Под слоем меха и кожи ходила упругая ребристая труба. Дыхательное горло. Оно было толще моей ноги, оно билось и дергалось, и я сжал его обеими руками, всем каркасом Столпа, всем, что оставалось в резерве.

Волк взбесился.

Он замотал головой, всей громадной шеей, и меня замотало на ней так, что хруст послышался уже в моей собственной шее. Задняя лапа дотянулась и заскребла по по ногам, по пояснице, вспарывая поддоспешник и то, что под ним.

Но толкаться в воде ему было не от чего. Удары выходили смазанные, вполсилы, скребущие. Наверху любой из них перерубил бы меня пополам. Здесь они всего лишь резали меня.

А я сжимал.

Труба под пальцами сплющилась, захрустела рубцами и, наконец, подалась. Я довернул хват, рванул на разрыв, в противоход, правой к себе и левой от себя, и дыхательное горло лопнуло надвое у меня в руках. В ладони под шкурой толкнуло чужим воздухом — горячим, живым.

Дальше держаться стало нечем и незачем.

Меня сорвало с его шеи очередным рывком, и я повис в шуге, полуслепой от боли, с левой рукой-плетью. Столп внутри отзывался уже с самого донышка. Но это было не важно. Оставалось смотреть.

Шея под челюстью начала раздуваться. За десяток ударов сердца она стала толще едва ли не вдвое, тугая, налитая, и опухоль поползла дальше, на морду и на грудь, подушками поднимая шкуру. Из пасти и из ноздрей пошли крупные, розовые пузыри, потом густо-красные. Они вырывались гроздьями при каждой судороге и уходили вверх, к разлому.

Глаза налились кровью и выперли из орбит. Он еще бился, лапы еще гребли, но каждый гребок выходил слабее прежнего, и скоро вся гора мышц и стихии просто обмякла, повисла в воде и начала заваливаться набок.

Свет его Духа менялся вместе с телом. Огромное холодное зарево, которое я почуял с тайги через всю даль, тускнело. Я висел напротив и смотрел, как умирает высший Зверь.

Порог Демона. Сила, для которой на Стене придумана отдельная, черная тревога, при которой прощаются с жизнью заранее. И вся эта сила умирала сейчас от разорванного горла точно так же, как умер бы от того же самого обычный дворовый пес.

Чем же тогда была эта сила, если ее можно так просто уничтожить? Что же, ответ пусть ищут книжники. А у меня уже кончался воздух.

Убедившись, что волк больше не двигается, я развернулся в шуге и пошел вверх, к серому пятну разлома, а тварь подо мной медленно уходила в темноту, на дно.

Взрывы выходили уже совсем слабые, каждый третий гас, едва родившись, и последние метры я просто греб одной рукой и двумя ногами сквозь шугу, успевшую схватиться у поверхности в плотную корку. Голова пробила ее с хрустом. Воздух ворвался в грудь такой ледяной, что после первого вдоха я скорее выкашлял, чем выдохнул.

Разлом вокруг ходил ходуном. Я выцепил взглядом ближнюю широкую льдину с пологим краем и выволок себя на нее по локоть, потом по грудь, по пояс, сдирая с кромки пласты намерзшей каши. Ноги вытащил уже почти чужими.

Развалился на спине.

Поле нашего боя лежало вокруг, докуда хватало глаз, хотя сам бой и происходил под водой. Разлом дымился паром на сотни шагов, глыбы в нем еще толкались, скрипели и оседали.

Я лежал, дышал рвано, мелко и слушал собственное сердце. Оно билось часто и тонко. Столп внутри отзывался пустотой: где раньше стояло море Духа, теперь плескалось на самом дне.

Подо мной тем временем расползалось тепло.

Единственное тепло на всей этой льдине, и было оно моей кровью. Она выходила из спины, ног и разорванного плеча, копилась под лопатками лужей и дымилась на морозе. Печати Духа, которые я ставил под водой, держались через одну: на них попросту перестало хватать концентрации.

Прижечь. Теперь ведь можно было их прижечь.

Мысль пришла с позорным опозданием, я ведь уже минуту как вылез из воды. Вызвал пламя — оно родилось сразу, родное, такое долгожданное, и я повел его по ранам. Затрещало, запахло паленым мясом.

Но помогло лишь наполовину.

Мелкие порезы действительно схватились коркой и замолчали. Но глубокие продолжали жить своей жизнью. Над ними стоял пар, розовый от кровяной взвеси, и его тут же рвало ветром.

Плечо, разорванное клыком и добитое моим же взрывом, пламя и вовсе отказывалось брать. Борозды на пояснице и ногах, оставленные задними лапами, когда закрывать спину было уже нечем, вели себя немногим лучше: сверху корка, а в глубине остались толчки крови.

Но в конце концов огонь осел. И пришел холод.

Мокрый поддоспешник на морозе градусов под сорок быстро схватился коробом прямо на теле. Волосы смерзлись в ледяную шапку. Сапоги, полные воды, замерзли изнутри, и пальцы ног я уже скорее помнил, чем чувствовал. Ветер с моря шел сплошной, без порывов, и каждую минуту выжимал из меня столько тепла, сколько тело успевало родить за три.

Тело Практика держало многое. Но лишь когда во мне теплился Дух и тепло было из чего гнать. Теперь гнать было почти неоткуда. Дрожь началась крупная, волнами, и я знал, чем такая дрожь кончается: сначала она уйдет, потом захочется спать…

Помощи ждать неоткуда.

До Стены десятки километров. Вирр при всем желании появится нескоро. А в Улье обо мне есть строка в журнале дежурного: выход за Стену в свободные часы, время такое-то, и подпись. Я вдруг очень ясно представил себе эту строку.

Если я останусь на льдине, она так и будет последним, что я вспомню. Умер не от когтей и клыков Зверя, а банально замерзнув. Отчасти, суровая реальность севера, но это так отчаянно обидно!

Нужно было что-то сделать. И для начала нужно подумать.

Тепла нет, Духа нет, идти в мокром против ветра десятки километров я не мог — это был идиотизм. Пламя? Пламя ест Дух, а Дух вычерпан до дна. Костер? Из чего, изо льда? Я попробовал сесть — получилось с третьего раза, но толку от сидения вышло чуть: ветер стал доставать еще и грудь.

Что у меня вообще было? Я перебрал все, что имел, медленно, по пальцам, потому что мысли уже начинали вязнуть.

Есть руки и ноги. Вернее, рука. Есть секира подо льдом. Есть броня и мертвая тварь на дне. И в голове у мертвой твари есть Камень. Высший Камень, полный Духа невероятной мощи.

Я лежал и пару ударов сердца просто смотрел в серое небо.

Туда. Обратно в воду, из которой я выполз на зубах. Вниз, на дно, к трупу, в темноту, на остатках дыхания и без остатка сил. Тело на одну эту мысль ответило тошнотой. Но, как бы странно это ни было, в воде мне должно было стать потеплее. И в любом случае я бы не пережил бездействия.

Коротко и грязно выругался вслух. Голос сел до хрипа. Потом перекатился к краю льдины, продышался, как перед тем, первым нырком, и ушел вниз головой.

Вода второй раз действительно показалась почти теплой. Дурной знак, на самом деле, но я отогнал посторонние мысли и потянулся Духом ко льду неподалеку, где под нижней кромкой торчала моя секира.

Она вышла изо льда со скрежетом. Я подтянул ее телекинезом, перехватил рукоять правой, и секира повезла меня на дно.

Железо тянуло вниз охотно, так что мне оставалось лишь править. Свет разлома над головой съежился в мутное пятно, пятно — в точку.

Дальше пошла полная чернота, какой под открытым небом в природе попросту нет. В черноте остатком своего Духа светился волк. И в его голове горел Камень. Даже сквозь череп свет его стоял ясный, густой, цвета темного меда. Я правил на этот свет.

Дно встретило илом и камнями.

Метров пятьдесят глубины, прикинул я по давлению в ушах. Туша лежала на боку, огромная и смирная. Пасть приоткрыта. Выпученные глаза смотрели сквозь меня.

Череп у высшего Зверя был толще крепостной кладки. Рубить его секирой на дне моря, без размаха, без опоры, на последнем дыхании, я мог бы до собственной смерти. Но ворота внутрь имелись, и я их уже видел: глазницы.

Я уперся коленями в скулу, примерился и вбил кулак в выпученный глаз. Тот подался внутрь. Я протолкнул руку следом, по запястье, по локоть, в тесную, горячую глубину, стараясь думать о ней как о печной трубе, которую чистят вслепую.

Пальцы уперлись в кость. Задняя стенка глазницы, тонкая по сравнению со сводом черепа, но для руки все равно глухая. На нее у меня был припасен последний взрыв.

Я слепил его на кулаке, крохотный, тусклый, и выпустил в упор. Через руку тряхнуло. Стенка треснула и провалилась вовнутрь. Дальше рука не доставала, и я достал Духом.

Телекинез обхватил Камень там, в середине мозга, качнул, оторвал от того, что его держало, и повел к моей ладони. Я сжал на нем пальцы и, придерживая Духом, потянул наружу.

Вскоре на моей ладони оказался Камень высшего Зверя. С мою голову размером, темно-медовый, немного ребристый, с тремя острыми гранями.

Дух в нем ходил медленными тягучими волнами, но просто держать его в ладони было как стоять у закрытой печи: жар чуешь, а взять его так, через стенку, не можешь. Плотность его была не по моим зубам.

Глотать? Дробить эту глыбу и глотать по куску, как я глотал Камни средних? На такую работу ушел бы час, а часа у меня в запасе не было. Да и сил, чтобы всплывать с ним вместе, уже тоже не было.

Зато у меня была память о лисе.

Старом мильском лисе и старом мильском трюке, которым я тогда прятал добычу от Топтыгиных. Камень, спрятанный в собственную рану. По идее, при прямом контакте с кровью поглощение должно пойти, хотя и не так быстро, как при проглатывании.

Я примерился острой гранью к разорванному плечу, к яме, которую оставили клык и мой собственный взрыв, стиснул зубы и вдавил.

Боль была ослепительной. Я, кажется, даже заорал, судя по пузырькам воздуха. Но потом сквозь боль пошло тепло. Дух высшего Камня потек в рану сам, без моего участия. Плотный и тяжелый, он расходился от плеча по всему телу, и пустой Столп начал глухо и жадно отзываться, впервые за все это время.

Я прижал Камень в ране правой рукой и пустил получаемый Дух на то, чтобы выбраться на поверхность, бросив пока секиру на дне. Подъем запомнил кусками, то и дело отключаясь от боли. Но Дух высшего Зверя будил меня и давал новые силы, так что я не захлебнулся.

Однако легкие к концу уже откровенно жгло. В глазах поплыли рыжие пятна, на середине подъема начавшие сливаться в сплошную пелену. Я шел через нее наугад, по памяти тела, вверх и только вверх, и считал взрывы под ступнями, чтобы держаться в сознании хоть чем-то.

Свет разлома вырос из точки в пятно, из пятна в серую прорубь, и я вломился в шугу уже на чистом упрямстве, выдохнув остаток воздуха где-то за метр до поверхности.

На льдину выполз со второй попытки. Первая сорвалась вместе с пластом снега под ладонью.

Лежать. Дышать. В глазах плыло уже все небо целиком, кровь снова стучала в разорванном плече. Но теперь у меня был Камень.

Жидкий для меня нынешнего Дух средних Камней приходилось загонять в Столп, и почти весь их объем сгорал при этом, оставляя мне крохи. Именно поэтому средний Камень давал мне лишь около полупроцента от прогресса до четвертой Чары.

Этот Дух шел в Столп сам и ложился там плотно. Быстро стало понятно, что от него смогу взять больше половины. А больше половины такого Камня означало дорогу до четвертой Чары целиком, и еще с запасом.

Но сначала, впрочем, я потратился на другое.

Часть чужого Духа перехватил и развел по телу: залатал сосуды в глубине борозд уже намертво, согрел нутро, подлил сил столько, чтобы дрожь отпустила и руки начали слушаться. Сердце вернулось с частого тонкого боя к обычному ритму.

На большее тратить это богатство было жалко до злости. Я прислушался к телу. Смерть от кровопотери и холода мне больше не грозила, остальное вытерплю.

Улегся поудобнее, обнял вросший в плечо Камень здоровой рукой и закрыл глаза. Весь остальной Дух, всю эту медовую реку я развернул внутрь, к Столпу, на прорыв.

Дух Камня входил через плечо сплошным током, и Столп, еще недавно пустой до звона, наполнялся на глазах. Стенки его гудели от напора. Я направлял поток вдоль оси, виток за витком, уплотнял, укладывал, и очень скоро в полный рост встал вопрос: куда открывать дверь.

Чар на Столпе ждало своей очереди еще четыре. Я перебрал их коротко и решил почти сразу, потому что ответ, кажется, созрел во мне раньше самого вопроса.

Уста. Чара в горле. Отчасти это было даже символично, если вспомнить, как я только что убил волка. Но конечно, в первую очередь я выбрал ее не поэтому.

У каждой Чары было свое особое свойство: Чело подняло мое восприятие Духа, Живот дал контроль над энергией, Ярло — силу тела. А Уста ускоряли само поглощение энергии.

Более того, Практик с открытыми Устами мог вдыхать Дух осознанно, еще больше ускоряя его приток. Симонов когда-то рассказывал, что при правильном использовании Уст, можно было, образно выражаясь, даже дышать под водой.

После сегодняшнего боя я решил, что эта Чара подходит больше прочих. Так что повел реку к горлу.

Дух уперся во врата, и началась работа, знакомая по трем прежним дверям и все равно каждый раз новая. Давление росло медленно, накатами.

Первый накат врата выдержали, дрогнув самую малость. Я добрал плотности, дожал, пустил следом второй, третий, и где-то в глубине меня, глубже костей, отозвалось долгим нутряным стоном.

Тело держало, но Камень еще не был исчерпан. Я давил, отпускал, давил снова — в такт.

На каком-то из накатов почувствовал Вирра. Знакомое тепло вошло в край восприятия еще издалека и стало расти. Он шел по воздуху быстро и низко, и я даже сквозь работу успел отметить, что летит точно на меня. Нашел.

Он опустился на мою льдину мягко, почти без толчка. Лег рядом, у самого моего бока, и я почувствовал сквозь мокрый поддоспешник его тепло. Связь тронула меня осторожно, самым краем.

Получилось. У него все получилось. Старший пришел к посту, взял мясо Смалова и погиб от залпов пушек. Агата не пострадала. Все остались целы. Конечно, стоило еще разобраться, насколько человеческая реальность отличалась от того, что понимал о ситуации Вирр, но основная часть была сделала, а остальное сейчас уже не важно.

Я собрал остаток внимания, свободный от вала, и сказал вслух, потому что на образы сил уже жалел:

— Молодец, брат. Оба вы молодцы.

Голос вышел шепотом сквозь спекшееся горло. Вирр услышал. Он выдохнул длинно и шумно, положил голову на лапы и остался лежать, грея мне бок. Караулить.

А я вернулся к вратам. Вал за валом, накат за накатом. Река давила, врата стонали, и на каком-то ударе — счет им я давно потерял — дверь поддалась. Сначала на волос, потом сразу вся.

Дух хлынул в горло. Четвертая Чара развернулась во мне горячим узлом, и я сразу почувствовал ее особое свойство напрямую: сам воздух вокруг, сам Дух над этим мертвым морем вдруг стал ближе и доступнее, будто я всю жизнь дышал через тряпку и ее наконец сняли.

Я лежал на льдине посреди разлома, с вросшим в плечо Камнем высшего Зверя, и делал первый в своей жизни осознанный вдох Духа. Его я делал долго, как пьют после суток жажды. Второй пошел легче. К десятому я перестал их считать и просто лежал, позволяя Устам работать.

Дух над мертвым морем был жидким, но теперь он тек в меня сам, без усилия, как течет в грудь обычный воздух. Столп принимал его глухими толчками. После сегодняшней ночи это казалось почти неприличной роскошью.

Но роскошью сыт не будешь. Я приподнял голову и посмотрел на свое плечо.

Камень высшего сидел в ране, но усох. Не физически — усохла энергия в нем. Тем не менее она еще оставалась, и было ее немало, и из-за ее воздействия рана вокруг уже начала прихватывать его краями. День, и его пришлось бы вырезать.

Ждать день я не собирался. Решил потратить остаток прямо сейчас и весь.

Я взялся за него правой рукой, продышался и потянул. Плечо отозвалось так, что в глазах снова побелело, но Камень с хрустом и мокрым чмоком вышел, и кровь тут же побежала по остывшей коже горячей дорожкой. Я зажал рану ладонью, переждал первый напор, сел и положил Камень перед собой на лед.

Дробить его перед прорывом у меня не было ни сил, ни времени. Сейчас было и то и другое. Я обжал глыбку телекинезом, нашел трещину у средней грани и начал давить, медленно наращивая усилие. Камень сопротивлялся долго, потом треснул и распался на пять неровных кусков.

Их я тоже еще подробил, а дальше пошла уже почти привычная работа. Кусок в рот, проглотить и слушать, как он расходится теплом ниже горла. Только теперь между горлом и теплом стояли открытые Уста, и разница была такая, будто прежде я цедил через тряпку, а теперь пил через край.

Дух высшего снова покатился по телу широкой волной. Я направлял его в раны по очереди — от тяжелых к легким. Борозды на груди стянулись и закрылись. Пробитый бок перестал ныть на вдохе. Ушибы сходили пятнами.

Но чудес ждать все-таки не стоило. Последние удары волка, те, что он нанес мне по спине и по ногам уже когда я его душил, закрываться не желали. Порезы были глубокие, с рваным краем, и Дух латал их очень медленно, слой за слоем.

А трапеция, разорванная его клыком и моим взрывом вместе с плечом, не желала заживать тем более. По сути, там вообще нечему было заживать: моему телу предстояло заново отрастить мышцу, и на это даже при регенерации Практика должно было уйти несколько недель. Левая рука поднималась до пояса и дальше не шла, хоть ты ей приказывай, хоть упрашивай.

Закончив с восстановлением, я встал. Стоять получалось, если честно, плохо. Ноги держали через боль, и я подпер себя Духом. Со стороны, наверное, выходило даже прилично. Изнутри я держался на Духе и упрямстве пополам, превозмогая боль.

Вирр поднялся вместе со мной. И вот тут я наконец рассмотрел его как следует.

По его левому боку, от лопатки к ребрам, шли три длинные подпалины. Шерсть выгорела до кожи, кожа вздулась и лопнула коркой. Четвертая отметина, круглая, с блюдце, обнаружилась на бедре. Такие следы я видел на тварях, которых доставали духовные пушки Стены.

— Это что? — спросил вслух, и голос у меня сел обратно в хрип. — Вирр, это что такое?