Архидьякон Целестин задумчиво смотрел на мешочки меди, которую принес Марк, и скорбно поджимал губы. Пять солидов — это целое ведро нуммиев. И уж, конечно, он предпочел бы увидеть вместо него пять золотых монеток размером с ноготь. Но Марк смотрел на него с такой надеждой и мольбой, что святой отец только горестно вздохнул и махнул рукой.

— Отнеси отцу казначею, скажи, что я дозволяю принять.

— Век буду бога молить, господин, — обрадовался Марк. — Я же в Субуре торгую. Откуда там золото возьмется?

— Только за премудрость твою! — погрозил пальцем Целестин. — За умножение в столбик и за дебет с кредитом. Ты мне признайся, откуда познал такое?

— Грек из Александрии научил, святой отец, — понурился Марк. — Когда люди епископа Феофила нечестивый Серапеум разгромили, он сбежал оттуда. Я ему хлеба дал, а он мне знания.

— Да, — поморщился архидьякон. — Много мудрости при старом императоре Феодосии погибло. Непоколебим в вере был покойный государь. Всю эллинскую философию бесовским искушением считал. А в Серапеуме самые упорные язычники укрылись.

— А учителя Гипатию, как мне сказали, параболаны заживо устричными ножами на куски порезали, — прищурился Марк. — Это пять лет назад было (1).

— Не знаю об этом ничего, — пожал плечами Целестин. — Но раз она истинную веру отвергла, то справедливо муки свои приняла. И после смерти ее Геенна ждет. Нечего бабе философией заниматься. Ее дело детей рожать. Это Нечистый ее разум помутил.

— Как скажете, господин, — покорно согласился Марк. — Но, согласитесь, эти цифры куда удобнее в счете.

— Соглашусь, — кивнул Целестин. — Я уже приказал дьяконам их выучить. А ты их научишь складывать и умножать. Стыдно сказать, но такой беспорядок в делах церкви, что сердце мое болит день и ночь. Кстати, сын мой, не хочешь сан принять? Ты грамотен, толков. Годик чтецом побудешь, а потом дьяконом станешь. Я бы тебя к себе забрал. Мне помощник нужен.

— Я пекарь, святой отец, — перепугался Марк. — Хочу еще жениться, детей и внуков увидеть. Недостоин я.

— Да, — понимающе вздохнул Целестин. — Ты мирской человек. Это не грех. Иди, сын мой. Через месяц жду тебя.

— У меня просьба, святой отец, — сказал Марк. — А не может церковь… через своих людей… ну… скажем…

— Да не томи ты! — не выдержал Целестин. — В искушение гнева меня вводишь!

— Меди в Риме много, а серебра и золота мало. Зато его много на Востоке. Вот бы церковь небольшой обмен провела? Там золото с серебром, тут медь… А?

— Да ты не то святую церковь в меняльную контору хочешь превратить? — потемнел архидьякон. — Да как у тебя язык повернулся?

— Богоугодное дело, господин, — торопливо заговорил Марк. — Люди стонут от этих менял. Как время налога наступает, так за серебро вполовину больше просят. В Константинополе серебра и золота много. А много его, потому что за шелк и пряности золотом платят. Вот бы конституцию императорскую выпустить, что нельзя из Рима золото и серебро вывозить. Хотя бы на время. Пусть наше вино и масло берут. И медную монету, конечно…

— Вон ты о чем! — задумался архидьякон. — Ты хочешь, чтобы блаженнейший папа к императору с просьбой обратился… Да ты не то спятил, юноша? Ты гордыней обуян? Не по тебе такие замыслы. Сказано ведь: сапожник, суди не выше сапога.

— Плиний старший писал, святой отец, — покаянно понурился Марк. — Читал.

— Отрадно, — удивленно посмотрел на него Целестин. — Так для чего тебе сия затея?

— Масла больше продавать будем, — воодушевился Марк. — И вина. Церковные земли богаты, святой отец. А станут еще богаче. Заберете специи за свой товар, а в Риме продадите их за золото. Только это золото никуда из Италии не уйдет, господин. Его мастера получат за работу, стражники и торговый люд. Оно в кошельки людей попадет, и торговля процветать будет. И все оттого, что святая церковь о людях побеспокоилась.

— Самые богатые земли у сенаторов, — задумался архидьякон. — Кто мешает им свое вино и масло на перец менять?

— Сенаторов не так много, святой отец, — парировал Марк. — Даже если так, то пусть лучше вино продают, чем золото вывозят. Я сам слышал, как городская стража стонет. Им солью и хлебом платят вместо честной монеты. Да и у меня на Спуске многим платить нечем. Хлеб на мясо меняю, на ткани, на дрова, на зелень… Даже шлюхи хлебом берут.

— Точно не хочешь сан принять? — внимательно посмотрел на Марка Целестин. — Иди с богом, сын мой. Я поговорю с блаженнейшим папой. Это дело не моей власти, и непростое оно. Рим един, хоть и о двух головах. Он на общей торговле стоит. Боюсь, как бы раздора между государями не вышло после таких затей.

Марк вышел из покоев архидьякона и прислонился к стене, с трудом уняв волнение. Сердце вот-вот из груди выскочит. Это же он только что из пяти солидов один сэкономил. Впарил-таки медь господину архидьякону.

— Теперь к отцу казначею, — улыбнулся Марк, подняв тяжеленную корзину. — Вон он обрадуется! Хотя я его знаю. Не станет считать, просто взвесит.

Уже через полчаса Марк, осчастливив церковную казну ведром меди, бодро шагал в сторону Виминала. Утро до полудня — самое напряженное время в церкви, потом легче. Богослужение закончилось, евхаристия прошла, да и отеческие беседы пресвитер тоже провел. Начинается привычная дневная суета: раздача милостыни, прием пожертвований и посещение паствы на дому. Марк сидел в комнатушке позади, рядом с дьяконом, разбирая старую одежду, мешки с зерном и кувшины.

— Вот ведь! — причитал дьякон. — Опять сюда пшеницу привезли. Ведь просил сразу к тебе. Ну что за люди непонятливые! Завтра осла пришли, Марк.

— Ага, пришлю, — кивнул тот, черкнув что-то в табличке. — Хлеба оставим, зерно тогда заберем. Масло нужно, господин дьякон? Если лишнее, выкуплю.

— А давай, — прикинул Евгений. — Тут людям нечем за жилье платить. Поможем им.

— У меня есть пустая комната, — сказал Марк. — Я туда могу на время приличную семью поселить. Денег не возьму с них.

— Тебя скоро сенаторы зарежут, — послышался сзади веселый голос пресвитера.

— За что меня резать? — пожал плечами Марк. — Я же не Юлий Цезарь.

— Ты даже хуже, — хмыкнул отец Филипп. — Ты хочешь, чтобы люди за жилье не платили. И так волна по городу идет. Инсулярии волосы на себе рвут. У них теперь требуют отхожие места и воду в доме. Как у тебя.

— Ну, пусть тоже делают, — пожал плечами Марк.

— Смотри, парень, — зыркнул из-под бровей пресвитер. — Этот дом уже один раз горел.

— Вы что-то знаете? — прикусил губу Марк.

— Я так много всего знаю, — мученическая гримаса исказила худое лицо священника, — что лучше бы и не знал. Я ведь разных людей исповедую. Поджигателей тоже.

— Вон оно что… — ахнул Марк, присев на скамью. — Вот почему у Меммиев три дома подряд сгорело. А они думают, боги от них отвернулись.

— Меммии — язычники, — посуровел пресвитер. — Защита эллинских демонов ничего не стоит. За это господь карает недостойных руками других грешников.

— А ведь это тайна исповеди, святой отец, — невесело усмехнулся Марк.

— Не нарушена, — гордо заявил Филипп. — Я тебе просто сказал, что поджигателей исповедую. А помимо них еще и убийц, и насильников, и мздоимцев, и жен гулящих. Знаешь, сколько их в Субуре?

— Ах ты ж… — задохнулся Марк, которому на гулящих баб было ровным счетом наплевать. — А вы святой отец, знаете, где в Субуре дом Меммиев стоял?

— Знаю, — усмехнулся в бороду пресвитер. — И Евгений знает. А ведь он даже не исповедует. Он всего лишь дьякон.

— Я покажу, — спокойно кивнул старичок. — Когда-то я частенько там бывал. В том доме жили честные мастера, а теперь там лупанарий и попина, где пьянствует самый отпетый сброд.

* * *

Марк и Виктор стояли в одном из переулков Субуры, коротком и неприметным настолько, что у него даже названия не было. Шел он от улицы Бузинной вглубь квартала и заканчивался тупиком. Сюда любили загонять прохожих, а потом грабить. В ширину переулок имел шесть шагов, отчего даже в полдень здесь стоял вечный сумрак. Небо синело над головами узкой полосой. Лишь оно одно и было чем-то радостным в этом месте. Вонь, темнота и беспросветная жизнь царят здесь. В безымянном тупике живут получатели бесплатного хлеба, поденщики и старые шлюхи. Дерьмовое место, где дома слеплены из чего попало.

— Поберегись! — раздался голос сверху.

— Если выльешь, — заорал Марк, — я тебя найду и утоплю в твоем ведре! А ну, скройся!

Испитая баба с пятого этажа посмотрела испуганно, но грязное ведро с подоконника убрала. Пробормотала ругательства, а потом спряталась в своей конуре, решив вынести помои позже.

Искомый дом имел на фасаде грубо вылепленную бабу со столь выдающимся бюстом, что любые сомнения отпадали сразу же: лупанарий здесь. Из-за закрытых дверей раздавался пьяный хохот, звон посуды и женский визг. Этажом выше кто-то фальшиво стонал, отрабатывая свои десять нуммиев. Здесь дешевые бабы. Старые и страшные. Или, наоборот, самые молодые, перепуганные насмерть, непривычные к доле шлюхи. Вместо удовольствия клиент получал только жалобы и плач.

— Смотри, Марк, — Виктор колупнул стену. — Верхний этаж надстроен, там камень свежий. Я такое уже видел. Если они разобрали и переделали дом Меммиев, то могут быть наказаны по закону «о встроенной балке».

— Это что такое? — подозрительно уставился на адвоката Марк. — Тоже какой-нибудь эдикт семисот лет от роду?

— Что ты, друг мой, гораздо старше! — расхохотался Виктор. — Он к двенадцати таблицам восходит, а их Нума Помпилий (2) придумал.

— И он еще действует? — с тупым недоумением спросил Марк. — Больше тысячи лет?

— Действует, — развел руками Виктор. — Это же Рим. Здесь все законы действуют, если их не отменяют другим законом. Этот гласит, что если материал разрушенного дома использовали без ведома хозяина, то следует заплатить за него двойную цену. Но если здесь беззаконно захвачена земля, то применимы институции Гая, одного из пяти великих юристов. А они гласят: Omne quod inaedificatur solo cedit. Все, что возводится на земле, следует земле.

Хм… — задумался Марк, вспоминая прошлую жизнь. — Этот закон я знаю. Попадал… Ох уж этот Гай… Придумал свои институции, а потом через две тысячи лет люди мучаются.

— Земля Меммиев совершенно точно занята, Марк, — показал Виктор. — Ведь даже просвета между домами нет. Я думаю, инсулу подожгли, потушили, а потом растащили остатки дерева.

— Да, дело было зимой, — кивнул Марк. — Этот дом горел. А поскольку денег у Меммиев нет, то и восстанавливать они его не стали.

— На Спуске побоялись без документов строить, место заметное, — понимающе кивнул Виктор. — А здесь такая дыра… Сюда даже стража не заходит.

— Зачем тогда сожгли дом с дельфином? — почесал затылок Марк. — Что за нужда была?

— Я тоже не понимаю, — Флавий Виктор был озадачен. — Мне нужно кое-что проверить. Я завтра схожу в префектуру. Надо поднять кое-какие папирусы.

— Ты хочешь проверить документы на их дом у Номентанских ворот? — догадался Марк, и адвокат молча кивнул.

— Пойдем поедим, — хлопнул его по плечу Марк. — У нас новые пирожки с финиками и айвой. Я угощаю.

Вечером термополий полон людей. Они идут закусить после трудового дня. Берут лепешки с завернутой в них начинкой. Не шаурма, но что похожее. Берут горячее варево, каши и мясо. Берут новомодные гуннские пирожки, которые оказались весьма хороши с похлебкой. Особенно когда туда соли от души положить и пряных трав. Настежь открытая харчевня вмещала человек сорок, сидящих локоть к локтю и жующих с самым сосредоточенным видом. Крисп работал с сыном, дочерью и зятем, но в последнее время не справлялся. Пришлось взять мальчишку для услуг. К концу дня его уже ноги не держали. Крисп немолод, хочет от дел отойти.

— Слышь, Марк, — сказал он. — Надо будет стены расписать. Куры там, утки, свиньи… Чтобы все видели, чем торгуем.

— Ты не о том думаешь, — поморщился Марк. — Вот смотри! У тебя человек подошел, увидел, что негде сесть, и ушел прочь. В переулках поест, или на Аргилетум спустится.

— Ну, ушел и ушел, — равнодушно пожал плечами Крисп. — Другой придет. Все равно сесть некуда.

— Нет, друг мой, — возмутился Марк. — Так мы с тобой далеко не уйдем! Термополий хорошие деньги приносит, но ты не гневи бога! Не упускай тех, кто несет тебе свою монету.

— Что предлагаешь? — насупился Крисп.

— Еще одно помещение взять, — пожал плечами Марк. — Пусть зять сам работает. Слишком лакомый кусок наша улица. Все равно кто-то откроется. И там такие люди будут, что мы против них и рта не раскроем.

— Да я не возражаю, но где я ему лавку пустую найду? — удивился Крисп.

— Я найду, — повернул к нему голову Марк. — Условия те же. Работаем пополам. Я даю денег на обзаведение, весь хлеб, уголь и выпечку.

— Хм… — задумался Крисп. — Но тогда здесь меньше заработок будет…

— Для своей же дочери жалеешь? — поддел его пекарь, но тут в термополий вошел вчерашний прокуратор, который завертел головой. Увидев Марка, Никомах Феликс скроил умильную физиономию и зычным голосом заявил.

— Уважаемый Марк! Между нами вчера произошло некоторое недопонимание. Прими мои извинения. Вот кувшин старого фалернского, великая редкость в Риме. Он из погребов самого сенатора Никомаха.

Люди загомонили, завертели головами. Те, кто видел вчерашний скандал, рассказали о нем соседям. А Марк встал навстречу и радушно повел рукой.

— Твои извинения принимаются, почтенный. Раздели со мной стол.

Все. Ссора окончена, дальше слушать нечего. Люди снова склонились к тарелкам, выбросив из головы вольноотпущенника и его наглую выходку.

— Старое фалернское! — искренне восхитился Марк. — Выпей его со мной и с моим отцом, почтенный. Он как раз в пекарне.

Совсем скоро трое мужчин, занявших стол подальше от чужих ушей, чинно обсуждали дела, совершенно недостойные волшебного напитка, принесенного Феликсом. Надо сказать, в обморок от восторга никто не упал. Да, вино. Да, отличное. Но многие вина Кампании по качеству ничуть не хуже. Там тоже научились хороший виноград растить. Вот что значит легенда, воспетая поэтами прошлого.

— У нас, почтенный, — сказал Марк после второго кубка, — дела так ведутся. Приходишь к тому, кого называют приор, старший, и с ним сначала говоришь. Прояви уважение! У тебя появилась забота? Так зачем ссориться? Приди ко мне, как к другу, и я помогу тебе от всего сердца. Сначала я оказал услугу тебе, а потом ты мне. Так мы тут и живем.

— Я в большом затруднении, почтенный Марк, — нахмурился прокуратор. — У меня лавка простаивает. А это не дело. Первый этаж, хорошая улица. Мой патрон разгневается.

— Дело только в этом? — поднял бровь Марк. — Друг мой, Никомах Феликс… Мы ведь с тобой уже друзья? Завтра в полдень около твоей лавки будет стоять человек и умолять, чтобы ты отдал ему ее.

— Вот так легко? — не поверил своим ушам прокуратор.

— Конечно, — серьезно кивнул Марк. — Я часто помогаю людям в их заботах.

— Я твой должник, почтенный приор, — выдавил из себя Феликс. — Позволь уйти.

— Конечно, друг мой, конечно, — встал Марк. — Твое вино превосходно. Заглядывай к нам почаще. Здесь тебе всегда рады.

— А вино было так себе, — крякнул Тит, когда прокуратор ушел. — Хорошее, но я не хуже пивал. Много болтают люди. Грустно мне…

— Почему? — удивился Марк. — Все вроде неплохо идет.

— Старого фалернского попробовал, — показал Тит на пустой кувшин. — Я же об этом всю жизнь мечтал. А теперь, получается, и мечтать больше не о чем. Дерьмовое ощущение, сын.

— А ты когда-нибудь море видел, отец? — спросил его Марк.

— Да ты чего? — Тит испуганно помотал головой. — Я дальше кладбищ и не ходил никогда.

— Значит, еще есть о чем мечтать…

1 Речь идет о разгроме парабаланами, христианскими радикалами, храма Сераписа в 391 году. Этот погром был инициирован императором Феодосием Великим. Женщину-математика Гипатию убили в 415 году. Тогда парабаланы распоясались до того, то один из них ударил камнем префекта Александрии.

2 Нума Помпилий — легендарный второй царь Рима, правивший в 8 веке до н.э. Ему приписывают создание первого сборника права — Закона XII таблиц. На самом деле этот свод создали на три столетия позже.