— Сюда все! — орал Север. — Ко мне, мужи! Постоим за веру!

Небольшой храм раскольников-новациан (1), что в самом начале улицы Лонга, окружила толпа ярых кафоликов. Люди злобились, толкались, тащили за рукава прихожан. Среди них есть соседи, с кем живут бок о бок. И это делало все только хуже.

— Аника! — заорал Север и полез через толпу. — Ты что, пес, от схизматика причастие принимаешь?

— Я кафар! Чистый! — оскалился пекарь. — Не то что ты, сволочь приблудная! Таких, как ты, вообще в церковь впускать нельзя. От тебя кровью за милю разит!

— Я во славу божию бьюсь! — возмутился Север. — Добром прошу, Аника! Иди в праведную церковь. Пусть пресвитер на тебя руки возложит! Причастись святых тайн.

— Давно ли ты кафоликом стал? — заорал пекарь. — Сам с ножом по Африке бегал, людей епископа Августина резал.

— Ты, подобный мулу, про Карфагенский собор слышал? — возмутился Север. — Нет больше вражды между церковью мучеников и епископом Рима. Покайся, добром прошу!

— Да пошел ты! — сплюнул ему под ноги старый пекарь. — Не пойду я в твою церковь поганую! Вот епископ Рустикул выйдет, проклянет тебя!

— Церковь поганая? — Север почернел от злости и с размаху ударил пекаря в скулу. Тот отлетел и упал прямо на руки своих сыновей, которые тут же бросились в драку.

Улица Длинная закипела. Послышались чавкающие удары и вопли, заходили палки по спинам, полетели камни. Крошечный храм, переделанный из старого домуса, попытались закрыть изнутри, но атакующих было много. Куда больше, чем новациан.

— Не бейте их, братья! — кричал пресвитер новациан. — Не уподобляйтесь грешникам. Бог им судья!

— Не давай им запереться! — орал Север, достав палкой пресвитера. Тот охнул и упал.

Жилистый, верткий африканец уже свалил двух сыновей Аники, неуклюжих увальней. Он пропустил пару ударов и теперь сверкал кровавым оскалом. Губы его разбиты всмятку, и он то и дело сплевывал тягучую багровую слюну. Завизжали прихожанки, которых потащили за волосы на улицу, закричал дьякон, которого начали бить смертным боем. Защитники церкви новациан побежали, а кафолики торжествующе заорали, празднуя победу. Чтец, дьякон и пресвитер сидели у стены избитые в кровь, и стонали. Север расположился рядом, на корточках, и вещал.

— Чтоб я вас в Субуре не видел, схизматики проклятые. Появитесь здесь еще раз, на себя пеняйте. Больше я таким добрым не буду. Идите в праведную церковь, покайтесь и примите благословение святого отца. Спасите души свои, негодяи.

— Сдохни, изверг, — простонал пресвитер, под глазом которого наливался фиолетовый синяк. — Гореть тебе в Геенне…

— Ты меня услышал, — спокойно ответил Север и встал. — Узнаю, что новациане в этом сарае священные тексты читают, запру вас в нем и сожгу во славу божию. Даже не суйтесь сюда больше. Праведный отец будет здесь служить.

— Я жалобу префекту подам, — откашлялся пресвитер. — Тебе это с рук не сойдет.

— Еще как сойдет, — усмехнулся Север. — Вас, схизматиков, скоро и вовсе из Рима погонят. Чтобы не смущали народ. И савватиан с пелагианами заодно. Продыху от вас нет.

Он встал и заорал.

— Все тащите из нечистого капища! Книги… Облачения… Образа… Светильники! Ничего не оставлять! Если здесь праведный храм будет, все вернем!

— Тут масло и хлеб! — заорали Северу.

— Берите себе, братья! — крикнул тот.

Через четверть часа небольшой приход новациан был разгромлен дотла. Пресвитер ушел, устрашенный жуткой славой фанатика-африканца, а прихожане в ужасе разбежались по домам. Сам Север, пребывая в чудесном настроении, пошел по улице вниз, к себе. Там его ждала Децима, отрада всей его непутевой жизни.

Уже подходя к дому, он посмотрел на руки, покрытые засохшей кровью, и поморщился. Децима не должна видеть его таким. Он повернул к фонтану и свистнул какого-то мальчонку.

— Да, старший! — преданным взглядом уставился тот.

— Полей на руки, — приказал Север. — Не хочу воду поганить.

Уже через пару минут он смотрел на разбитые кулаки. В двух местах кожа рассечена, но кровь уже не течет. Сойдет! Он поднялся на второй этаж инсулы и вошел в небольшую уютную квартирку из двух комнат.

— Опять дрался!

Децима всплеснула руками и заохала. А Север вместо ответа обнял ее и погладил по выпуклому животику. Жена понесла почти сразу после свадьбы. Ей вот-вот рожать.

— Ну вот зачем тебе это? — всхлипнула Децима, прижавшись к его груди. — Чего тебе не хватает?

— Счастья на земле хочу, — вполне серьезно ответил тот. — Чтобы люди праведно жили. Веровали, как должно. Вот как мы с тобой. Как Марк… Как отец Филипп.

— А вдруг тебя покалечат! — всхлипнула Децима. — Вдруг убьют!

— В царствие небесное попаду, — пожал плечами Север.

— Ты в царство божие, а я куда⁈ — закричала женщина. — В Геенну при жизни? На вечные муки! Одна, с двумя детьми, без защитника! Я уже жила так. Чуть разума не лишилась. Знаешь, каково женщине одной? Когда вокруг волки зубами клацают! Если бы мне Марк руку не протянул, и не знаю, что дальше было бы! А ты… Только о себе и думаешь!

И она села на кровать, горько рыдая. Север присел рядом, неумело поглаживая ее по голове, по плечам. Он растерянно сидел какое-то время, обнимая плачущую жену, а потом сказал глухим голосом.

— Прости, родная. Грешник я. Гордыня меня обуяла. Я ведь сирота, всю жизнь один. Не привык о других думать. А теперь вот ты у меня есть.

— И дитя наше, — всхлипнула Децима.

— И дитя, — покорно кивнул Север. — Я не брошу вас ни за что. У меня ведь больше и нет ничего в жизни. Раньше меня вера на этом свете держала, а теперь ты, Марк, Онисим, соседи наши… Я раньше мертвый был, потому и не ценил жизнь. Все хотел мученический венец принять. А теперь я живой. Не хочу умирать. Жить хочу. Потому как есть для кого.

— Дурак! — счастливым голосом сказала Децима, обнимая его за шею. — Не ходи больше драться. Не пущу.

— Совсем не ходить? — поморщился Север. — Это ты жестоко со мной, жена. Я чуть-чуть, кровь по жилам погонять.

— Ну только если чуть-чуть, — вздохнула Децима. — Снимай хитон. Его теперь в стирку отдавать. Кровь просто так не сойдет. Вот как ты сегодня к людям пойдешь? Ну чисто варнак какой…

— Они меня и не таким видели, — пробурчал Север, но правоту жены признал. Нехорошо с побитой мордой в люди идти.

* * *

Заседание товарищества пекарей проходило в пекарне Марка после заката. Русций с сыном Сергием, компаньоны Деметрий и Курций, Савва и Тит. Децима ввиду тягости из дому далеко не выходила, и Север пришел один. Пекари угостились пирогом и выпили вина. Давний обычай велит тому, кого называют старшим, кормить подчиненных. Ибо почетна эта обязанность.

Марк поглядывал на Севера, лицо которого носили следы недавних разногласий на религиозной почве, и неодобрительно качал головой. Остальные только хмыкали, когда африканец шипел от боли, пытаясь выпить вина. Разбитые губы у него еще не зажили. Тем не менее Север начал первым.

— Я вчера вечером в порту был, братья, — сказал Север. — Мне Марк велел с матросами из Карфагена вино пить. Говорят, плохие виды на этот урожай. Дождей мало, ветер из пустыни дует. Всходы редкие, и колоса пустого много.

— Цена на зерно взлетит, — насторожились пекари. — Совсем беда! Префект нас заставит цену на хлеб в убыток держать.

— Купить бы пшеницы и ячменя, — невысокий, почти квадратный Савва в бессилии сжимал тяжелые кулаки. — Да только снова по пекарням нотариев пустят, будут мешки пересчитывать.

— В пекарнях нельзя дешевое зерно держать, — покачал головой Курций. — В лихоимстве обвинят.

— Найду место, — сказал Марк подумав. — Здесь можно много спрятать. И еще один склад имеется, в Заречье. Туда отвезем.

— А сюда писцы не придут? — опасливо спросили пекари, и Тит ответил:

— А пусть приходят. Мы их на порог не пустим. Эта пекарня на церковь работает. Префект анноны здесь власти не имеет.

— Это дело, — просветлели мастера.

— Я вот что скажу, почтенные, — заявил Марк. — Если Север узнал такое, то и купцы-фрументарии тоже узнали. Надо бежать по всем: к торговцам, ворам и весовщикам. Нечистое зерно здесь спрячем. Сюда писцам анноны ходу нет.

— Правду люди говорят, — хмыкнул Русций. — Крепка церковная ограда.

— Думаю, только крепче будет становиться, — ответил Марк. — Вон, у Севера кулаки не заживают. Старается как может.

— Ха-ха-ха! — загоготали пекари. — Слышали мы, как ты Анике лицо разбил. Он из дому не выходит теперь, ждет, пока синяки сойдут.

— Выпьем, уважаемые! — поднял кубок Тит.

* * *

Почтенный Стабий с трудом спустился по лестнице и зашел в термополий. Тот располагался как раз под его жильем. Людской шум приятно щекотал слух. Старик раньше жил уединенно, ему не по силам ходить далеко. Здесь же все рядом.

— Здравствовать тебе, Крисп, — сказал он. — Оставил мне рыбки?

— Сейчас свежую зажарим, — приветливо кивнул тот. — Придержал для тебя. Вино сегодня неплохое привезли. Выпьешь?

— Давай, — Стабий оскалил редкие зубы. — Не так много мне в жизни осталось. На шлюх меня уже не хватает, но вино еще радует.

Стабий всегда приходил к концу и брал примерно одно и то же. Крисп знал его вкус, а потому совсем скоро о камень столешницы звякнула тарелка с гороховой кашей и жареной рыбой. Прожевать жесткое мясо старик уже не мог. Кабатчик плеснул вина и вернул серебряную монетку в полсиликвы. Стабий по привычке расплатился.

— Для тебя здесь все бесплатно, старина, — напомнил Крисп. — Дать вина с собой? Посидишь на улице, воздухом подышишь. Бабы сегодня хотели песни попеть.

— Да и посижу, — обрадовался старик. — Скучно дома с рабыней.

— Здравствовать тебе, почтенный Стабий, — рядом присел Марк. — Вино сегодня отменное привезли. Как рыба? Хороша?

— Крисп не пожалел трав, — кивнул старик.

— Скажи, — спросил Марк. — Ты сдашь мне угол в своем складе? Мне бы на время зерно положить.

— Да клади, — равнодушно махнул рукой Стабий. — Я напишу письмо прокуратору. Он разместит.

— Сколько возьмешь? — деловито спросил Марк.

— А нисколько, — равнодушно отмахнулся Стабий. — К чему мне сейчас деньги? У меня и так все есть. И дом, и еда, и даже новый сын.

— Может, я для тебя что-то сделать могу? — растерялся Марк.

— Море хочу увидеть, — неожиданно заявил тот. — Пусть меня в Остию отвезут. Я денек по берегу погуляю, а потом назад, доживать свой век. Я ведь у моря родился, Марк. Скучаю по нему. Я знаю, что этого нет в нашем договоре… Уважь старика, Марк. Я сам оплачу эту дорогу.

— Сделаем, — Марк не удивился ничуть. — Скажи, когда соберешься, я все устрою. И отец мой поедет. А то он никогда моря не видел.

— Давай на майские ноны, — задумался Стабий. — Море уже будет ласково. А письмо я тебе завтра дам. Вези в этот склад что хочешь. Он все равно уже почти твой.

— Эй! Эй! — приобнял его Марк. — Ты чего это раскис, как старая квашня? Крисп, пришли на второй этаж девку побойчее. Пусть ему кровь по жилам погоняет. Мы еще загуляем с ним!

— Загуляем, конечно, — усмехнулся Стабий и встал, отодвинув тарелку. — Не надо девок. На улицу пойду. Крисп сказал, бабы сегодня песни петь будут. Послушаю.

* * *

Зерно на склад в Заречье повезли уже на следующее утро. Получить известия вовремя — все равно что денег заработать. Пекари незаметно скупали пшеницу и ячмень, не чураясь воров и нечистых на руку весовщиков, которые обвешивали их самих. Выкупали запасы даже у своих собратьев-хлебопеков. У кого-то сын женится, у кого-то печь дымит. Мало ли кто в какой нужде. Все свободные деньги Марк вложил в пшеницу. Он выкупил зерно из церковных хранилищ. Там не так трепетно следили за ценами. Знакомые фрументарии Фуск и Гай Меммий не продавали вообще ничего, выжидая, когда цены подскочат еще.

К исходу недели Рим вздрогнул и зашумел, как море перед бурей. К началу лета пшеница всегда дешевела. Фрументарии сбрасывали прошлогоднее зерно, ожидая нового африканского урожая, но в этом году все пошло не так. Зерно и не думало падать в цене, а потом внезапно подорожало на четверть. Денег у товарищества пекарей уже не осталось. Ни своих, ни заемных. Все они вложены в запасы, и почтенные мужи ходили, не поднимая взгляда. Вдруг коллеги-пекари заметят счастливый блеск в глазах и донесут. Не оберешься тогда проблем. Придут писцы из коллегии и обыщут пекарню. Они, конечно, ничего не найдут, но все одно придерутся к какой-нибудь мелочи и наложат штраф. Нет! Как сказал Марк, деньги любят тишину. И пекари прониклись простой мудростью этих слов.

А сам Марк снова стоял перед архидьяконом Целестином, который с видимым удовольствием сводил баланс церковной кассы. Был он сторонником жесткого порядка в делах, и двойная запись привела его в полнейший восторг.

Аскетичные покои архидьякона ничуть не похожи на кабинет сибарита Евлалия. Кроме стеллажей со свитками и восковыми дощечками здесь почти ничего нет. Скамья да крест на стене. Вот и все.

— Зачем пришел? — благосклонно спросил архидьякон, щелкая новым, невиданным в Риме абаком. Вместо палочки с камнями перед ним лежал деревянный короб с железными спицами и круглыми костяшками. Считать на таком оказалось намного удобней, и господин архидиакон гонял костяшки туда-сюда, радуясь, как ребенок. Тут ведь для каждого разряда своя строка. Можно даже дроби считать. Но поскольку отец архидьякон с дробями не дружил, то четырех спиц ему хватало за глаза. Тысячи, сотни, десятки и единицы. И одна — на двадцать четыре горошинки. Для силикв.

— Угодил ты с подарком, сын мой. — спросил Целестин, оторвавшись от счетов. — Какая хорошая штука! Неужели и этому тебя беглый грек научил?

— Нет, святой отец, — покачал головой Марк. — У купца-сирийца подсмотрел и себе сделал такие. Удобно.

— Чего пришел? — спросил архидьякон. — По долгам еще рано платить. А по другим делам у меня к тебе вопросов нет. Хлеб вовремя сдаешь, и качества хорошего.

— По качеству и пришел поговорить, святой отец, — поморщился Марк. — Цена на зерно вверх пошла. Говорят, неурожай будет в Африке. Может, ячмень в хлеб добавлять будем?

— Да-а, — поскучнел Целестин. — Из наших имений вилики (2) то же самое пишут. В Италии вроде хорошо все, а на юге Сицилии плохой урожай ждем. Горек хлеб милостыни. Неужто еще горше сделать его придется?

— Я предлагаю людей бобами кормить, святой отец, — склонил голову Марк. — Хотя бы через раз. Вдруг хлеба не хватит на всех. А я боюсь, его не хватит. Когда урожай плохой, вдов и сирот только больше становится.

— Как бобами? — растерялся тот. — Как они бобы есть будут?

— Можем с термополиями договориться, — ответил Марк. — Они приготовят. Церковь поставит бобы и будет тессеры выдавать на еду. Одна тессера — один обед.

— Сложно, — поморщился Целестин. — Ты что, думаешь, у меня дьяконы все такие, как ты? Ошибаешься, Марк. Есть те, что разумом своим подобны колоде мясника. Они в твоих тессерах заблудятся, как в лесу. Из них половина считает на пальцах, и то еле-еле.

— Ну и зачем вы их держите? — осмелился спросить Марк.

— Так других-то нет, — развел руками архидьякон. — Иди, сын мой. Я поговорю с блаженнейшим. Может, и сделаем так. Но только в Субуре, под твоим присмотром. Хотя мысль разумна… Бобы могут многим помочь. Когда хлеба нет, то и миска чечевицы в радость.

Марк вышел из Латеранского дворца, насвистывая какую-то легкомысленную песенку. Вышел на Остийскую улицу, поднялся к форумам и повернул на Аргилетум. Около лавки Зои народу не было, отчего, положа руку на сердце, там никто не страдал. Напротив, семейство высыпало на улицу, пользуясь короткой передышкой. Зоя сидела на табурете и обмахивалась подолом заляпанного хитона. Ее сыновья гоняли камушки по мостовой, азартно вопя.

— Как дела, Зоя? — спросил Марк, потрепав по головам мальчишек, бросившихся обниматься.

— Да ума лишусь скоро, — с тоской сказала та. — День и ночь горелый жир нюхаю. Как сам думаешь? Эх, где мои шестнадцать…

— Что, снова шлюхой пошла бы? — засмеялся Марк.

— Даже не сомневайся, — кивнула та. — Это уж точно лучше, чем день-деньской чебуреки жарить. Что там с долгом моим?

— Две силиквы в неделю списываю, как договорились. Еще год, и ты свободна.

— О-ох! — пригорюнилась Зоя. — Вот ведь барана родила я! Он людей режет, а мне теперь плати. Куда бы его деть, бестолкового!

— В церковь отдашь? — прищурился Марк. — Глядишь, дьяконом станет. Он грамотен, счет знает. Если захочешь, я замолвлю словечко.

— В церковь? — Зоя глупо захлопала глазами. — Да прямо сейчас забирай! Буду бога за тебя молить! Все не кормить его! Приму пятнадцатый год пошел. Корень мужской, как у коня вырос. Нечего у матери на шее сидеть.

— Поговорю с отцом Филиппом, — сказал Марк, лелея в душе самые гнусные замыслы.

Такого мужа он своей сестре не желал, а та как будто рогом уперлась. Подавай ей Прима, и все тут. А чего Марк не умел ни в той жизни, ни в этой, так это отказывать тем, кого любит. Хуже этого нет ничего. Он уже почти дошел до дома, как встретил Флавия Виктора, который шел в ту же сторону. Адвокат приветливо поднял руку и сказал.

— У меня есть необычные вести, друг мой. Помнишь, ты просил все разузнать про дома Меммиев. Так вот, они принадлежат разным людям. Никто не захватывал землю сенатора. Сделки по ним зарегистрированы надлежащим образом.

— Как это? — удивился Марк.

— А так, — развел руками адвокат. — Этими домами совершенно законно владеют уважаемые люди. Не грабители, не поджигатели и не разбойники из Субуранских переулков. Они гораздо опасней. Это те самые люди, которые хорошо знают законы Рима.

1 Новациане — одно из множества раскольнических течений в Риме. Согласно учению Новациана, так как Церковь есть общество святых, все падшие и совершившие смертные грехи после крещения должны быть извергаемы из неё и ни в каком случае не могут быть приняты обратно. Церковь не может прощать тяжких грешников. Если же она их прощает и принимает обратно, то сама делается нечистой. Папа Целестин I отобрал у новациан все церкви в Риме, вынудив их собираться в домах.

2 Вилик — управляющий имением. Часто вольноотпущенник или раб. В описываемое время классические латифундии с сотнями рабов уже практически исчезли. Пашню отдавали в аренду колонам, прикрепленным к земле, но лично свободным крестьянам.