Баррикады на Аргилетуме и Длинной растащили в тот же момент, когда в Субуру пошли телеги с зерном. По городу бегали мальчишки. Они искали своих отцов и тащили домой, угрожая колотушками от матерей. Город завистливо взвыл. В Субуре понемногу задымили пекарни, через ее улицы пошли обозы, но чужаков туда не впускали. Не всем такое счастье положено — хлеб секундариус по десять нуммиев. Для этого надо в Субуре жить. Горожане попробовали возмутиться, но вожаков из себя родить не смогли, а потому покорно платили, сколько скажут.

Чтобы купить хлеба, нужны деньги, а чтобы их заработать, нужно заняться делом. Через несколько дней застучали молоты, завоняли красильни, а сапожники склонились над починкой стоптанных сандалий. Арглилетум — вотчина сапожников и книжников. Последние пострадали особенно. Не до стихов людям, когда под дверями твоей лавки лежат распухшие трупы.

Сириец Малх, от которого ввиду слабосилия и возвышенного образа мыслей в драке толку не было, тоже занялся делом. Марк так и не вернул ему свиток Овидия, но за это подкидывал хлеба и дал работу. Умелый резчик из Галлии вырезал на буковой доске «Отче наш», и теперь книжник, почти не дыша, наносил на нее замешенные на саже чернила. Марк бредил этой затеей, а кто такой обычный торговец, если сам рекс Субуры просит его заняться чем-нибудь. Делать-то все равно нечего.

— Ну, господи, благослови! — выдохнул Малх и приложил доску к листу папируса и сильно придавил.

— Дерьмо, — спокойно сказал резчик. — Я тебе говорил, не получится ничего. Папирус твой — трава переплетенная. Не бывать на ней хорошему оттиску.

— Да я сам знаю, — протянул Малх, уныло разглядывая мешанину чернильных пятен.

Святая молитва представляла собой рисунок из клякс, где не то что понятных слов, ни одной буквы целой не было. Они сразу догадались, что не выйдет ничего. Надо теперь Марку показать, а то он все не верит.

— Что, бедолага? — сочувственно посмотрел на него резчик. — Снова пойдешь старые обноски варить?

— Пойду, — горестно вздохнул Малх. — Что мне еще остается? Лавка-то закрыта, а Марк кормит.

Сириец тоскливо посмотрел в угол, где горой лежали вонючие льняные тряпки, рваные сети, размочаленные веревки и дырявые паруса, купленные за бесценок в Эмпориуме. Он взял нож с тремя лезвиями и сел около колоды. Он должен искрошить всю эту кучу на мелкие кусочки, а потом разварить в щелоке и перетереть в ступе. Малх не против. Книжник — это не книга. Он хочет есть каждый день. А его лавка закрыта.

— Ну, господи, благослови, — уныло пробормотал Малх, разрезая ножом старую сеть.

* * *

— Я понял, чего не хватало, — Крисп с победным видом поставил тарелку с пастой на стол. — Помнишь наш разговор? Ты еще про перец сказал.

— Помню, — кивнул Марк, наматывая на вилку макаронное изделие собственного имени. — Ты что в соус добавил?

— Толченый орех, — заговорщицким шепотом сказал копо, наклонившись к самому его уху. — Только ты не говори никому!

— Проклятье! Точно! — прошамкал Марк. — Толченого ореха в песто не хватало. То-то я мыслю, пустоват… Молодец, старина!

— А ты думал, — гордо отвернулся кабатчик. — Феодор, чего мнешься? Один хозяин.

Понемногу термополий на Спуске превратился в переговорную. Марк большую часть времени проводил здесь, беседуя с людьми. Завтрак порой переходил в обед, а обед в ужин. Как сегодня. Парень начал замечать, как оплывает жилистое еще недавно тело и покрывается робким слоем жирка. Почетно по нынешней жизни, но Марку это категорически не нравилось.

— Хозяин, — старший пекарь смущенно уселся за стол. — Тут такое дело… Люди муку хотят покупать. Не хлеб… Сами марциану сушат теперь. Говорят, так дешевле выходит. Чего делать-то?

— Продавать, — пожал плечами Марк. — Что же еще? Мы не продадим, другие продадут. Сколько таких, кто сам варить захочет? Тарелка марцианы без соуса пять медяков стоит.

— Я предлагаю на муку цену подороже поставить, — посоветовал пекарь. — Тогда смысла не будет самому варить. Сможешь в коллегии договориться?

— Смогу, — кивнул Марк. — Пока префектура до этого не додумалась, коллегия всех заставит единую цену держать. Сделаем так, что пекарям будет выгодно муку продавать.

Феодор ушел, и Марк снова взялся за вилку. Недолгое одиночество было прервано появлением заклятых врагов: Севера и Феликса. Их вызвали, и они явились, злобно зыркая друг на друга. Марк махнул рукой, и оба плюхнулись за стол.

— Наливайте себе сами, — сказал он, и Север плеснул в кубок. Феликс скривил губы и пить не стал.

— Давай я тебе налью, — сказал Марк, и сын убитого Аники взял кубок. Он не выпил ни капли.

— Послушайте меня внимательно, — сказал Марк. — Ты, Феликс, повел себя достойно. Как и положено тому, кто живет в Субуре. Я скорблю по твоему отцу, и новой крови не потерплю. Аника знал, к чему приведут его слова. И ты тоже это знал. Не Север, так другой бросил бы в него камень. Это его судьба. На Севера тяжелую епитимью наложили. Он день и ночь молится за упокой души твоего отца.

— Отец умер, а его убийца жив, — угрюмо возразил Феликс.

— Все в руке господа нашего, — парировал Марк. — Твой почтенный отец прожил столько, сколько попустил ему бог. Наверное, он мог бы прожить дольше, если бы необдуманные слова не покинули его рта. Но я не об этом!

— А о чем? — насупился Феликс.

— О тебе! — ткнул в него пальцем Марк. — Горе застит тебе глаза, Феликс, и ты не видишь главного. Совсем скоро и ты, и твои братья, и ваши дети останетесь без заработка. Никто не станет покупать хлеб у схизматиков, с которыми дрался.

— Да что ты такое говоришь, Марк? — Феликс побледнел. — А коллегия как же…

— Коллегия даст тебе урок, — жестко ответил Марк. — Но с императорского зерна не заработать. Ты это не хуже меня знаешь. Ты живешь с соседей, а они к Пуденцию ходят. Если не будет там и тебя, соседи уйдут к другому пекарю, а твой хлеб засохнет.

— Да как же! — повторил Феликс. — Жили ведь рядом сколько лет. За что ты так с нами?

— Не я, — покачал головой Марк. — Люди сами сделают выбор. Или уходите из Субуры туда, где много новациан, или примите истинный завет. Здесь вам не жить. Я тебе тайну открою. И пяти лет не пройдет, как ни одной церкви у схизматиков не останется. Ни у вас, ни у пелагиан. Все закроют. А тех, кто к причастию в праведные храмы не ходит, обложат таким налогом, что взвоете. Ни зерна не увидишь, ни хороших продаж.

— К иудеям лучше пойду, чем к кафоликам, — выдавил из себя Феликс.

— А пекарню с собой заберешь? — сочувственно посмотрел на него Марк. — Давай, я ее выкуплю. Построишь на эти деньги другую. Только сначала с Маронием поговори, нужен ли ему еще один пекарь.

— Вот как ты дела ведешь, Марк? — пекарь поднялся, оставив на столе нетронутый кубок с вином. — Руки выкручиваешь? Я слышал, термополий на Длинной наполовину твоим стал. И на Патрициев тоже. Не дозволяешь людям лавки открывать. Да кто ты такой? Все под себя в Субуре забрать хочешь? Мало тебе?

— Эти люди сами ко мне пришли, — жестко ответил Марк. — Я им защиту дал, хороший товар и честную цену за долю. Они меньше зарабатывать не стали, поверь.

— Да понятно, — усмехнулся Феликс. — Нет у тебя справедливости. Всегда своего пса защитишь, даже если он детей на обед есть начнет.

— Ты готов прилюдно помириться с Севером? — спросил Марк.

— Нет, — отрезал Феликс и пошел к двери. — И на него, и на тебя управу найду!

— Я тебя не отпускал! — рявкнул Марк. — Сел на место! Ты выйдешь отсюда или с миром, или в саване! Сиди и слушай, Феликс! Ты повел себя в префектуре, как должно. И за это я тебе благодарен. Мое решение таково: ты уходишь из Субуры в Заречье. Твои братья уходят туда же. Поговори со своими единоверцами-новацианами. Убеди их уйти добром, иначе я выселю их отсюда силой. У меня приказ префекта: не допустить новой крови. Ему на вас плевать, поверь. В Транстибериме большая община ваших, живите с ними. Твоя пекарня отойдет Урсу, а ты заберешь его пекарню. Там дрянная печь, но в возмещение за кровь отца вам построят новую. Такую, как у меня. Она не будет стоить тебе ни нуммия.

— Как у тебя? Здесь? — пекарь проглотил слюну и робко попросил. — Дозволь взглянуть, Марк. Слышал только.

Феликс вернулся через четверть часа и сел за стол с самым задумчивым видом. Он взял кубок, сделал глоток, а за ним еще один, и еще…

— Я согласен, — заявил пекарь. — Я поговорю с братьями. Мы примем твою плату и замиримся с Севером. Но Заречье еще хуже, чем Субура.

— Я познакомлю тебя с нужными людьми, — уверил его Марк. — Тамошняя рвань будет за стадий раскланиваться с тобой.

— Мир, — сказал, наконец, Феликс. — Готовь сделку, Марк. Мы уйдем из Субуры. Нам больше нечего здесь делать. Мы не примем завет с кафоликами.

— Новую печь ему! Зубы ему выбить, а не новую печь, — угрюмо засопел Север, когда Феликс ушел. Марк притворно замахнулся.

— У-у-у, злодей! Угомонись уже. Не мальчик людей налево и направо валить. Прибил бы тебя, душегуб африканский!

— Да, — Север виновато отвел глаза. — Что-то я в тот день вспылил. Прости, Марк. Я расплачусь за печь. Все до нуммия отдам.

— Да не надо мне от тебя ничего, — отмахнулся тот. — Ты же как брат мне. Просто уймись, прошу. Другие времена наступают, Север. Ножом уже не помашешь.

— Да почему бы? — усмехнулся тот. — Самое время ножом помахать. До меня слухи дошли, что разбойный народ зол на тебя. Хотел с тобой обсудить. Долго без охраны ходить будешь?

— А с разбойниками что не так? — удивился Марк.

— Посты на улицах всю ночь стоят, — усмехнулся Север. — Работать людям не даешь.

— Вот проклятье, — прошептал Марк, который и впрямь упустил это из виду. — Когда пойдешь домой, позови Галла. Это бывший гладиатор. Он в доме с наядой живет.

— С кем? — выпучил глаза африканец.

— Это баба с большими сиськами, — поправился Марк. — Там, где медник скупает краденое, и попина со шлюхами.

— А, Ремигия дом? — понятливо кивнул Север. — Так бы сразу и сказал.

— Так это Ремигия дом? — у Марка внезапно пересохло горло. — Откупщика? Откуда знаешь? Он же на другого оформлен.

— Да об этом многие знают, не болтают только, — пожал плечами Север. — Если инсулярий для Ремигия аренду собирает, значит, это Ремигия дом. Мне сказали, откупщик сам туда за деньгами приходит. Его еще гладиаторы охраняют. Галл и дружки его. Они все в том доме живут.

— Скажи, пусть Галл на закате придет, когда термополий закроют, — попросил Марк. — Поговорить надо.

Север ушел, а Марк сложил руки на груди и задумался. А ларчик-то просто открывался. Гладиаторы вместе с откупщиком собирают хрисаргир и недоимки. Это знает вся Субура, и он тоже знает. Так почему не связал эти факты?

Затмение на меня нашло, что ли? — сам себе удивился Марк. Ведь все предельно просто и логично. Когда близко общаешься с кем-то, стараешься не думать, что он несколько человек убил, а сенаторскую семью разорил в дым. Ну, хорошо… Теперь я знаю правду… И что мне с этого знания? Да ровным счетом ничего! Я обязан вернуть эти дома? Да вот еще!

— Если Меммии снова станут богаты, не видать мне Сабины как своих ушей… Ой! Я это вслух сказал? Проклятье!

Сабина. Он часто думал о ней, но ничего, кроме раздражения эти мысли не вызывали. Она смотрит на него, как на пустое место. Даже за человека не считает, говоря в третьем лице, как о вещи. Дочь сенатора из древнейшего рода не пара пекарю из клоаки, кишащей малярийными комарами. Посвататься за нее — нечего и думать. Сенатор и его женушка скорее удавятся, чем допустят такой позор. И дело тут даже не в деньгах. Для них такое родство — катастрофа всей жизни.

Значит, будем держать Меммия на голодном пайке, — прикинул Марк. — Нечего его баловать. Этому вырожденцу только дай денег, он тут же выздоровеет. А там начнет игры проводить, обеды устраивать. Нет, обойдется. Такому деньги, как дураку стеклянный хер. И разобьет, и руки порежет. Пусть Флору замуж выдадут, а то у нее уже нервное расстройство на фоне затянувшейся девственности. Терпеть ее не могу. На кой-мне такая свояченица!

Я опять об этом думаю? — изумился Марк. Да нечего там ловить! Нечего! Не отдадут за меня Сабину. Надо Асту позвать, а то и мне воздержание давит на мозг.

— Сам с собой разговариваешь? И я люблю такое.

Сидевший напротив Галл понимающе скалился. Марк и не заметил, как он подошел.

— Налей себе, — махнул он, и гладиатор показал кубок. Он уже поухаживал за собой.

— Чего хотел? — осторожно спросил Галл, убедившись, что в термополии больше никого нет, а двери плотно закрыты.

— Услугу вам с Ремигием оказать хотел, — сказал Марк. — Вы мне услугу оказали, а теперь я отвечу. Я же с вашей помощью прокуратором Меммиев стал. Не нужно тебе жить в их доме, Галл. И не нужно Ремигию появляться там. Меммии спят и видят, как бы вернуть свои инсулы. Чем меньше вас будут связывать с этими домами, тем лучше для вас.

— Чего-о?

Гладиатор смотрел на Марка, как на привидение. Он явно растерялся.

— Ты зачем мне это говоришь? — он успокоился не сразу. — Разве ты не работаешь на них?

— Я работаю сам на себя, — усмехнулся Марк. — Пока мне выгодно, я с сенатором. Будет невыгодно, уйду. Мне не нужно, чтобы Меммии снова вошли в силу. Пока они бедны, не я им служу, а они мне. Они едят с моей руки, как голодные воробушки. А если снова станут богаты, заставят целовать себе ноги. Я ненавижу эту позолоченную сволочь. Они не умеют зарабатывать, только проматывают то, что досталось от отцов.

— Во-от даже как? — гладиатор отставил кубок. — Удивил. Ничего не скажу, Марк… Удивил. Не ожидал от тебя такого. Думал, если узнаешь, войну за эти дома начнешь.

— Да плевать мне на них, — признался Марк. — Пользуйтесь.

— Чего хочешь за это? — глубоко утопленные глазки блеснули под густыми бровями. Широкая морда гладиатора окаменела.

— Когда меня резать придут? — Марк спросил в лоб.

— Это смотря кто, — гладиатор хмыкнул, оценив его остроумие. — У тебя много врагов. А теперь, когда ты мандатом префекта в нос людям тычешь, их еще больше стало. Хотя нет, меньше… Ремигия и меня можешь из списка вычеркнуть.

— Нужно закончить разбой в Субуре, — жестко сказал Марк. — На улицах должно быть безопасно.

— А как людям жить? — Галл сложил руки на могучей груди.

— А ты про каких людей говоришь? — вопросом на вопрос ответил Марк. — Плагиариям и вовсе жить незачем. Я эту мразь в Клоаке утоплю. Кто ножиком в переулках машет, пусть в другие районы идет. Нечего гадить там, где живешь.

— Я-то не против, но не все согласятся, — задумался Галл. — У меня в Субуре интереса нет. Что тут брать-то? Но безголовых варнаков хватает. Того же Циклопа возьми. Он никого не слушает, от крови словно пьяный становится. У него совсем мозги набекрень.

— Это из новых бандит? Слышал о нем, — поморщился Марк и намекнул. — Я целый месяц могу делать все, что хочу. Мне префект слова не скажет. Или безголовые уходят из Субуры, или договариваются. Иначе им конец.

— Круто забираешь, Марк, — Галл откинулся на стуле. — У самого ведь семья. Не боишься за сестер, за мать?

— Боюсь, — признался Марк. — Потому и обсуждаю это с тобой. Не говори в лоб. Сначала пощупай людишек, Галл. Посмотри, кто готов договариваться, а кто нет. Меня не упоминай. Скажи, что префект покоя в Городе желает. Стражу поставит на каждом углу. Сделай это, я в долгу не останусь.

— На меня хочешь грязь повесить… — остро взглянул Галл. — А с теми, кто не захочет договариваться, что будет?

— Или умрут, или займутся честным трудом в каменоломнях, — подал плечами Марк.

— Заработать дашь? — спросил вдруг гладиатор. — Тогда все дерьмо на себя возьму.

— Смотря, как заработать.

— Знаю, где две банды плагиариев прячутся. Если их живыми взять и продать… Это ведь даже справедливо получится. Как там у вас, христиан, «око за око, зуб за зуб»?

— Нет, — задумался Марк. — Они граждане. По закону их продать нельзя.

— По закону можно только платить подати, лизать пятки благородным и дохнуть на их полях, — зло оскалился Галл. — Прикрой меня, Марк. Ты получишь чистую улицу, а я деньги. И все останутся довольны.

— Чтобы прикрыть такое беззаконие, мне тоже понадобятся деньги, — ответил Марк, в голове которого созрела неплохая комбинация. — Нужно будет отнести наверх, Галл, а там берут только золотом.

— Тогда придется наловить побольше, — гладиатор почесал бычий загривок. — Человек пятьдесят хотя бы. Старость не за горами. Я и мои парни хотим встретить ее достойно. Хорошо, что в Субуре пока хватает всякой сволочи.