Чтобы еще такого ввести в меню? — размышлял Марк, лениво пережевывая опостылевшую жареную рыбу. Ассортимент у Криспа небогат. Он много лет готовит одно и то же. Каши, рагу, жареное мясо и рыба. Чего-то не хватает… Может, сладкую выпечку ввести? — напряженно думал Марк. И какие-нибудь напитки по сезону. Зимой глинтвейн… Глинтвейн, ага, как же… Корица нужна. Это не для Субуры развлечение. Какие-нибудь другие травы положить? Ягоды скоро пойдут. Может, морс…

— Марк, — негромко позвал его Крисп. — Люди говорят, в доме Никомахов хотят термополий открыть. У нас с тобой вроде договор был. Никаких термополиев на Спуске.

Марк обеспокоенно вскинул голову. Дом Никомахов стоял в двух сотнях шагов. Если конкуренты там откроются, оборот упадет как минимум на треть. Слишком лакомый кусок — главная улица Субуры. Много охотников кормить тех, кто здесь живет.

— Кто хочет открыть?

— Пришлые какие-то, — пожал плечами кабатчик, злобно гремя кастрюлями и сковородами. — Сын от отца съехал, свой термополий решил открыть. К нему подошли уже, сказали, что у нас так не делается. Надо сначала у людей разрешения спросить. Он вроде бы понял, но не сразу. Тупой, как ослиная задница.

— Непорядок, — нахмурился Марк. — Зачем нам чужие термополии, когда своя есть.

Жаждущий больших денег торговец пришел на закате. Марк узнал его сразу, по выразительному, завистливому взгляду. Тут людно. Народ густо обсел длинные каменные столешницы, звенел мелкой монетой и тарелками, громко чавкал и булькал. А разве есть для содержателя харчевни музыка лучше? Вот и этот невысокий мужичок с ранними залысинами встал столбом, впитывая всеми порами тела звуки обеспеченной старости.

— Это он, — показал подбородком Крисп. — Радуется, что скоро деньгу лопатой грести начнет. Сучий сын! Кишки ему выпущу! Порублю мелко и в гуннские пирожки суну…

— Порублю мелко… — в голове Марка появилась какая-то мысль, но исчезла, когда будущий конкурент сел напротив.

— Ты Марк? — спросил тот, а когда дождался кивка, добавил. — Я Мисаил. Мне сказали, в Субуре свои порядки. Нужно у тебя разрешения спросить, когда хочешь лавку открыть. Странно тут у вас.

— Да почему странно? — удивился Марк. — Напротив, у нас все очень разумно устроено. Вон видишь, почтенный Евтихий кушает. Евтихий!

— Да, старший, — подскочил зеленщик.

— Скажи, дружище, — приобнял его Марк. — А если я позволю этому человеку рядом лавку открыть, точь-в-точь как у тебя? Ты рад будешь?

— Да упаси господь, Марк! — побледнел зеленщик. — Я едва хрисаргир оплатил. Если еще одна лавка с зеленью откроется, конец мне.

— Значит, не будет лавки, — кивнул Марк. — Кушай, родной, кушай. Прости, что побеспокоил.

Он повернулся к гостю и продолжил.

— Тут все так устроено, почтенный Мисаил: Евтихий торгует зеленью, Крисп — едой, еще кто-то — тканью, сандалиями или посудой. Вон там сидит Никита. Он не платит мне за хлеб ни нуммия, но за это поставляет баранину. И даже если кто-то предложит мне бесплатные дрова, я их не возьму. Потому что дрова мне привезет сосед Лукий. Понимаешь? Каждый занимается своим делом, а все нужное покупает у соседей. Или меняет. Или берет в долг, если денег нет. Нам не нужны чужаки. Они отнимают хлеб у тех, кто здесь родился и живет.

— Ты не можешь запретить мне открыть термополий! — возмутился Мисаил.

— Не могу, — кивнул Марк. — Я тебе прямо сейчас говорю: открывай. Не в моей власти запретить тебе что-то. Но в моей власти попросить этих людей не ходить к тебе. Не приказать, а попросить. Понимаешь разницу? Ты хочешь каждый день выбрасывать гору еды?

— Я жалобу префекту подам! — побагровел Мисаил. — Ты беззаконие творишь!

— А я тебя засужу, — хладнокровно заявил Марк и повернул голову к Криспу. — Скажи, дружище, ты слышал, как он мне побоями угрожал?

— Да тут все это слышали! — дружелюбно оскалился кабатчик. — Гай, ты слышал? Свидетелем пойдешь?

— Если надо, пойду! — оторвался от тарелки мордатый угольщик. — Только скажи сначала, чего говорить надо.

— Молодец, — усмехнулся Крисп и кинул ему небольшую булочку. — Правильно ответил.

— Да что у вас тут происходит?

Мисаил сидел бледный и утирал обильный пот. Редкие волосы прилипли в макушке, а он водил глазами по сторонам, слушая, как входящие приветствуют друга, как обнимаются и подбегают к Марку выразить почтение. Чужак начал что-то понимать.

— Это Субура, уважаемый, — с сочувствием смотрел на него Марк. — Тут другая жизнь, не та, что у Номентанских ворот. Мы заботимся друг о друге и не позволим чужакам разорять своих.

— А мне что делать? У меня семья! — с надрывом спросил Мисаил.

— Поищи другое место, — посоветовал Марк. — Открой термополий в переулке, я не стану мешать. Более того, я дам тебе хорошую цену на хлеб. И если тебе будет удобно, позволю набирать воду из моего фонтана. И я обещаю, что уйму бродяг, которые поначалу будут тебе докучать. Я готов тебе помочь, уважаемый. Помочь во всем, но при условии, что ты не откроешь ничего на этой улице.

— Я подумаю, — несмело поднялся Мисаил и с тоской посмотрел по сторонам. — Неужели убыло бы от вас… Деньги так и идут.

— Курочка по зернышку, двор в говне! — поднял палец Марк. — Тут нуммий отберут, там отберут, а там, глядишь, и налоги платить нечем. Иди, почтенный, с богом. Поищи себе другое место.

Мисаил ушел, а Марк повернулся к Криспу и сказал.

— Мне кажется, сладких пирожков не хватает. Попробуем положить вместо начинки пасту из фиников и протертую айву с медом. Отвар из чабреца и пирожок. Вместе вкуснее!

— Давай, — радостно кивнул Крисп. — С такими печами чего бы и не сделать. С инжиром еще можно. Хорошо пойдет.

* * *

Следующим утром Марк решил сам развезти хлеб по диакониям. Вроде бы недовольны отцы из дальних концов Рима. Возчик загрузил тележку после первой выпечки и поехал вверх по склону Виминала, прямо к титулу Пуденция. Эта церковь ближе всего стоит.

В небольшой храм шел народ со всей Субуры. Проповеди отца Филиппа задевали какой-то нерв в душах людей. Хорошим он был человеком, не испорченным властью и деньгами. Люди тянулись к нему. Вот и сейчас он служит.

— Отец Евгений, — облобызался Марк с дьяконом. — Я хлеб привез. Вам сколько?

— Давай полсотни, — почесал нос старичок-дьякон. — Новые люди из Реции пришли. Там вроде войны сейчас нет, но и жизни никакой нет. Решили бежать оттуда, пока на дорогах спокойно.

— Спокойно… — задумался Марк.

И впрямь год, который он знал как четыреста двадцатый от Рождества Христова, оказался на редкость скучным. В хорошем смысле этого слова. Консул Констанций дал передышку истерзанной варварами стране. Только на границе части пограничников-лимитанов сдерживали вторжения мелких шаек. Так то дело обычное. Готы, гунны и даже вандалы в Испании сидели тихо.

— Дай-то бог! — сказал Марк. — Сиятельному Констанцию долгих лет.

— Аминь, — сложил руки на груди дьякон.

— Тут печать поставь, святой отец, — ткнул ему таблицу возчик. — Полсотни хлебов.

— Как писцы в префектуре, право слово, — поджал губы дьякон, но хлеба добросовестно пересчитал и печать поставил. — Вот вас господин архидьякон воспитал, на удивление просто.

Проблема стала ясна только к концу дня. Пока развозили хлеб на ближние диаконии, дальним приходилось ждать. Пока осел проберется по запруженным улицам, пока вернется пустой после первого рейса, солнце уже хорошо переваливало за полдень. А в дальние кварталы Рима, куда-нибудь в район кладбищ за стеной, хлеб и вовсе попадал к закату.

— Никуда это не годится, Марк, — скрипел дьякон, служивший в церкви святого Лаврентия, что за Соляными воротами. — Хлеб у тебя добрый, но у меня люди голодные. Два десятка сирот и вдов. И три солдата увечных. А еще семья пришла из Германии, и паломников двое. Ты уж сделай милость, придумай что-нибудь. Пресвитер Кирилл весьма гневается на такое небрежение.

— Понял, отец, — кивнул Марк. — Исправлю все. Прямо завтра.

— Исправь, Марк, богом прошу, — сказал дьякон. — Горек твой хлеб, для несчастных людей он, которым и помочь некому. Не стоит их еще больше мучить.

Вот проклятье, думал Марк, едва переставляя деревянные ноги. Он за день миль пятнадцать прошел, а то и больше. Это что же, мне десяток ослов покупать? А что они целый день делать будут? Их ведь кормить надо. И сами ослы денег немалых стоят. Разорение сплошное. И все для того, чтобы в какой-то медвежий угол три десятка хлебов отвезти. Из-за десяти килограммов осла гнать. Тьфу!

Озарение пришло оттуда, откуда не ждали. Уже поздно вечером вдовушка Аста, усердно трудившаяся чуть ниже талии Марка, подняла голову и обиженно спросила.

— Да что с тобой сегодня? Почему твой корень такой унылый?

— Да заботы покоя не дают, — признался Марк, а потом неожиданно для себя сказал. — Нужно три десятка хлебов за Соляные ворота отвезти. А мне жаль осла ради такого гнать.

— Тоже мне забота, — женщина пожала пухлыми плечами. — Разносчиков своих пошли. Кому-то из них точно по пути. А если не по пути, все равно пошли. Не убудет от них. Это же в одной корзине унести можно.

Марк поднял ее подбородок и посмотрел женщине прямо в глаза. Они не блистали острым умом. Напротив, Аста была глупа, как гусыня. Но практическая сметка у нее точно имелась. Как иначе выжить с тремя детьми и без мужа.

— Ты в доме с Нептуном угол снимаешь?

— С Нептуном, — непонимающе кивнула та.

— До январских календ за квартиру не будешь платить, — сказал ей Марк. — Я это решу. А хлеб будешь получать по-прежнему.

— О, мой милый! — расплылась Аста в довольной улыбке. — Знаешь, что такое счастливая женщина? Это та, которой не нужно платить за жилье. Я тебе сейчас покажу, на что такая женщина способна. Иди сюда, мой лев…

* * *

Рано утром Марк выстроил разносчиков в шеренгу, прошелся туда-сюда, а потом спросил:

— Кто сегодня идет с Соляным воротам?

— Я, хозяин! — поднял руку Филемон, невысокий, коренастый грек.

— Зайдешь в титул Лаврентия у кладбища, отнесешь хлеба дьякону.

— Да туда же лишнюю милю топать, — лицо разносчика вытянулось.

— Богоугодное дело, — поднял Марк палец. — Понимать надо. Сиротам и вдовам хлеб отнесешь. Пренестинские ворота? Чего молчим? Никто. Значит, нужен доброволец. Ты доброволец! — ткнул он наугад.

— Заплатить бы надо за работу, хозяин, — хмуро посмотрели на него разносчики.

— Получите на обед бобы с подливой, — вздохнул Марк, и работники неохотно кивнули. Миска бобов с запахом мяса — не слишком большая награда, но все лучше, чем ничего. Они знали, что стоит лишь свистнуть, желающие на их место набегут тут же. На доставке пирогов и вина парни неплохо зарабатывали.

— Фламиниевы?

— Я возьму.

— К святой Цецилии в Заречье?

— Я.

— Ватикан?

— Избавь бог от этой дыры! — возопили разносчики. — Пожалей, хозяин! Далеко же!

— Ладно, — поморщился Марк. — В Ватикан опять повозку пошлем. Тогда к Цецилии хлеб не нужно нести. Она по дороге.

— Хозяин! — вперед вышел давешний грек. — Давай по-другому сделаем. Мы в ближние диаконии хлеб разнесем, а повозку пошли в дальние. Загружай их с первой выпечки и посылай. К обеду все на месте будет.

А ведь правильно, осенило Марка. Разносчики возьмут на себя самые загруженные районы, где не протолкаться, и где осел может застрять в уличной пробке. А повозку можно пустить по окраинам, разгружая хлеб в самых дальних и неудобных точках.

— Филемон получает награду, — сказал Марк. — Двести нуммиев. Его мысль хороша.

Разносчики заорали в восторге, как будто им самим денег дали, захлопали по плечам смущенного счастливца. А Марк удивлялся сам себе. Проще простого оказалось проблему решить. Почему он смотрит на этих людей свысока? Ведь они ничуть не глупее его. Просто телевизора никогда не видели.

— Работаем! — хлопнул он в ладоши, и разносчики с гомоном разбрелись. Их пироги уже на подходе. Для них отдельная печь построена.

* * *

Визит неудачливого содержателя харчевни Мисаила не прошел бесследно. Марк, сводивший выручку за день, услышал стук в дверь. Он закрыл свои записи и крикнул.

— Войдите!

— Хозяин, — в комнату сунул нос управляющий пекарней. — Человек тебя спрашивает. Не знаю, кто такой. Важный очень, и одет богато.

— Скажи ему, что сейчас спущусь, — кивнул Марк.

Феодор вышел, а Марк отодвинул от себя таблицы. Дела шли неплохо. Угнетал только стремительно дешевеющий курс меди. За солид дают все больше и больше нуммиев. Вместо семи тысяч двухсот, как в Константинополе, обнаглевшие менялы просят и десять тысяч, и одиннадцать, и даже двенадцать. Благочестие Мелании из рода Валериев не прошло для римлян даром. После продажи ее колоссальных владений золота и серебра за Западе катастрофически не хватает, и все оно осело в сундуках богатейших сенаторских семейств. Даже воинам иногда то зерном платят, то солью, а то и не платят вообще, и тогда они берут сами.

Марк неспешно вышел на двор, щурясь на заходящее солнце. Гость и впрямь выглядел важно. Нарядная синяя далматика с широкими рукавами, туфли тонкой кожи и богатый пояс. На пальце тускло мерцал серебряный перстень, а в руках — складной диптих, с каким частенько ходили управляющие.

— Ты Марк, сын Тита? — гость окинул пекаря взглядом, оценивая. — Я Вирий Никомах Феликс…

— Уточни сразу, почтенный, — перебил его Марк. — Ты из рода Никомахов или их бывший раб?

— Я вольноотпущенник сенатора, — гость начал наливаться багровой злостью. Он понял, что над ним тонко издеваются. Его имя говорило само за себя.

— Тогда слушаю тебя, — кивнул Марк. — Не обижайся. Я должен понимать, с кем имею дело.

— Я прокуратор рода Никомахов, — напыщенно заявил гость. — Я ведаю имуществом господина в Субуре и на Виминале.

— Я рад за тебя, — кивнул Марк. — Ты хорошо устроился. Зачем пришел?

— Ты проявляешь непозволительную наглость, Марк, — заявил Феликс. — Ты наносишь убытки моему господину.

— Каким образом? — уточнил Марк. — Если ты говоришь про некоего Мисаила, то он пришел ко мне, и я ответил: открывай свой термополий хоть сейчас. Он тебе рассказал об этом?

— Не играй словами, пекарь, — зло оскалил зубы прокуратор. — Ты видишь в других людях дураков? Мой патрон раздавит тебя, как блоху!

— Он раздавит меня прямо сегодня? — уточнил Марк.

— Почему сегодня? — растерялся гость. — Я сообщу ему об этом завтра с утра. Ты сделал так, что лавка простаивает, а это недопустимо.

— Ну и зачем ты пришел? — удивился Марк. — Беги, докладывай.

— Я слышал, ты разумный человек, — огладил бороду прокуратор. — Пусть Мисаил откроет термополий, и мы забудем про этот разговор.

— Открывай все, что хочешь, — сказал Марк. — Я же сказал, что не могу этого запретить.

— И ты не станешь мешать, — прокуратор ткнул пальцем в грудь Марка. — Ты хорошо понял меня, пекарь?

А вот это уже плохо, подумал Марк. Десяток человек остановились и с интересом слушали разговор. Из окон свесились кумушки, предвкушая дальнейшее развитие событий. По мнению прохожих, залетный гусь позволил себе слишком много. Да и сам Марк думал точно так же. Если не отреагировать, авторитету конец.

— Ты забылся, — спокойно сказал пекарь. — Убери руку, вольноотпущенник, или я тебе ее сломаю. Бывший раб не будет прикасаться к римлянину! Я ни о чем не стану с тобой договариваться. Проваливай отсюда, дерьма кусок. Завтра жду тебя с извинениями.

— Ты еще пожалеешь об этом! — побагровел прокуратор. — Господин узнает о тебе.

Он повернулся и пошел по улице вниз, выражая спиной полнейшее негодование.

Фьюить! На свист Марка подбежали двое мальчишек, бросавших камни пращой. Две пары глаз смотрели с жадным нетерпением.

— Ты! — ткнул Марк в первого. — Идешь вон за тем нарядным. Узнаешь, где живет, получишь сытный обед.

— Ты! — ткнул он во второго. — Беги за мост Проба. Найдешь попину в доме с львиной башкой на фасаде. Там сидит некий Берт и пьет вино. Скажи, что его жду.

— А меня тамошние не побьют, старший? — опасливо спросил мальчишка.

— Не побьют, — усмехнулся Марк. — Скажи, что ты мой человек, с вестью пришел, они и отстанут. Если найдешь его сегодня, завтра придешь к Криспу и сожрешь столько, сколько в тебя влезет.

— Понял, старший! — сказал малец и побежал, с ловкостью молодого сайгака перепрыгивая вонючие лужи.

— Никомахи, — поморщился Марк. — Подумать только. Эти ведь и впрямь прихлопнут меня походя. Но и такого неуважения тоже спускать нельзя. Будем действовать больно, но аккуратно…

* * *

Пробуждение получилось скверным. Едва служанка открыла дверь квартиры, туда ворвался десяток варнаков, мигом приставивших ножи к шеям и самого Вирия Никомаха Феликса, и его жены, и дочерей. Их всех загнали в спальню.

— Тихо! — выдохнул в лицо Феликса страхолюдный варвар с соломенными волосами. — Кто завизжит, умрет. Кто будет вести себя смирно, останется жив. Моргни, если понял.

Прокуратор послушно моргнул.

— А теперь скажи своим курицам, что все в порядке, — губы варвара растянулись в жутковатой улыбке. — Мы поговорим, а потом уйдем. Их никто не тронет.

— Девочки, — дрожащим голосом произнес Феликс. — Не бойтесь. Эти люди возьмут деньги и уйдут. Они вас не тронут.

— Ты ошибся, — усмехнулся светловолосый, прижимая прокуратора к постели свинцовым взглядом матерого душегуба. — Мы тут ничего не возьмем. Мы пришли весть тебе передать.

— Говори, — прохрипел вольноотпущенник, чувствуя на шее острие ножа.

— Ты, дерьма кусок, уважаемого человека огорчил, — сказал варвар. — Сегодня на закате пойдешь в термополий и принесешь извинения. Если человек тебя простит, ты останешься жив. Если ему твои извинения не понравятся, умрешь. Если побежишь жаловаться хозяину или страже, то умрут все. Жена, дочери, слуги. Ты будешь смотреть на их муки и умрешь последним. Хорошо меня понял?

Варвар нажал кончиком ножа на шею, и на белоснежный хитон господина Никомаха Феликса потекла тонкая струйка крови. Прокуратор заскулил от ужаса и засучил ногами, пытаясь отодвинуться подальше от этого страшного человека. Жена, лежавшая рядом белее мела, охнула и закатила глаза.

— Я понял… понял… — просипел прокуратор. — Не пойду никуда. Извинюсь…

— Вот и славно, — варвар спрятал нож под одежду и потрепал по щеке старшую дочь, оцепеневшую от ужаса. — А ты милашка. Если твой отец окажется глуп, мы с тобой еще увидимся. Сходи в термы, я люблю, когда девка подмыта.

Варнаки ушли, и служанка сползла по стене, негромко подвывая. Зарыдали дочери, а жена, что пришла в себя, посмотрела на мужа мертвым взглядом.

— Феликс, — прошептала она белыми губами. — Что ты натворил?

— Он же сказал, — поморщился прокуратор, с омерзением разглядывая перепачканную в крови руку. — Я ошибся, милая. Я сильно ошибся. Но я непременно все исправлю. Что-то странное происходит в Субуре, раз имя Никомахов уже никого не пугает.