нее саму. Уникальная атмосфера Демона, немыслимая плотность Духа, месяцы в этом котле. Там в мой рост верили, потому что рядом росли все не менее ударными темпами.

Здесь же вокруг лежала земля Зверей. Дух плотнее обычного, да, но не настолько, чтобы Маг Пятого Круга за одну ночь шагнул на Шестой.

Маги вообще так не умели, если по-честному. В большинстве случаев Маг должен был копить годами, тянуть через Круги по капле. Значит, любой, кто увидит во мне Шестой Круг, задаст вопрос, на который у меня не было ответа.

Я посидел с этим, вертя так и эдак. А потом мысль повернулась другой стороной, и я чуть не рассмеялся вслух. А кто сказал, что во мне вообще должны увидеть Шестой?

Маги ведь судили о чужом уровне не так, как я. Я видел Дух напрямую: объем, плотность, ход, благодаря Дару духовного зрения и Оку. Маги слушали резонанс Кругов, считывали внешний рисунок и только его, если не изучали ситуацию изнутри.

Мой рисунок создавало Кольцо. Этой ночью, на прорыве, я расщепил его до шести отдельных «колечек» уже просто по привычке, как расщеплял на каждой новой Чаре, и контуров стало шесть. Я даже не особо на этом внимание акцентировал.

Но обязательным это совсем не было. Больше того, для Кольца такое состояние расщепленности было противоестественным, как и для Столпа. Кольцо хотело быть цельным.

Каждый лишний контур приходилось держать, и держался он не бесплатно. Тонкая струйка Духа уходила на это постоянно, день и ночь. Я привык к этой утечке настолько, что перестал ее слышать, но это не значило, что ее не было.

Улегся поудобнее, закрыл глаза и сосредоточился.

Шесть контуров вращались вокруг пустого центра, где когда-то жила искра, и держались на двух узлах, Ладе и Леле. Работа оказалась обратной той, что я делал на прорывах.

Я оперся на узлы, придержал один из контуров Духом и начал сплющивать его в соседний — очень медленно. Контур сопротивлялся первые минуты, по инерции видимо, а потом будто вспомнил, что никогда и не хотел жить отдельными частями и просто пошел сам: виток лег на виток уже без моей помощи.

Только что их было два, а потом остался один, и в груди стало чуть тише. Я открыл глаза. По ощущению прошло часа два. Вирр за моей спиной все еще ел, но уже без спешки, вдумчиво.

Теперь у меня снова было пять контуров через Ладу и Лелю. Ровный рисунок Пятого Круга. Для того, кто не будет всматриваться пристально, что точно успею это понять, я остался тем же, кем был вчера утром.

Правда, расщепить Кольцо заново, просто пожелав, уже не получилось бы: на это движение нужен напор, который дает только прорыв или чужой Дух чудовищной силы. Камень старшего, самое меньшее.

Но меня это, пожалуй, устраивало. Сила осталась при мне целиком, сменилась только вывеска. А вывеска мне сейчас была нужна старая.

Вообще, даже Сферы вряд ли теперь что-то разберут. Мой запас подрос до их порядка, до Сфер пяти и шести Кругов, чужую силу, сравнимую с собственной, читать тяжело должно быть даже им.

Я поднялся, снова используя Дух, и собрал обломки брони. Телекинез слепил их в плотный ком, острыми краями друг к другу, и ком повис за моей спиной, как вещевой мешок без лямок.

— Потом доешь, — сказал Вирру. — Пора.

Он оторвал от туши последний кус размером с меня, взял его в зубы и поднялся в воздух первым. Я пошел следом, но невысоко и небыстро, экономя Дух.

Лес встал на горизонте серо-зеленой стеной. Стометровые вечные стволы, вросшие в мерзлоту, между которыми терялся даже Вирр. Где-то там, в этой чаще, уже не первый час сидела Агата, и это было последнее, что мне следовало закрыть до возвращения к людям.

Мы снизились над опушкой, и я остановил Вирра над первыми деревьями.

— Дальше я один, — сказал ему. — Тебя после сегодняшнего к Стене подпускать нельзя вовсе, даже краем. Останься тут. И попробуй ее позвать. Через меня.

После того как Агата сумела перекинуть на меня зов, я был более чем уверен, что подобное возможно. Вирр опустился на снег между стволами, лег и открыл связь шире обычного.

По ней пошло его глубокое и теплое чувство — зов, которым он звал свою родню. Я теперь нес этот зов в себе, как огонь в ладонях, стараясь не расплескать и ничего не добавить от себя.

Лес со стороны Стены стоял тихий, простреленный косым светом. Кроны смыкались где-то в сотне метров над головой. Пахло смолой и снегом. Между корней он лежал нетронутый, слежавшийся, и только раз мне попалась аккуратная строчка следов, петлявшая от ствола к стволу. Какой-то зверек типа зайца, только, судя по длине шага, размером с волкодава.

Агата нашлась примерно в получасе бега от Стены, под корнями сосны. Время вымыло под ними пещерку, снег занавесил вход, и я прошел бы мимо, если бы из-под белой занавеси не посмотрели на меня два темно-красных глаза. Зов Вирра сработал.

— Выходи, все закончилось.

Она не двинулась. Тогда я перестал говорить и просто дал зову Вирра пройти сквозь себя в полную силу.

Снег осыпался. Агата вышла из-под корней боком, на четвереньках, по-звериному, готовая сорваться в бегство, и выпрямилась лишь в трех шагах от меня. На коже ни следа. Что-то во мне, сжатое со вчерашнего утра, наконец разжалось.

Много часов в снежной яме в примерно минус пятьдесят пять. Обычный человек на ее месте был бы давно мертв, но как же было сложно поверить, что она не обычный человек, ведь Духа в ней по-прежнему не было ни капли.

Она стояла ровно и смотрела на меня долго, изучающе, потом мимо меня туда, где остался Вирр, и по связи, через него, пришло ее короткое и вопросительное, с картинкой ворона и грохота: «Все?»

— Все, — сказал я. — Ты справилась. Вы оба справились.

Обратно мы шли вдвоем, и она держалась чуть позади и сбоку, как держался бы осторожный зверь. Потом перетекла к Вирру и встала у его плеча, маленькая рядом с этой черной горой. Зато дальше говорить можно было уже с обоими.

— Теперь слушайте. Уходите. Далеко, насколько сможете. К Стене не подходите вовсе. Ни за едой, ни за мной. Тебя, брат, там теперь ждут с пушками. Охота наша тоже кончилась. Пока. Ходим врозь, каждый своей стороной, и ждите, когда позову сам.

Вирр выслушал молча. По связи прошло глухое, тяжелое, как он сам, несогласие, и следом, поверх него, принятие. Он коротко, без нежностей ткнулся лбом мне в здоровое плечо, забрал недоеденный кусок волчатины, развернулся и пошел в глубину леса, не оглядываясь. Агата скользнула за ним тенью и пропала между стволами.

Я постоял, пока связь не истончилась до нитки. Вирр быстро набрал скорость — Агата, похоже, заскочила ему на спину. Потом развернулся к Стене.

Оставалось последнее и самое мутное. Узнать, чем на самом деле кончилась история Смалова с точки зрения людей.

* * *

Стена выросла из тайги привычной серой громадой, и я пошел вверх вдоль ее тела, набирая высоту широкой спиралью, чтобы меня успели рассмотреть с постов. Возвращаться к людям после такой отлучки следовало медленно и открыто. Мешок из брони и секиру я на всякий случай держал перед собой, а не за спиной.

На гребень ступил у ближней площадки и дальше пошел по правилам: до клети пешком и потом вниз. В клети нас ехало шестеро. Пятеро смотрели на меня.

Разговор начался еще до нижнего яруса. Немолодой защитник с перевязанной кистью глядел на мой распоротый поддоспешник и плечо, на бурое по краям, и наконец сказал в пол, но громко:

— А тварь-то ваша, господин Пламенев, вон чего. Смалова с вороном на пару порвала. Люди видели.

— Видели, — поддержал второй, помоложе, уже мне в лицо. — С соседнего с моим поста видели, как ваша черная зверюга его держала. Что скажете?

Сказать мне было что. Но говорить это следовало в любом случае не здесь.

— Скажу, — ответил я. — Когда буду знать столько же, сколько вы. Я только с земель.

— Удобно так просто обрехиваться, — процедил первый.

Я промолчал. Клеть ползла вниз, тросы гудели, а пятеро молчали так, что эта тишина казалась разговором. Спорить с людьми, которые своими глазами видели черного зверя над телом их товарища, было пустой затеей. Тут нужны не мои слова. Тут нужна стройная история, поданная теми, кому верят, и подать ее следовало быстрее, чем гарнизон утвердится в своей.

А для этого мне нужен был человек, с которым можно откровенно поговорить о произошедшем и который имел в Улье достаточный вес, чтобы помочь с этим делом.

Клеть встала. Я вышел первым, кивнув пятерым, которые не кивнули в ответ, и пошел вглубь Улья, к офицерским отсекам. Норов был младшим офицером при штабе и жил один. Туда я и направился, неся свой железный ком перед собой.

Дверь Норов открыл раньше, чем я успел постучать второй раз. Видимо, услышал меня еще с лестницы. А может, и почувствовал.

— Заходите. — он закрыл за мной дверь, задвинул щеколду и оглядел меня с головы до ног, без спешки. — Что с вами произошло? Садитесь, пока не упали.

Комната у него оказалась ровно такая же, как у нас с Наташей, только кровать была одноместной: койка, стол, табурет, печная труба через угол. На столе лежали бумаги ровной стопкой и карта гребня, прижатая кружкой.

Ни одной личной вещи, хоть обыщись. Я опустил свой ком железа у двери и сел на табурет. Спина отозвалась всеми порезами разом, и сидеть пришлось чуть боком, вполоборота к печной трубе. От нее хотя бы шло тепло.

— Рассказывайте, что тут у вас, — сказал я. — Мне уже в клети объяснили, что «моя тварь порвала Смалова». Хотелось бы подробностей.

— Подробностей? — Норов сел напротив на койку, уперся локтями в колени. — Извольте. Несколько часов назад старший Зверь, ворон, вышел к посту, на котором дежурил Смалов. Похоже, преследовал вашего волка. Пушки взяли цель загодя, но он был слишком быстрым, и снять его на подходе не успели. Положили, уже когда он начал кружить над гребнем. В его пасти, горле и частично желудке обнаружились останки Смалова.

Он говорил без выражения, как читают сводку, и смотрел при этом мне в переносицу.

— Это факты. Дальше начинаются показания. Одни говорят, волк Смалова и рвал, на пару с вороном. Другие — что он с вороном за тело дрался. Третьи вообще ничего не поняли, но стреляли по обоим. Комендант уже подписал представление о признании вашего Зверя опасным. Гарнизон гудит, как самый настоящей улей.

— А что считаете вы? — спросил я, глядя на его довольно спокойное лицо.

— Я знаю, что Зверь, который прошел с вами столько, сколько прошел ваш, не сходит с ума за одну ночь. Так не бывает. Вы это знаете, и я это знаю. Поэтому рассказывайте мне все. С самого начала и ничего не пропуская.

Я и собирался рассказать все. Почти все.

— Началось со слежки. За мной ходил хвост. Аккуратный, грамотный, я его долго не мог взять. Взял Вирр. Учуял и провел по следу. А потом дал мне понять, что этот человек пахнет так же, как пахли те, кого мы резали на черепахе. Черная Кость. Он их запах запомнил очень четко.

— Кто был хвостом?

— Понятия не имею. Какой-то рядовой боец. Его не получилось взять живым, он взорвал свой Дух и убил себя на месте.

— Та-ак. — Он потер лицо ладонью. — Дальше.

— Дальше было вот что… — Я рассказал про подмигивание Смалова.

— И вы, разумеется, не пошли с этим ко мне, — нахмурился Норов.

— Нет. Я его выкрал.

Он молчал, наверное, секунды.

— Выкрали, — повторил он наконец. — Офицера гарнизона. С поста.

— Да. Вырубил, унес за Стену и допросил. — Про то, как именно развязывал ему язык, я рассказал тоже. — Вирр определил в нем Кость, так что я не церемонился. Он подтвердил все. И Кость, и свои задачи от нее. И то, что он завербовал Морозова. Правда, не от лица Кости. Смалов представился частью некой коалиции неравнодушных аристократов, пообещал помощь и поддержку. Морозов согласился, опасаясь меня и моих претензий на пост коменданта. Но Смалов прямо сказал: узнай комендант про Кость, он бы не согласился никогда.

— Это он вам сказал под ножом. Цена таким словам известная.

— Под ножом врут, чтобы спастись, — сказал я. — А эта правда его топила. Ему выгоднее было вымазать Морозова черным как можно гуще, чтобы хоть как-то выкрутиться. Нет, я считаю, что Смалов не врал.

Норов подумал и неохотно качнул головой. Согласился.

— Дальше? Смалов у вас в руках, поет. Почему он в итоге в желудке у ворона?

— Потому что я не придумал, как притащить его обратно, не спугнув других агентов, иначе Кость узнает, что их человека взяли. Значит, узнает, что его раскололи, что мы добрались до Морозова и до всего их хозяйства здесь. Может быть, на операцию в декабре это и не повлияло бы напрямую, но я не мог так рисковать за полтора месяца до того, ради чего мы все сюда съехались. А вот мертвый Смалов, погибший сравнительно естественно, уже никого напрячь не должен. Зверь сожрал офицера у Стены. Север. Бывает.

— И вы решили это… устроить.

— Я выследил ворона в землях. — Здесь начиналась та часть, которую правдой не назовешь, но иначе было нельзя. — Только, когда мы с Вирром его нашли, он уже дрался. С другим старшим, с волком. Не поделили что-то, добычу или землю — кто знает. Но когда мы появились, они вдвоем обозлились на нас и погнались. Тащить обоих к Стене было нельзя, слишком большой риск. Поэтому Вирр увел ворона к Стене, с телом. А волка пришлось уводить мне.

Я повел здоровым плечом, показывая на второе, на распоротый поддоспешник и на все остальное.

— Пришлось очень тяжело.

Норов посмотрел на мое плечо долгим взглядом. Что он там читал, я знать не мог, но читал он внимательно.

— Старший волк, — сказал он. — Один на один. И вы сидите у меня в комнате как ни в чем не бывало.

— Далеко не «как не бывало», если это утешает.

— Не утешает. — Он встал, прошел два шага до стола, обратно. Комната для его шагов была маловата. — Ладно. Теперь мои вопросы, Пламенев, и вы на них ответите. Почему я узнаю про Смалова сейчас, а не в ту же ночь, когда он вам подмигнул?

Ответ у меня был готов давно: еще до того, как я полетел к Стене. И он был чистой правдой.

— Потому что у меня было просто подмигивание, — сказал я. — Одно. Офицер моргнул мне в коридоре. Придите вы с таким к своим, что бы вам сказали? Рисковать всей операцией, трогать офицера гарнизона, на основании того, что молодому Пламеневу что-то показалось в полутемном коридоре?

Норов открыл рот. Закрыл. Было почти слышно, как он проговаривает мой довод про себя.

— Да, это не выглядело бы как повод, — признал он. — Вынужден согласиться. Второй вопрос. Почему дальше самовольничали? Хорошо, доклада не было. Но между докладом и похищением офицера лежит, знаете ли, некоторое расстояние.

— По той же причине. Я знал, что допрос вы не разрешите. Слишком рискованно, слишком мало оснований, и с вашей стороны это было бы правильно. Но бездействовать я больше не мог — чуйка прямо вопила, что тут что-то не так. Я выбрал сделать и отвечать за последствия, чем не сделать и ждать последствий.

— Ладно, тут вы тоже правы, — сказал Норов, помолчав. — Ни на что подобное мы бы не дали санкции.

Он сказал это просто, без игры, и мне это в нем, пожалуй, нравилось. Человеку, который сказал бы «надо было прийти, я бы придумал», я бы дальше верил с большим трудом.

— Последнее. — Норов остановился напротив. — Самая тонкая часть. Подвести Зверя с телом к Стене, под пушки, на глазах у постов, так, чтобы вышло похоже на правду… Ювелирная работа. И вы отдали ее Зверю, а сами улетели драться с волком. Почему не наоборот? Почему не вы?

— Потому что наоборот Вирр бы не выжил. — Я сказал это тяжелее, чем хотел. — Волк был старшим, и старшим сильным. Вирр против него не выстоял бы. А против ворона у Стены ему и не надо было стоять, лишь уворачиваться, не подставляться под залп. Тонкая часть, грубая часть — это рассуждения с теплого табурета. Я смотрел на то, кто из нас двоих в каком месте останется жив.

Вот тут все было правдой.

Норов стоял и смотрел на меня сверху, и я видел, как злость в нем доспаривает с простым расчетом и проигрывает. Наконец он длинно, всей грудью вздохнул, махнул рукой и сказал:

— Черт с ним. Сделано так сделано. Разгребать все равно уже последствия. Тогда к делу. Думать надо, что со всем этим хозяйством делать дальше. И в первую очередь, что делать с Морозовым. Осознанно, нет, но по букве закона он — предатель.

— С Морозовым подождет, — покачал я головой. — Сначала другое. Обвинения против Вирра. С ними надо что-то сделать.

Норов посмотрел на меня, как на человека, который посреди пожара спрашивает про сгоревшую занавеску.

— Это как раз проще простого, — сказал он. — И решается без вас, вернее, одним вашим словом. Вы заявляете, что Зверь вышел из-под контроля. Разводите руками, поддерживаете операцию по его поимке. Ловить, как понимаю, будет некого?

— Некого, — скрипнул я зубами. — Я отослал его, как только увидел на нем следы от пушек. Далеко. Его не найдут, хоть весь гарнизон на поиски поднимите.

— Ну вот видите. — Он даже слегка оживился. — Зверя нет, ловить некого, и операция тихо умрет. Вам это подмочит репутацию, спорить не буду. Не удержал тварь, вырастил людоеда — всякое скажут. Неприятно. Но глобально это не стоит ничего. Так что тут ничего сложного.

— Нет.