Такую скорость я развил, пожалуй, первый раз в жизни.

Столп отдавал тягу сплошным потоком, я лежал на ней грудью, вытянувшись в струну, и наст несся подо мной так близко, что снежная пыль хлестала по наручам.

Торосы вырастали впереди белыми зубьями и пропадали за спиной прежде, чем глаз успевал их разобрать. Ветер на этой скорости уже резал.

Я считал удары сердца, сотнями. Каждая сотня означала еще кусок мертвой равнины между тварью и Стеной, еще немного воздуха для Вирра и Агаты. Пока этот счет оставался единственным, чем я мог им помочь.

Мороз на такой тяге прожигал даже сквозь мех воротника. Губы задубели, ресницы слиплись инеем, и только обогревная жила в грудной пластине держала под броней островок живого тепла.

Потом в затылок толкнуло.

Сзади, очень далеко, надвигалась огромная и холодная сила. До меня она пока не доставала, но ее было столько, что край давления я поймал через всю эту даль.

Обернулся через плечо, продолжая гнать.

Звук дошел следом за зрением. Сквозь ветер в ушах пробился мерный тяжелый хруст: опоры лопались у него под лапами, и каждая отдавалась по тайге глухим ударом.

Он шел пока что у самого края видимости, но мне хватило и этого. По воздуху, мощно выбрасывая лапы, бежал волк. Белый арктический, с сизым подшерстком на груди, метров пятнадцати в холке, если я верно брал масштаб на такой дали.

Воздух у него под лапами схватывался ледяными опорами и тут же осыпался позади, так что за ним тянулся длинный хвост ледяной пыли. Весь он в этом облаке отблескивал, будто его вырезали из снежного наста, над которым он шел.

Волк. За мной шел именно волк.

Мысль была посторонняя и до смешного не ко времени. Почему именно волк? Неужели я умру от когтей или клыков сородича Вирра? Смешок умер быстро.

Я попробовал выжать из тяги сверх того, что уже шло. Столп отозвался, дал, и наст внизу слился совсем. Может, отстанет? Побегает, потеряет след и бросит.

Нет, он был все ближе.

Я попробовал сбить ему след, заложив петлю между грядой торосов, и быстро бросил: каждый мой доворот съедал скорость, а он срезал мою петлю по прямой, даже головы за мной толком не вел.

Оглянулся через сотню ударов сердца, потом еще через сотню, и оба раза белое пятно за спиной было крупнее прежнего. Причем шел он вроде бы даже без надрыва.

Лапы работали тем же размеренным махом, ледяные опоры вставали и осыпались, а расстояние между нами таяло на глазах. На прямой я ему проигрывал, даже всей своей полной тягой против его спокойного бега.

Сколько у меня оставалось? Минуты. Дальше он достанет меня стихией, а еще через какое-то время накроет и так.

Хорошо. Значит, бой.

Бегущего меня возьмут в спину, и это самая глупая и бессмысленная из смертей. Разворачиваться, встречать, цепляться, тянуть время. Делать хоть что-то.

И тут я увидел впереди берег. Тайга обрывалась. За ломаной кромкой торосов начиналась вода — серо-черная, тяжелая, забитая айсбергами до самого горизонта. Море. Закрытое льдами северное море, о котором я знал только то, что оно где-то там есть.

Айсберги стояли в нем вмерзшие, белые поверху и зеленоватые у воды, ближние размером с барак, дальние с целую крепость. Между ними лежали поля ровного молодого льда, и над редкими черными полыньями курился пар.

В груди дернулось что-то очень старое.

Мильск. Речка Сиверка, рухнувший мост, лис, который в воде разом лишился всего своего ветра и заметался, как слепой щенок. Я тогда выжил только потому, что стихия под водой служить хозяину почти перестала.

Расклады были разные, это очевидно. Лис был мелочью против этого Зверя, а лед воде как родня, тогда как мое пламя в воде само делалось калекой. Но взвешивать было уже некогда. Мысль пришла, и я ее принял: другого шанса у меня, скорее всего, уже не было.

Я довернул к берегу и вложился в тягу до дна, но не успел. Сзади ударило.

По тайге в мою сторону пошла широкая, как улица, полоса льда, и звук у нее был как у рвущегося полотна, только тяжелее и ниже. Я рванул вбок и вверх, взрывом из-под ладони доломав собственный разворот.

Вал прошел ниже и лег в тайгу у самого берега ледяным гребнем в человеческий рост, длиной на сотни шагов. Наст по его краям вспучило и разорвало до мерзлой земли.

Но полностью уйти я не смог — край полосы зацепил ногу. Лед схватил сапог и голень мгновенно, цельным наростом килограммов на тридцать, и на моей скорости этого хватило с избытком. Меня повело, закрутило, тяга сорвалась, горизонт кувыркнулся.

Удар вышел такой, что в голове погас звук.

Я пробил наст и вошел в морской лед метрах в двухстах от берега. Подо мной разошлась воронка с трещинами по краям, крошка сыпалась сверху и таяла на губах. Однако лед устоял. Толстый, в пару моих ростов, он просел, загудел, но удержал.

Я поднялся на колено, и почти сразу тень накрыла воронку.

Волк опустился в двадцати шагах мягко, всеми четырьмя лапами сразу, и лед под его весом отозвался только глухим вздохом. Вблизи он был еще больше, чем казался в небе.

Гора белого меха с изморозью, лапы толщиной с деревья, дыхание выходило из ноздрей двумя струями инея. Пасть уже открывалась, между клыками копилось голубоватое свечение, и воздух над ним делался зернистым от рождающегося льда.

И вдруг он замер.

Свечение в пасти осеклось. Волк стоял, наклонив голову, ноздри его ходили крупно и гулко, втягивая воздух вместе со снежной пылью, а взгляд перебегал с меня на мой след за воронкой и обратно.

Похоже, только сейчас до него дошло, что след пахнет зовом, но я не был источником этого зова. Что добыча, которую он гнал через тайгу, — подменыш. Проверить догадку мне было нечем, но других объяснений за эту секунду в голову не пришло: он ждал Агату, а нашел меня.

И это заставило его просто взбеситься.

Изморозь по всей холке встала дыбом, из глотки пошел звук, от которого лед подо мной завибрировал мелкой дрожью, и свечение в пасти погасло совсем. Он вскинул лапу размахом от неба до льда и обрушил ее сверху, всей тушей, решив, что убить меня льдом — слишком просто.

Это и стало моим шансом.

От ледяного вала я бы ушел навряд ли на такой дистанции. От лапы уйти было можно. Я взорвал Дух под ступнями и выстрелил собой вбок, а секиру в то же мгновение обрушил лезвием под себя и выпустил через второе лезвие еще один взрыв.

Два удара легли в один миг. Его лапа и моя секира.

Лед такого выдержать уже не мог. Гул прошел, кажется, до самого дна, плита в два моих роста толщиной лопнула крестом, крест разошелся паутиной, и вся кромка берега вдалеке разом просела и накренилась. Мир наполнился грохотом колющихся глыб и черной водой, встающей в разломах.

Мы провалились оба. Глыбы уходили в черную воду и выпрыгивали обратно, вода вскипала белым, над разломом сплошной стеной повалил пар, и в этом пару вспыхивали и гасли летящие осколки.

Однако волк успел среагировать. Уже падая, он вбил в воздух толстые и косые ледяные опоры, уперся в них тремя лапами и повис над разломом, просев лишь по брюхо в ледяное крошево.

Тело мое сработало раньше мысли. Я развернулся во взрыве, вторым взрывом швырнул себя прямо к нему под брюхо и обеими руками вцепился в мех и кожу над самой ступней.

Мех был жесткий, как проволока. Пальцы я вогнал до самой шкуры и потянул вниз всем весом, всем каркасом Столпа, взрывая Дух над собой раз за разом.

Спину обожгло.

Свободной лапой он достал меня наотмашь. Броню на спине смяло и разорвало, наплечная пластина улетела куда-то в крошево, и по лопаткам сверху вниз прошли четыре борозды.

Глубокие. Я почувствовал, как когти скребнули по кости, и от этого звука внутри собственного тела меня замутило сильнее, чем от самой боли. Но хват я удержал.

Опоры под его лапами хрустнули. Одна, следом вторая. Моего веса, тяги и его собственной туши оказалось достаточно, и лед под ним не выдержал.

Последнее, что я успел, это набрать воздуха. Частыми глубокими глотками, как дышат ныряльщики, я набил грудь до отказа, до треска в помятых ребрах. Черная вода сомкнулась над нами обоими.

Холод вошел через разодранную спину, через лицо, щели брони, сжал грудь и попробовал выдавить из меня весь запасенный воздух одним махом.

Я стиснул зубы и удержал. Вода вокруг была черно-зеленая, густая от ледяного крошева, и звук в ней распространялся странно: грохот рушащихся глыб доходил сюда мягким, утробным гулом, будто весь этот ад заворачивали в войлок.

Глаза здесь стоили мало. Зато духовное зрение развернулось во всю ширь, и волка я увидел во всей красе. Гора холодного света уходила вниз рядом со мной, ворочалась, гребла лапами, и от каждого ее движения по воде расходились тугие волны давления.

Я разжал хват на его лапе и ушел в сторону.

Над головой еще светилось серое пятно разлома, перечеркнутое качающимися глыбами. Оттуда медленно опускалась крошка, и каждый осколок нес на себе каплю тусклого верхнего света, так что вся вода между мной и тварью будто была в редких гаснущих искрах. Глубже искр начиналась чернота, и где в этой черноте дно, я пока даже прикинуть брался с трудом.

Лис под Мильском в воде ослеп и оглох, но со льдом такой подарок отменялся: лед из воды и рождается, а здесь у волка было сырье для стихии на целый океан.

А вот мое пламя проседало знатно. Первый же взрыв, которым я оттолкнулся, вышел вязким и глухим: вода съела его силу минимум вдвое. Навредить Зверю взрывами стало окончательно невозможно. Оставалось то, что вода еще позволяла: разгонять взрывами себя и секиру.

Зато вода в целом, как пространство боя, была моя. Большую воду знаю давно — два года на южном форпосте и месяцы на панцире черепахи не прошли бесследно, так что плавал я как рыба.

Волку же вода была чужда. Он греб всеми четырьмя лапами враздрай, заваливался на бок, выправлялся рывком и снова заваливался, а пузыри воздуха выходили из его меха целыми серебряными гроздьями. Похоже, за всю его долгую жизнь плавать ему выпало впервые.

Предчувствие, что нужно лететь к морю, выходит, вывело меня верно.

Только легче от этого стало на волос. Тварь потеряла в скорости и в ловкости, но осталась тварью высшего Камня, и любое ее движение по-прежнему могло переломить меня пополам. Угроза сделалась чуть меньше, но не перестала быть смертельной.

А из спины продолжала уходить кровь.

Я чувствовал ее тепло на лопатках, единственное тепло во всей этой воде, и духовным зрением видел, как от борозд тянутся вверх темные ленты. Кровь уходила быстро, толчками, в такт сердцу.

Попробовал прижечь. Пламя родилось, зашипело и умерло комком пара, так и оставив кожу холодной: вода душила его быстрее, чем я успевал вложить жар. Мысль прижечь взрывом я выкинул сразу — это было бы все равно что штопать рубаху топором.

Пришлось платить Духом.

Я уплотнил его в тонкие жгуты и запечатал сосуды прямо в глубине борозд, один за другим. Кровь пошла тише. Цена была скромная по количеству, но скверная по сути: печати требовали куска моего внимания, постоянно. А внимание сейчас стоило все перевести на волка.

Он тем временем более-менее сориентировался и ударил льдом. Тем не менее быстро стало понятно, что и ему не особо повезло со стихией.

Из его пасти в меня пошел рой граненых, длинных снарядов, каждый с оглоблю. По воздуху такой рой выкосил бы полосу леса. Но здесь, в воде, снаряды завязли. Они прошли первые метры, а дальше вода стала съедать их разгон.

Рой растянулся, осел, и вскоре ледяные оглобли уже просто поворачивались и ныряли ко дну. Тем не менее, хотя я ушел от переднего края рывком вверх, один снаряд чиркнул по бедру, распоров доспех, поддоспешную кожу штанины и мою собственную кожу тоже, вместе с мясом.

Впрочем, после еще нескольких таких залпов я уже научился от них довольно успешно уворачиваться. Все, что было нужно — это просто отлетать подальше, чтобы лед потерял скорость, а там уже было плевать на траекторию.

Но это было только начало. Сама вода вокруг волка начала меняться.

Каждый его выплеск остужал ее, и в ней рождалась мелкая ледяная крупа. Вода густела, мутнела, схватывалась комками. Плавать в такой каше стало тяжело даже мне, а сам он, похоже, вяз в собственной стихии еще больше из-за размеров.

Так что, поняв, что это только вредит, залпы он бросил. И пошел на меня телом. Лапы и пасть.

Но и тут не стало легче. Пасть шириной с ворота амбара шла сквозь шугу тараном, лапы загребали воду пластами, и каждый взмах когтей резал ее с гудением, которое я слышал даже сквозь войлочную глухоту.

Я уворачивался короткими, злыми взрывами на пределе того, что вода позволяла из них выжать. Два раза когти прошли в ладони от лица. На третий раз достали.

Полосу боли протянуло по правой руке, от локтя вниз, и следом, еще через пару обменов, по обеим ногам, когда я недобрал глубины нырка. Броня спасла, но раны все равно достали до кости. Я запечатал и это, теми же жгутами Духа, уже почти механически, и заметил, как выросла плата: печатей стало много, внимание расползалось на них.

Воздух между тем уходил.

В спокойной воде я держал дыхание более получаса, вообще не напрягаясь. Здесь я жег воздух взрывами, болью и холодом разом, и по тяжести в груди выходило, что мне остались жалкие крохи — максимум пара минут.

Холод к тому времени тоже уже дожимал свое: пальцы левой руки я чуял через раз, лицо сделалось чужим и деревянным. Всплыть? Он точно ударит в спину. Я бы поступил именно так, и он тоже это понимал, потому что тоже не стремился всплыть, несмотря на неудобства. Значит, все решится здесь, внизу, на остатке одного вдоха.

Нужно было менять что-то. И в первую очередь избавиться от груза.

Секира в воде из оружия сделалась балластом: замах выходил медленный, вода крала у лезвия всю опасность, несмотря на ускоряющие взрывы. К тому же броня тянула ко дну и воровала скорость. Обе вещи спасали мне жизнь и помогали побеждать, но сейчас обе меня убивали.

Насовсем упускать секиру я все же поостерегся: выпустив из рук, Духом, на расстоянии, довел до нижней кромки льда и вогнал лезвием в лед снизу вверх. Пусть ждет. Телекинез съел еще кусок резерва, но бросать в этой воде свое единственное оружие было бы глупее.

Следом точечными взрывами, по одному на ремень, я срезал крепления брони. Наплечники, нагрудник со всей его теплой жилой, наручи, поножи, все это осыпалось с меня в темноту. Остался поддоспешник, мокрая стеганая кожа, на нынешнем моем уровне не весивший ничего.

Разница сказалась сразу.

Я стал легче почти вдвое. Следующий его бросок я обошел чисто, по короткой дуге, и еще один, и еще. Шуга скребла по лицу, но пасть проходила мимо, и я успевал даже выбирать, куда уходить.

Только победу, а значит и выживание, эти дуги вообще не приближали. Я мог кружить, пока хватит воздуха, но это было бесполезно.

Оставался ближний бой.

Мысль была полубезумная, и я это знал. До сих пор всеми силами держал расстояние, потому что рядом с такой тушей человек живет ровно до первого касания. Но у туши было горло.

Конечно, задушить зверя в пятнадцать метров ростом — руки коротки, тут смешно было и мечтать. Но вот дыхательное горло, я знал это по Вирру, по сотням вечеров, когда он засыпал головой у меня на коленях, лежало у волка под самой кожей. Ниже челюсти, вдоль всей шеи, ближе к поверхности, чем у быка или коня.

Я пошел ему навстречу. Он, похоже, принял это за подарок. Пасть распахнулась во всю ширь, шуга хлынула в нее, и челюсти пошли на меня быстрее всего, что он показывал в этой каше до сих пор.

Я увидел эти клыки в упор. Каждый с мой локоть, желтоватый у корня, голубой от стихии по острию. Все во мне, все прожитые годы, весь опыт, вся кровь резко заорали: НАЗАД! Отпрянуть, выиграть еще круг, еще минуту жизни.

Но это и означало смерть. Так что я бросился вперед и вниз, прямо под смыкающиеся челюсти. И почти ушел. Но нижний клык все-таки достал меня и вошел слева в мышцу между шеей и плечом, в ту, что держит на себе всю руку. И туша уже начала вздергивать голову, чтобы стряхнуть меня в пасть.

Но времени обращать внимание на боль не было.

Расчет уложился в единый удар сердца: клык держит мышцу, мышца держит меня — значит, мышца пойдет в расход. Я собрал крохотный взрыв прямо внутри собственного плеча и выпустил его.

Тело изнутри ударило белым. Мышца лопнула, клык прошел сквозь разорванное, и я выскользнул из-под челюстей, уже почти вслепую от боли. Левая рука повисла. Зато я был жив и висел в воде вплотную к его шее, куда сама пасть дотягивалась уже с трудом.

Рука не поднималась. Совсем. Так что я поднял ее Духом. Взял собственное предплечье телекинезом, как чужую вещь, довел до горла и вжал пальцы в шкуру, а второй рукой обхватил с другой стороны. Этого должно было хватить.