Передние ряды лавы просто смело, будто их и не было. Задние, не успев осознать, врезались в упавших, сталкивались, ломали друг другу ноги, давили своих же.

Шесть пищалей рявкнули следом, добавив жару. Потом затрещали мушкеты. Пули вышибали седоков из сёдел, разрывали конские шеи. Вой перешёл в сплошной рёв, в котором уже нельзя было разобрать ничего человеческого. Ворота дрогнули, створки, толкаемые изнутри, разошлись, и в проём хлынули выполнявшие роль приманки мужики. Они ломились не разбирая дороги, роняя вилы и топоры, закрывая головы руками. Грохот для них был не меньшим потрясением, чем для печенегов.

В дыму, в пыли, в мешанине тел и лошадиных туш, уцелевшие печенеги пытались развернуться, понять, куда бежать. Передние уже пятились, задние напирали. Никто не командовал. Лава рассыпалась на глазах.

Сколько осталось лежать на земле, Сергей не знал, он видел лишь что всё поле перед воротами усеяно телами. Кто-то ещё шевелился, пытался ползти, кто-то кричал. Лошади без всадников, обезумев, метались между трупов, разбрасывая комья земли.

Остальные всё же скоординировались благодаря пришедшим в себя командирам. Сергей видел как несколько всадников на флангах закрутились, заорали, размахивая руками, и вокруг них начали сбиваться уцелевшие. Через минуту эта рваная масса развернулась и потекла обратно, туда, откуда пришла, — к проёму меж двух лесков. Кони шли галопом, вытягиваясь в широкую, неровную ленту. Всадники пригибались к гривам, нахлёстывали лошадей, не оглядываясь. Они поняли что их заманили, и теперь бежали, надеясь только на скорость.

Сергей оставил коня, взбежал на стену, прильнул к биноклю. Он успел как раз в тот момент, когда прямо во втекавшую в проём лаву ударили пушки и пищали.

Били с двух сторон, крест-накрест. Картечь вошла в плотную массу, как нож в масло. Передние всадники исчезли. Задние, не успев затормозить, влетели в стену дыма и упавших, и в проёме началась свалка. Кони вставали на дыбы, сбрасывали седоков. Люди катились под копыта, кричали, но их уже почти не было слышно.

Те, кто всё же умудрялся пробиться сквозь этот ад, натыкались на поджидавших в засаде мушкетеров. Выстроившись в два ряда, они стреляли залпами, делая это не спеша, размеренно, как на учениях. Свинцовые пули впивались во всадников, валили коней.

Потеряв половину, лава дрогнула, остановилась, потом, повинуясь не то инстинкту, не то чьему-то отчаянному крику, рванула обратно. Но тут перезарядившиеся пушки ударили снова. Сначала одна, за ней, чуть помедлив, остальные. Картечь хлестнула по отступающей массе, выкашивая задние ряды.

Пока это происходило, снова открылись ворота, выпуская наружу бабкинцев и местное ополчение. Однако, оказавшись снаружи, повели они себя по разному.

Бабкинцы шли неспешно, их лица были спокойными. Они шагали между телами, переворачивали их носками сапог, добивали тех, кто ещё шевелился.

Местные же бегали между трупов, как псы, спущенные с поводка. Выискивали уцелевших, и с каким-то нехорошим азартом буквально рвали их на куски. Били вилами, рубили топорами, топтали, тянули за волосы, кололи ножами.

Сергей смотрел на это с высоты стены, и ему, привычному ко многому, стало не по себе. Но он понимал что они мстят за сотни и тысячи угнанных в полон. Мстят за тех, кто умер с голоду, отдав последнее. За отцов и матерей, за невест и сестёр, за детей, которых увели в степь и не вернули. Мстят за себя. За то, что не могли защитить свои семьи так, как это сделали пришельцы с гремящим оружием.

Наконец появились те конные что ушли с Артёмом. Они вынырнули из-за леса, растянувшись в редкую цепь, и понеслись по полю, преследуя немногих оставшихся в живых. В плен никого не брали, работали, как волки, загоняя туда, где уже ждали пушки.

Пытаясь вырваться, печенеги бежали, оглядываясь, хлестали лошадей, но их неумолимо теснили, как загоняют стадо к обрыву, и когда первые беглецы вылетели к лесу, оттуда опять ударили пушки.

Картечь снесла передних разом. Лошади покатились через головы, всадники исчезли в пыли. Те, что бежали следом, попятились, но сзади уже заходили конные, и деваться было некуда. Второй залп. Потом третий. И всё.

Сергей смотрел с высоты стены, вцепившись в бинокль. Он видел, как Артём, отделившись от цепи, погнал своего жеребца вдоль лощины, выбрав себе самую жирную цель, хана. Тот уходил вдоль сухого русла, пригнувшись к гриве, но конь его уже хромал.

Артём ударил с ходу, коротко, с оттягом. Хан даже не успел развернуться, и какое-то время продолжал поездку без головы.

Сергей опустил бинокль. Эту цель, конечно, следовало бы взять живым, но Артема понять можно, погоня, кровь — у многих в такой ситуации отказывают тормоза.

Да и сам хан виноват не меньше. Как можно быть настолько самоуверенным? Задумайся он обойти город, подняться на холм, посмотреть на воду — увидел бы корабли, вооружённых людей. И тогда, может, повернул бы, ну или хотя бы не полез так нагло.

Но он не задумался. Пришел, как всегда, уверенный что перед ними всё те же перепуганные селяне, и поплатился за самонадеянность и своей жизнью, и жизнями своих воинов.

Дожидаться конца Сергей не стал. Спустился со стены, перешагивая через рассыпанное у ворот сено и брошенные вилы, и пошёл туда, где последний раз видел воеводу.

Ждан стоял у подножия башни, всё ещё бледный, с красной полосой от плети через щёку. Он смотрел на поле, где между телами сновали его люди, и молчал.

Сергей подошёл, встал рядом. Воевода перевёл на него взгляд.

— Спасибо конечно… — произнес он глухо. — Только теперь, когда печенеги узнают о гибели хана, они вернутся, и очень скоро.

Он помолчал, глядя куда-то вдаль, за стену, где уже опускалось солнце.

— И потом, не только они, есть еще и другие, пострашнее. До нас дошли слухи что норманны сожгли несколько болгарских селений неподалёку. Пришли на кораблях, вырезали людей, забрали добро. Если ты и твои люди уйдёте, мы останемся одни, и всё начнется по-новой.

Сергей понимал, что Ждан прав. Но смотреть на то, как в полон добровольно отдают девчонок, он не мог. И даже будь у него возможность переиграть, сделал бы то же самое.

Отвернувшись от воеводы, он перевёл взгляд на поле, где между телами сновали люди, подбирая оружие, стаскивая с убитых доспехи и пояса. Работа кипела. Ещё час-другой — и белгородцам будет чем вооружить свою дружину.

Ну а на счёт охраны — тут спору нет. Надо кого-то оставлять. Стены, какие-никакие, в городе имеются. Дружина, хоть и малочисленная, тоже присутствует. А сейчас, после боя, ещё и мужики, затрофеевшись, будут выглядеть уже не хуже иных ратников. Оставить ко всему этому сотню бойцов при нескольких пушках — и этого хватит с лихвой.

Сергей снова посмотрел на воеводу.

— Я оставлю людей, — сказал он. — Никто не сунется.

Тот недоверчиво хмыкнул, и ничего не сказав, заковылял в сторону телег на которые складывали трофейное добро. Оружие, доспехи, одежду, седла, седельные сумки — всего было так много, что двух телег не хватило, и уже подкатывали третью.

В ворота тем временем заехал Артем, спешился, и стоял, гладя коня по шее.

Сергей подошёл к нему.

— Потери? — спросил он.

— Нету. Сработали чисто, я даже не ожидал. — довольно усмехнулся Артём и добавил: — Всегда бы так. Цены бы нам не было.

— Ну да… — негромко произнёс Сергей. — Хана бы еще живым взяли, тогда бы точно не было.

Артём скривился.

— Да я и хотел оглушить. Рубанул плашмя, а он дёрнулся, вот и вышло, что вышло.

Он замолчал, потом полез за пазуху и вытащил серебряную цепь с бляхой.

— Зато знак его взял. Смотри какая красивая вещь.

Сергей мельком глянул на цепь, но в руки брать не стал.

— Красивая.

Артём спрятал цепь, пожал плечами, спросил,

— Что дальше делать будем? Подождем еще?

— Нет, ждать не будем, одну сотню оставим на всякий случай, пока хватит. — произнёс Сергей.

Артём покачал головой.

— Сотня это смех. Я тут чуток пообщался с местными, они говорят, что где-то бродит основная орда. Узнают — а такое не скроешь — и вернутся. Причём уже не пятью сотнями.

Сергей хмыкнул, поправляя шлем.

— Ты забываешь про пушки, даже четыре ствола для такой дыры это сила. Стены хоть и кривые, но стоят. Плюс учти что в этой сотне будет половина стрелков, такой гарнизон удержит не то что печенегов, а вообще… — он неопределенно взмахнул рукой.

— А если придут совсем всерьёз? — не сдавался Артём. — Если Болгария навалится? Или норманны? Тогда и пушки не помогут. Здесь форт настоящий нужен, а не этот забор.

— Норманны не придут. — Сергей оглянулся на стену, где уже зажигали факелы. — И болгары не придут. А печенеги… — он усмехнулся. — Даже если и сунутся, ты же видел, кони не приучены, сами дикие, куда им?

Артём покачал головой.

— Печенеги сюда, может, и не сунутся. Но озлобятся, и тогда пойдут по сёлам, которых вокруг десятка два, и все беззащитные. Дома сожгут, мужиков перебьют, баб с детьми в полон. Будь уверен, они так и сделают.

Сергей посмотрел на него, но перебивать не стал. Артём продолжал:

— И просто стоять в городе, как ты предлагаешь, значит отдать округу на растерзание.

Сергей понимал что в чем-то Артем может и прав, но продолжал стоять на своем.

— Даже если всё наше войско сюда приведём, за печенегами не набегаешься, — ответил он. — Они вёрткие, быстрые, куда нам с ними гонки устраивать?

— А нам и не надо гоняться, — подхватил Артём. — Надо сёла обойти, поговорить с людьми, позвать их в город. Места тут хватит, стены подлатаем, и вырастет Белгород втрое. Ну а кто захочет, с нами уйдет, либо на остров, либо в Новороссийск.

Он покосился на Сергея.

— На кораблях места достаточно, людей возьмём, семьи свезём. И нам польза, и им хорошо.

Сергей задумался, взвешивая слова Артёма. В том, что печенеги не уйдут без добычи, тот был прав. И это станет не только человеческим горем — это будет удар по самой идее с форпостом. Не станет деревень — не будет хлеба. Не будет хлеба — не будет людей. А без людей и городок этот не удержать.

Но если последовать его совету и свести всех сюда, то он вполне может стать опорой для целого края. Ремесло оживёт, торг пойдёт бойчее, появятся добровольцы. И тогда уже можно будет говорить не о временной стоянке, а о настоящем закреплении на этом берегу.

Ну а там, глядишь, и с Владимиром удастся договориться. Душа киевского князя давно просит войны, Сергею ли не знать. Дать ему еще пушек, пищалей, пороха вдоволь, людей обученных — и он сам разберётся со степняками так, что они забудут дорогу не то что к Белгороду, а вообще в эту сторону. Ну а закончит с ними, и всех остальных разгонит. Он же хочет завоевать весь мир? Так пусть завоевывает, а они займутся своими делами, тем же развитием, торговлей, школами.

Он знал что в политике соображает крайне плохо. Анна не раз говорила — ты, Серёжа, тактик, а не стратег. Он и не спорил. Но сейчас всё просто само складывалось. Отдать войну тому, кто в ней как рыба в воде, а самим на время «умыть» руки.

Единственное, что напрягало, — очередная задержка. Объехать столько сёл, причём не просто объехать, но ещё и убедить селян, — это задачка не на один день и не для одного человека. Отправлять нужно сильные группы, чтобы в случае чего могли и отбиться, и людей защитить. А это опять время.

И что скажет Ждан?

Воевода подошёл сам. Возник сбоку, спросил негромко:

— С трофеями как быть?

Сергей обернулся. Ждан стоял, опустив плечи, и вид у него всё еще был ошарашенный, но глаза уже не бегали.

— Сначала собрать, потом разделить, — ответил Сергей. — Обиды никому не будет.

Ждан кивнул. Помолчал, глядя, как по полю волокут убитых.

— А с телами что? — спросил он наконец. — И с лошадьми.

— Трупы зарыть, — ответил Артём. — И чем скорее, тем лучше, чтобы не смердели. А лошадей согнать в загон, что же ещё?

— С ранеными как быть? — вставил Ждан. — Их немного, но есть.

— Добить, — спокойно сказал Артём. — Чего им мучиться.

Воевода выслушал, переварил. Видно было, что ему не по себе от того, как легко чужак говорит о смерти, но он снова кивнул. Потом добавил, уже другим, тихим голосом:

— Я понял. Так и сделаем. Но есть ещё вопрос. Не здесь. Кто-то сходит со мной?

Он покосился в сторону ворот, где местные всё ещё таскали трофеи.

Артём перехватил его взгляд.

— Могу я, — предложил он.

Ждан кивнул, развернулся и пошёл вдоль стены. Артём двинулся следом.

Сергей проводил их глазами и остался наедине со своими мыслями, глядя, как за воротами, тормоша убитых, ругаются мужики, и в голове, будто сама собой, сложилась мысль.

Ну вот же. Вот оно, решение. Не нужно ждать. Не нужно никого обходить. Владимир сейчас в Херсонесе. Если идти по прямой, два-три дня ходу. Там ещё день-два на разговоры. Обратно тоже три. Итого неделя. От силы полторы, если погода подведёт.

И тогда к этому берегу пристанут не только их корабли, но и флот Владимира с дружиной. А это совсем немало, несколько тысяч отборных, злых, прошедших не одну войну. Дай им пушки, в вот тебе самая настоящая армия. Та, которой нечего противопоставить ни печенегам, ни болгарам, ни вообще кому бы то ни было.

Мысль эта зацепилась крепко. Сергей ещё раз прокрутил её в голове, прикинул, сколько уйдёт времени, какие понадобятся доводы, и гонимый этой идеей, уже через час собрал совещание в каюте «Варяга».

Круг приглашенных был совсем узким. Только он, Артем и Бородин. Те кто реально мог принимать решения, и кому он безоговорочно доверял.

Артем согласился сразу, когда Сергей поделился видением ситуации.

— Так и надо. — уверенно сказал он.

Бородин покачал головой.

— Нельзя такие решения принимать второпях. Мы должны вернуться домой, доложить генералу, а уже потом думать о союзе с Владимиром. Принимать такие решения единолично, как минимум не умно, или вообще преступно.

— Времени нет, — отрезал Сергей. — Пока будем ходить, печенеги выжгут округу, а за ними и норманны подтянутся. Они и так уже неподалеку лютуют.

Бородин нахмурился.

— Это уже не тактическое решение. Это полноценный союз с Киевом, по сути — чужая война в которую ты хочешь втянуть нас, даже не доложив генералу.

Сергей подался вперёд.

— А я тебе скажу, что будет, если мы уйдём. Ты видишь, что творится. Людей угоняют, как скот. Сёла без защиты. Им дай месяц — и мы получим выжженный берег, а не союзный форпост. И тогда сюда не то что Владимир — никто не придёт. Потому что защищать будет нечего.

Он выдержал паузу, глядя на Бородина.

— Своими силами мы не обойдёмся. Флот у нас для войны на море, а тут нужна армия. Дружина. Конница. Всё это есть у Владимира. И если мы сейчас не приведём его сюда, мы потеряем этот берег. А вместе с ним возможно и Змеиный, и выход к Дунаю.

Артём снова кивнул.

— Владимир идеальный вариант.

Бородин переступил с ноги на ногу, и в его голосе появилось раздражение.

— Послушай, Сергей Викторович. Мы с тобой оба военные. И у нас, помимо прочего, есть приказ. Ты сам, между прочим, на этом стоишь всё последнее время. А теперь хочешь, чтобы я согласился с решением, которое ты принял без генерала, без штаба, без связи? Это самоуправство.

Сергей смотрел ему прямо в глаза.

— Обстоятельства особые. Генерал ждёт от нас не слепого выполнения буквы, а дела. Ты сам это знаешь не хуже меня.

— Знаю, — не отступил Бородин. — Но и ты знаешь, что мы уже действуем на свой страх и риск. Лесоповал, Белгород. Когда это кончится? И чем?

— Тем, что мы потушим пожар, который нас окружает, — ответил Сергей. — И начнём наконец действовать на опережение.

Бородин скрестил руки на груди.

— Это всё слова, Сергей Викторович. Убедительные, но слова. А я всё равно считаю, что сначала надо доложить генералу и получить приказ.

— Вот и доложим. Из Херсонеса.

— Это не то же самое, и ты это понимаешь.

— Понимаю. И потому готов ответить за последствия. Перед генералом и перед всеми.

Бородин поджал губы.

— И что ты ему скажешь, когда он спросит, на каком основании ты втянул Русь в войну?

Сергей не отвёл взгляда.

— На том основании, что иначе мы потеряем всё, ради чего сюда пришли.

В каюте стало тихо. Слышно было, как поскрипывает рангоут, как внизу, на палубе, перекликаются вахтенные. Артём переводил взгляд с одного на другого, но не вмешивался.

Наконец Бородин встал.

— Я тебя понял. Но останусь при своём. Это должно решаться в Новороссийске.

Сергей поднял на него глаза.

— Генерал, если бы он был здесь, сделал бы так же.

Бородин усмехнулся одними губами.

— Не уверен.

Сергей не ответил. Он знал, что спорить дальше бессмысленно. Но и оставлять всё на потом нельзя. Каждая неделя промедления будет стоить десятков, если не сотен жизней. Тех, которые они уже один раз сегодня вырвали из-под печенежской плети.

Он поднялся.

— Значит, так. Я руковожу операцией, и ты меня, Игорь Дмитриевич, не убедил. Выходим завтра поутру, и уже из Херсонеса шлём гонца в Новороссийск.

Бородин ничего не сказал. Бросил только:

— Добро. Но всё это будет на твоей совести.

Сергей согласился.

— Разумеется.

Подготовка началась затемно. С берега на корабли погрузили воду, зерно, трофейное оружие. С кораблей перевезли порох, ядра и картузы с картечью для оставленного в Белгороде гарнизона. Уже на рассвете отчалили.

Сергей стоял на корме, и когда берег начал отдаляться, вспомнил про то, что так и не забрал топоры, и про лесорубов, ждавших у болгарского селения.

Вспомнил — и тут же забыл, потому что сейчас это было неважно. Гораздо важнее было другое.

Правильно ли он сделал, выбрав такой путь? Не поспешил ли?

Ведь князь, по сути, просто дикий варвар, внутри которого прячется зверь. Эта мысль засела в голове с самого начала, но сейчас, посреди ровного моря, она казалась особенно отчётливой и яркой.

Сначала он, конечно, поможет. Но что будет потом? Что будет, если зверь, которого он собирается спустить с поводка, обернётся против хозяина?

Ответа у него не было.