В гавань Херсонеса вошли на закате третьего дня. На берегу уже толпились люди: простой люд, городская стража, несколько дружинников в начищенных шлемах.

Владимир стоял впереди всех — в алом плаще, в лёгкой кольчуге, с мечом у пояса. Рядом Доброга и несколько ближников. Едва сходни легли на доски, князь сам шагнул навстречу. Лицо его сияло, глаза блестели. Он раскрыл объятия, как давнему другу, сгрёб Сергея, расцеловал в обе щеки, хлопнул по плечу.

— Слава Богу, воевода! Живой! Я уже пир готовить распорядился как только паруса появились! Давай, проходи!

Сергей вежливо отстранился.

— Рад видеть тебя, князь. Только не до пиров сейчас, не время. Дело у меня к тебе важное и срочное, не для чужих ушей.

Владимир удивлённо поднял бровь.

— А как же? Я и баню велел истопить.

— Нет, не сейчас князь. Дело очень серьезное. Давай на борт моего флагмана поднимемся, там я тебе все и объясню.

Князь смотрел ему в глаза, и улыбка медленно сползала с лица. Он оглянулся на своих, потом снова на Сергея.

— Хорошо, — произнёс он уже без прежней весёлости, развернулся и зашагал туда, где у сходней покачивалась лодка, из которой только что вышел Сергей. Ближники двинулись было следом, но Владимир коротко махнул рукой, и они остались на берегу.

Гребцы, заметив их, засуетились: один перебросил верёвку, другой упёрся багром в сваю, подтягивая лодку. Владимир ступил через борт первым, легко, без лишних движений, и сел на кормовую скамью, по-хозяйски расправив полы плаща. Сергей перебрался следом, устроился на средней скамье, боком, чтобы видеть и князя, и берег, и дорогу к «Варягу». Лодка под ними качнулась, приняла обоих, и гребцы, дождавшись, пока пассажиры усядутся, взялись за вёсла.

Отплыв от причала лодка шла ходко, оставляя за кормой расходящиеся круги. Владимир молчал. Сергей тоже, искоса наблюдая за князем. Тот сидел на корме, положив ладонь на борт, и старался казаться спокойным, но выходило плохо. Взгляд его то и дело соскальзывал вперёд, к «Варягу», к его высоким бортам и уходящим в небо мачтам, и в этом взгляде буквально горело любопытство. Князя распирало. Он уже понял, что просто так на чужой корабль его не позвали бы, и теперь гадал, что за разговор ждёт впереди.

Только что далекий, «Варяг» вдруг вырос перед ними чёрной стеной. С палубы сбросили канат, один из гребцов подхватил его, подтянул лодку к трапу. Владимир поднялся первым, ухватился за поручень, шагнул на нижнюю ступеньку. Сергей — следом.

Когда поднялись на палубу, их встретил Бородин. Приложив руку к сердцу, он поклонился, проводил до каюты. Внутри горел светильник, на столе была расстелена рисованная от руки карта побережья. Сергей указал князю на стул, закрыл дверь. Тот сел, огляделся, потом перевёл взгляд на Сергея, нетерпеливо постукивая пальцами левой руки по колену.

— Ну, воевода. Говори. Что за дело, ради которого ты увёл меня с моего же пира?

Сергей опустился напротив, положил ладони на столешницу. Масляный светильник потрескивал, пламя подрагивало, и по стенам каюты ходили длинные тени.

— Начну с главного. Мы нашли тех кто украл твои пушки, забрали их, и мимоходом заняли остров под названием Змеиный. Знаешь такой?

Князь перестал постукивать. Взгляд его замер на лице Сергея.

— Слышал я про Змеиный, — произнёс он медленно. — То ещё логовище. Говорили, что туда и ромеи не суются. Как взяли?

— Пушками. — ответил Сергей не вдаваясь в детали. — Сначала разнесли катапульты, потом ворота. Когда они поняли, что мы их просто перемолем, сдались и ушли.

— И ты их отпустил? — Владимир чуть подался вперёд, прищурившись недоверчиво. — Просто так?

— Отпустил. Зачем бессмысленные жертвы?

Князь откинулся на спинку стула, и пристально уставился на Сергея.

— Ну, допустим. И что с того?

— Мы ещё и в Белгороде встали.

Владимир замер.

— Белгород? Тот, что на Днестровском лимане?

— Он самый. Мы туда на торг пришли, а там печенеги с оказией, ну и вышло так что перебили мы их, всех до единого.

Князь долго молчал, глядя куда-то в угол, словно переваривая услышанное.

— Занятно, — произнёс он. — Выходит, ты, воевода, за один поход сделал больше, чем иные за год. И что же теперь? Белгород твой?

— Мой. Но без твоей помощи его не удержать.

Владимир усмехнулся, качнул головой.

— Вот, значит, к чему ты клонишь.

— Именно. У меня мало людей, но много пушек. У тебя наоборот. Если мы объединимся, выступим вместе и поделим все тяготы поровну, то сможем и Белгород удержать, и много ещё чего сделать.

Князь поднял ладонь, останавливая его.

— Красивые слова, воевода. Вот только живу я давно, и знаю — поровну никогда не бывает. Всегда кто-то платит больше.

Сергей выдержал его взгляд.

— Поэтому я и не прошу у тебя людей. Наоборот. Я дам тебе пушки, заряды, знания. Ты поможешь мне, а потом пойдёшь туда, куда сам захочешь. На печенегов, на болгар, на ромеев, на кого угодно. Это будет уже твое дело.

В каюте стало тихо. Владимир смотрел на Сергея долго, не мигая. Потом отвёл взгляд, провёл ладонью по бороде, спросил осторожно:

— Князь твой знает?

Сергей мотнул головой.

— Нет. Я отправлю гонца завтра.

— И он одобрит?

— Не знаю, — честно ответил Сергей. — Но иного выхода у нас нет. Если не ударить сейчас, все наши старания прахом пойдут. То, что хотим взять, не возьмём. И то, что взяли, потеряем.

Князь поднялся, прошёлся по каюте. Остановился у светильника, поглядел на огонёк.

— Ты знаешь, что я тебе скажу, воевода. Я согласен, но с одним условием. Пушки должны быть у меня не когда-нибудь, а в самое ближайшее время. И не две, и не пять. Мне нужно столько, сколько ты сможешь дать. Вот тогда я пойду на степь.

Сергей встал.

— Да хоть сегодня, князь. Хоть сейчас. Скажи слово, и тотчас погрузку начнем. Клянусь.

Владимир повернулся к нему. Сергей увидел как изменилось его лицо, он уже принял решение.

— Прямо сейчас не надо, — сказал князь. — Но по рукам ударим. Завтра с утра соберём людей, объявим. Да начнём, помолясь.

Он шагнул к двери, взялся за ручку, но обернулся:

— А сейчас, воевода, вези меня обратно. Пир, знаешь ли, сам себя не съест.

Сергей усмехнулся одними губами.

— Как прикажешь, князь.

Они вышли на палубу. Лодка ждала у трапа. Владимир первым спустился в неё, Сергей перебрался следом.

Лодка отвалила от борта. Гребцы взялись за вёсла. Сергей смотрел на удаляющийся «Варяг» и думал, что самое трудное — не убедить князя. А высидеть этот дурацкий пир.

Уже позже, когда он смотрел на поднимающего очередной кубок Владимира, он ловил себя на том, что не понимает этих людей. Зачем, для чего они каждый мало-мальский чих они превращают в праздник? Победили — пир. Заключили союз — пир. Обсудили что-то — опять пир. Вместо того чтобы собрать людей, укомплектовать корабли, прикинуть сколько надо провизии, они постоянно пировали.

Но отказаться нельзя. В этих местах отказ от застолья — всё равно что пощёчина. Обидишь князя — и всё пойдёт не так. Поэтому Сергей сидел до конца. Пил через силу, заедал мясом без вкуса, улыбался, когда требовалось, и поднимал кубок вместе со всеми. Гости орали, били кружками, лезли обниматься. Кто-то свалился под стол, кто-то уснул прямо на лавке. А Сергей всё сидел, выслушивал здравицы и мечтал только об одном — чтобы это поскорее кончилось.

Когда пир наконец стал расползаться, он думал, что сейчас доберётся до постели и провалится в сон. Но не тут-то было. Настал черед бани, которая вместо того чтобы поддержать, окончательно добила его.

Тазики, веники, пар и мочалки. Жуть — одним словом.

А утром, разбитый, с чугунной головой, он стоял у окна и смотрел, как дружина князя весело грузится на корабли. Никаких совещаний, никаких обсуждений. Вчера — пир, сегодня — войско, готовое сняться с места.

И он опять не понимал этого.

Он не понимал, как в одном человеке, даже в целом народе, уживаются эти две жизни — ночная и утренняя. Ведь так же как и он, они почти не спали, а сегодня деловито таскали на борт копья, катили бочки, подтягивали снасти, будто и не было ни вина, ни бани, ни хриплых здравиц. Ему, привыкшему к службе и уставам, это казалось чудом.

Кораблей так же оказалось непонятно много. Ещё вчера вечером в гавани их было от силы семь штук, а сегодня набралось уже два с небольшим десятка. Ладьи, драккары, дромоны, галеры. Сергей смотрел на этот разросшийся за ночь флот и не мог понять, откуда он взялся. Неужели все они стояли где-то за мысом, ожидая, пока князь скажет слово? Или пришли из соседних бухт, как только разнеслись вести?

Отплыли в полдень. Пошли не напрямую — многие княжеские суда не были приспособлены для морских переходов. Держались берега, по-каботажному, подрабатывая вёслами. Сергей смотрел на армаду, растянувшуюся вдоль берега, и думал, что такой силы он ещё не видел. Дружины князь взял почти три тысячи. Из них три сотни — конные, с лошадьми. И это, учитывая опыт княжеских воев, было очень много.

Местом же своего пребывания в походе Владимир выбрал «Варяг», и вместо того чтобы обсуждать планы или разбирать карты, — как надеялся Сергей, снова устроил пир. На этот раз маленький, как он выразился, «по-походному». Из принесённых бочонков выставили вино, и князь принялся угощать всех желающих, и вскоре палуба гудела от тостов и хвалебных речей. Сергей, держась за больную голову, слушал этот гул и думал, что у князя, похоже, не бывает дороги без вина. И пусть плыли они не в гости, а туда, где быть может ждала их смерть, — князь уже праздновал. Потому что так, по его разумению, и должен был начинаться поход.

Четыре с половиной дня пути Сергей думал, что сойдёт с ума. С утра до ночи на палубе стоял стук кружек, хрипели песни, иногда доходило до плясок. Люди пили, обнимались, орали. Ветер уносил крики в море, но звук от этого не становился тише. Князь был счастлив и щедро раздавал это счастье всем, кто оказывался рядом. Он лично разливал вино, поднимал кубки, травил байки.

Сергей пил мало, но от качки и шума устал так, будто все это время ворочал вёсла, и к исходу четвёртого дня вид у него был, как у разбитого корыта. Владимир же, напротив, выглядел свежо и весело.

К утру пятого дня, когда впереди наконец показался берег, Сергей уже едва держался на ногах. Владимир же, стоя на носу, выглядел свежим и довольным, словно и не пил вовсе.

Встречали их, казалось, все жители города. Такого флота здесь отродясь не видели. Сергей посчитал — вместе с их эскадрой выходило тридцать девять вымпелов. Больше, наверное, могли выставить только римляне, да викинги в свои лучшие времена, когда всем племенем переселялись с одного места на другое.

Выгружались долго. Драккары и галеры подходили к берегу и с разгону втыкались носами в песок. С них спрыгивали воины, тянули на берег лошадей, выкатывали бочки, вытаскивали тюки. Суда с большой осадкой вставали мористее, и от них к берегу сновали лодки, перевозя людей и скарб. Работали без перерыва, но казалось, что людей и груза от этого меньше не становится. Солнце поднялось выше, потом начало клониться к закату, а лодки всё сновали между кораблями и берегом, и на песке всё росли кучи тюков, бочек и оружия.

Когда наконец закончили, Сергей ждал, что сейчас всё начнётся по новой: пир, песни, пляски. Повод ведь есть — дошли, море не съело. Наверняка будут благодарить богов за спокойный переход, а заодно и за то, что в дороге никого не утопили и не потеряли. Но Владимира словно подменили.

Перед ним стоял не гуляка и не хлебосол. Это был совсем другой человек. Тот правитель, о котором писалось в летописях из его, Сергеевой прежней жизни. Сжигавший города и насаживавший на колья головы непокорных. Братоубийца. Креститель Руси — и не всегда добрым словом. Глядя на него, Сергей вдруг ясно ощутил, что всё это время он имел дело не с союзником и не с собутыльником. Он имел дело с хищником, и то, что сейчас этот хищник был на его стороне, не делало его безопаснее.

Когда стемнело, разведчики притащили первых пленников. Троих печенегов, двоих деревенских мужиков и одного непонятного, одетого в разномастные доспехи. Допрашивали тут же, у костра, не отходя далеко от места поимки. Времени на долгие церемонии не тратили.

Старшим у разведчиков был коренастый варяг с выбитым зубом и бельмом на левом глазу. Звали его Гуннар, но все обращались к нему просто Гун.

Первым делом пленников обыскали. Срывая амулеты, знаки, снимая перстни, по которым можно понять, кто перед тобой. У одного из печенегов на шнурке висел кабаний клык с насечками — такие носили воины из дальнего рода, что кочевал за Днестром. Гун это отметил, кивнул своим.

Допрашивали по одному, оттаскивая в сторону, чтобы остальные не слышали. Печенегов спрашивали на их наречии — толмач был тут же, из местных. Если пленный молчал, его брали за палец и медленно, с хрустом, выворачивали сустав. Печенег выл, пытался вырваться, но держали его крепко. После первого пальца, толмач повторял вопрос. Нет ответа — ломался второй палец, потом третий. Обычно хватало одного-двух.

Сергей стоял в стороне и смотрел. Он считал себя мастером вести допрос, но то, что он видел сейчас, выглядело совершенно иначе. Здесь не было ни психологии, ни долгих разговоров. Только боль, хруст суставов и быстрый, захлёбывающийся говор пленника, который уже не понимал, что именно от него хотят, и выкладывал всё что только мог выложить.

Деревенских мужиков допрашивали мягче, да и сами они, глядя на корчащихся печенегов, не ждали вопросов, падали на колени, крестились и говорили без остановки.

К непонятному, в разномастных доспехах, отнеслись особо. Внешне он не походил ни на степняка, ни на славянина. Гун долго смотрел на его амулет — тёмный, из потемневшего серебра, с вырезанным волком, — потом сорвал и бросил в костёр. Непонятный дёрнулся, но промолчал. Тогда его подвесили за связанные руки к суку и начали спрашивать. Медленно, с паузами, давая подумать. Когда он не ответил на первый вопрос, ему сломали ногу. На второй — выбили зубы. На третий он заговорил.

Когда Гуннар докладывал князю о результатах допроса, Сергей стоял рядом.

— Степь поднимается, — начал он. — Уже сейчас у переправ стоит не меньше трёх тысяч всадников, и это только ближние роды. Через неделю подойдут те, что кочуют за Днестром. Еще через две подтянутся с низовьев Дуная. К концу месяца наберётся тысяч десять, если не больше.

Владимир слушал, не перебивая. Гуннар продолжал:

— Идут как всегда родами. Каждый под своим бунчуком, со своим старшиной. Заводных лошадей по две-три на всадника, оттого и ходят быстро.

Князь кивнул, продолжай.

— Кроме печенегов, в лагере есть и другие. Хазарские отщепенцы небольшими отрядами, до трёх сотен, не больше. Есть славянские изгои, в основном проводники и обозные. Замечены и болгары с Дуная, они снаряжены лучше прочих. Плюс несколько сотен всадников, что не похожи ни на кого: не степняки, не славяне. У них свои командиры, своя выучка. Наши языки их боятся и называют «тёмными».

Владимир снова кивнул:

— Дальше.

Гуннар продолжил:

— Живут грабежом: фуражиры уходят вперёд, обирают сёла, угоняют скот. Что не могут унести — жгут. В общем, если сложить все что мы знаем, они готовятся к большому набегу.

— Куда? — рявкнул Владимир. — На кого?

Гуннар пожал плечами.

— Эти не знают.

Но Сергей не сомневался, — они пойдут на девятиэтажку. Десять тысяч соберут здесь, у Днестра. Ещё двадцать подойдут с востока. Норманны выйдут с моря. Может и ромеи подтянутся, если будут уверены в успехе.

Тем более что в прошлый раз они били нахрапом, и почти взяли, а теперь у них есть опыт, поэтому попытка вполне может стать удачной.

И да, он хорошо понимал их тягу. Ведь девятиэтажка — это ключ к власти над миром. Кто возьмёт её — получит джекпот.

Единственное чего они не учли — того что он привёл сюда Владимира. И это была их самая большая ошибка. Фатальная.