Город не успокаивался. От того, что Субура отбила нападение, хлеба в ней не прибавилось. Напротив, он почти исчез. Сотни людей выплеснуло с ее улиц. Они сбивались в шайки, рыскали по всему городу, ввязывались в драки и лезли на хлебные склады, когда видели там очередную свару.

В Субуру вошли воины городских когорт. Они лениво поглядывали на местных и громко хохотали, тыча пальцами в раздувшиеся на солнце трупы. Тела убитых не забирали так долго, что Марк сделал это сам. Взял телеги и приказал погрузить убитых налетчиков. Их оказалось человек сорок, включая тех, кто умер от ран. Их похоронили на кладбище у Соляной дороги.

Воины, как водится, начали безобразничать. Завизжали обиженные женщины, затрещали двери взломанных лавок. И тогда горожане забросали воинов черепицей и снова выставили баррикады. А на следующий день за Марком пришли. Ему вежливо приказали явиться на Капитолий. Сам префект города приказал.

* * *

— Пекарь Марк, сын Тита, признаешь ли ты, что призывал к возмущению чернь Субуры? Признаешь ли ты, что твои действия привели к кровопролитию и смертям.

— Нет, господин, — ответил Марк.

Он стоял перед лицом префекта Петрония Максима и совершенно некстати думал сейчас не о своей шкуре, а о том, что видит перед собой будущего императора, виновника смерти Аэция. Из-за него вандалы разорили Рим. Вопросы задает нотарий, а сам префект сидит молча, сохраняя каменное выражение на гладком, почти юношеском лице. Ему всего двадцать пять, и он не работал в своей жизни ни дня. Пекарь в двадцать пять может выглядеть на сорок.

— Для чего ты вооружил чернь?

— У нас нет оружия, господин, — ответил он. — Мы отстояли свои дома и церкви с помощью камней и палок. На наших улицах не было стражи. Пришлось драться самим.

— Люди говорят, вы шли подобно воинам, укрытые щитами, — спросил нотарий.

— Мы укрылись плетеной лозой, господин, — ответил Марк. — Но не потому, что замышляли мятеж, а потому что хотели жить. Никому неохота получить ножом в живот. Посмотрите, у меня рассечена голова. Кто-то бросил камень, когда я пытался остановить толпу.

— Вы построили в Субуре настоящую крепость, — нотарий обвиняюще уставил палец. — Для чего?

— Чтобы не пустить мятежников против законной власти к своим домам, господин. Нам даже это не помогло. Разбойники спустились с холмов и убили многих из честных горожан. Мы просто прогнали их.

— Вы их убили!

— Они не хотели уходить.

— Вы заманили их в ловушку и устроили бойню!

— Они напали на нас. Мы их не звали. Моя кровь пролилась первой, господин.

— Как погиб пекарь Аника?

— Я этого не видел, господин.

— Но ты знаешь!

— Я этого не видел, господин. Я не могу повторять слухи перед лицом сиятельного префекта.

— Вы напали на воинов!

— У меня есть список женщин, которых пытались изнасиловать. И жалобы лавочников, у которых отняли товар. Мы защищались, господин.

— Тебя возьмут на пытку, пекарь. Тебя будут бичевать, и ты признаешься во всем.

— Мне не в чем признаваться, господин. Я не делал ничего плохого. Я всего лишь защищал свой дом и семью. Я пеку хлеб для диаконий. Его бы разграбили. Мы не могли этого допустить. Это зерно — имущество церкви.

— Какой упрямый негодяй, — громко удивился префект. — Ведите следующего!

* * *

— Как тебя зовут? — нотарий занес стило над папирусом.

— Север, господин. Своего отца не знаю.

— Каков твой род занятий?

— Я учитель. Учу детей грамоте и Закону божьему. Наставляю в вере по мере своих скромных сил. Преподаю счет.

— Ты командовал бандой?

— Я защищал улицу, на которой живу.

— Вы ранили многих!

— Но не убили! Мы могли, но не стали, господин. Грех проливать напрасную кровь.

— А пекарь Аника? Как он умер?

— В него попал камень, господин. Камни иногда летят, когда поносят святого епископа. Мы почитаем блаженнейшего Бонифация.

— Ты убил Анику!

— Он убил себя сам, когда пригрозил Геенной епископу Рима. Господь карает грешников руками праведных. На мне нет вины. Я не признаю ее.

— Следующий!

* * *

— Твое имя и род занятий?

— Феликс, сын Аники. Пекарь.

— Зачем ты пришел на улицу Длинная в день мятежа?

— Я живу в Субуре, господин. Я шел домой.

— Почему ты шел с целой толпой?

— Нам было по пути, господин.

— Как погиб твой отец?

— Он произнес необдуманные слова. В него попал камень, господин.

— Кто его убил? Север?

— Нет! Камень прилетел из толпы.

— Что делал пекарь Марк в тот день?

— Он пытался остановить людей. Он призывал к миру.

— Следующий!

* * *

Петроний Максим оглядел собравшихся вокруг писцов, словно ища поддержки. Он колебался, взвешивая все за и против. Допрос превратился в какое-то посмешище. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Никто ничего не хотел рассказывать властям. Наконец, молчание затянулось, и префект посмотрел на викария.

— Что скажешь, Альбин?

— Это Субура, светлейший, — развел руками викарий. — Они ничего нам не скажут. У них есть правило: что произошло в Субуре, остается в Субуре. Этот Феликс, у которого убили отца, скорее зарежет обидчика, но не станет доносить.

— А этот пекарь, что о нем скажешь? Он скользкий, как угорь.

— Марк со Спуска — большая заноза, господин, — почтительно произнес заместитель. — Я его хорошо помню. Он не мог поделить пекарню с компаньоном и позвал бандитов из Заречья. На его руках немало крови, но он убивает всякую рвань. Недавно в Субуре вырезали банду охотников за рабами, да так лихо, что даже тел не нашли.

— Он опасен? — поднял бровь префект.

— Скорее, слишком влиятелен, господин, — поморщился викарий. — Я приказал проследить, кто будет встречать его на пороге префектуры. Там увидели нескольких священников, уважаемого аргентария, явного бандита, архонта иудеев со свитой, адвоката семьи Меммиев и целую толпу людей из Субуры. Его и Севера чуть ли не на руках домой понесли. В Субуре его раньше называли старшим. Теперь называют рексом, как варварского вождя.

— Он же мальчишка! — не выдержал префект.

— Он весьма ловок в делах, господин, — пояснил викарий. — Марциану, это новое блюдо бедноты, придумал Марк со Спуска.

— И что ты предлагаешь? — префект постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Обвинить его и изгнать из города?

— Я боюсь, это вызовет ненужные сложности, господин, — ответил викарий. — Ему благоволит сам епископ Бонифаций. Да и в Субуре при нем, положа руку на сердце, стало куда спокойней. Если его изгнать, чернь возмутится. Могут императору прошение подать. А этот Марк еще и прокуратор капуанских Меммиев. Они могут через свою родню сделать так, что это прошение увидят. К чему нам это?

— Тогда пусть служит нам, — Петроний Максим стукнул по подлокотнику. — В Субуре не работает половина мастерских. Ее чернь буйствует у хлебных складов. Туда до сих пор не впускают чужаков, через ее улицы не идут грузы. Возчики были у меня сегодня утром. Они молят о помощи. Пусть этот Марк угомонит плебс, если уж он так ловок в делах.

— Мудрость господина безгранична, — склонил голову викарий. — Я и сам хотел это предложить. Во времена моего отца обременяли влиятельных горожан. И мы вправе обременить повинностями любого. Если этот Марк так хорош, пусть принесет пользу. Если у него получится, мы ничего не теряем. Если он не справится, мы забудем о нем навсегда. А убитый пекарь и полсотни мертвых оборванцев… Да упокой господь их души. Бог дал, бог взял.

— Ты хочешь дать ему должность? — нахмурился префект. — Мне не нравится эта мысль.

— Ну что вы, господин, — угодливо хихикнул Альбин. — Мы дадим ему мандат и iussum praefectorium, официальное поручение префекта. Он не сможет от него отказаться. Оно будет возложено на него, как государственная повинность (1).

* * *

Марк стоял в знакомом кабинете. Стоял, потому что присесть ему никто не предложил. Он уже знал, что обвинение спустят на тормозах. Из Латеранского дворца передали. А раз так, с ним будут договариваться, по возможности представив это как величайшее одолжение.

— Пекарь Марк, — викарий не обманул ожиданий, — сиятельный префект Петроний Максим решил оказать тебе милость. Ты исправишь те злодеяния, которые совершил…

— Господин ошибается, — перебил его Марк. — Я не совершал злодеяний. Я их предотвращал. Законы августов позволяют гражданам защищать мечом свою жизнь и достояние.

— Ты хочешь поспорить об этом, пекарь? — глаза викария блеснули нехорошим огнем. — Тебе поручено общественное дело. Ты не можешь от него отказаться.

— Я просто вношу ясность, господин, — спокойно ответил Марк. — Я готов послужить городу, если ему нужна моя служба. Но господин мог забыть. Я пекарь. Я несу повинность по выпечке хлеба. Это занимает весь день.

— Э-э-э… — викарий растерялся. — Ты получишь временное освобождение от повинности. Скажем, на месяц…

— И что я должен сделать за этот месяц? — поинтересовался Марк.

— Ты должен угомонить чернь, — ответил викарий. — Пусть вернутся в свои дома. Пусть снова выйдут на работы. Пусть разберут завалы на улицах и восстановят торговлю. Вы должны разоружиться и распустить свои отряды.

— Что я за это получу? — спросил Марк.

— Прощение, — презрительно посмотрел на него викарий. — Мы забудем про то, что случилось на ваших улицах.

— Боюсь, не справлюсь, господин, — развел руками Марк. — Вы принимаете меня за кого-то значительного, но я не таков. Я всего лишь пекарь.

— Ты хочешь отведать плетей?

— А вы хотите получить новый бунт? — парировал Марк. — Вам нужна спокойная Субура. Я считаю, это кое-чего стоит. Немного, господин. Я не попрошу ничего, что вас обременит.

— Говори, — нехотя кивнул Альбин.

— Освобождение, — сказал Марк. — Для меня и моего отца. Освобождение от повинностей коллегии навечно. Городу это не будут стоить ничего. У моей семьи нет пекарни, которая входит в аннону. Я останусь пекарем, но буду печь для церкви. Этот бунт не первый и не последний. Я еще не раз пригожусь.

— Ты просишь очень много, — с каменным лицом ответил викарий. — Это не в моей власти. Закон гласит: человеку, однажды причисленному к corpus pistorum, не должно предоставляться никакой возможности выйти из него каким бы то ни было способом, даже если все пекари согласны.

— Тогда подайте прошение в императорскую канцелярию, — заявил Марк.

— Ты хочешь получить рескрипт? — викарий потер подбородок. — Подать можно, но не могу обещать, что получится. Мы можем указать, что ты и твой отец освобождаетесь от повинности. Но выйти из сословия пекарей вы не сможете. Для этого нужно стать сенатором. Это все?

— Нет, — покачал головой Марк. — Мне нужна короткая кольчуга. На меня могут открыть охоту. А ополчение я распущу после восстановления порядка, и не раньше.

— Хорошо, — кивнул викарий. — Это приемлемо. Кольчугу вернешь в арсенал, когда все закончится. Теперь все?

— Не все! — жестко ответил Марк. — На тридцать дней вы гарантируете мне неприкосновенность за все дела, связанные с нынешними беспорядками. Вы убираете солдат от границ Субуры, а я за месяц угомоню всех буйных. Пока я исполняю поручение, вы не вмешиваетесь в мои действия без особой необходимости.

— Ты мне условия ставишь? — возмутился викарий.

— Иначе бунт не унять. А за это вы получаете спокойный район, где голая баба пройдет по улице в золотом ожерелье, и ее не тронут.

— Как ты хочешь это сделать? — изумился викарий.

— Это вас не касается, — покачал головой Марк. — Вы даете зерно, и я запущу пекарни. Отдайте последнее, если понадобится. Тогда те, кто громил склады, вернутся домой.

— Ты знаешь, кто грабил склады и убивал воинов? — нахмурился викарий.

— Знаю, — кивнул Марк. — Некоторых даже с рождения.

— Ты сдашь их страже!

— Ни за что! — покачал головой Марк. — Это вызовет новый бунт. Я сделаю так, что они вернутся к работе.

— Хорошо, — кивнул викарий. — Приступай, пекарь. Ты получишь мандат у моего секретаря. Иди и делай, что тебе поручили.

* * *

Умиротворение Субуры Марк начал с посещения Латеранского дворца. Он стоял перед епископом Бонифацием, чувствуя, как колотится сердце. Папа допустил его к руке, а это, как ни крути, величайшая милость.

— Целестин хвалит тебя, сын мой, — заявил папа, и стоящий рядом архидьякон молча поклонился. — Я дозволил марциану для пропитания святых отцов. Только велел не увлекаться соусами. Все же вкусная еда — искушение диавольское. Не стоит служителям церкви ублажать свою плоть.

— Как прикажет, господин, — покорно ответил Марк. — О милости прошу. Префект выдал мне поручение. Я должен успокоить Субуру.

— Что тебе нужно? — прищурился епископ.

— Зерно, — коротко ответил Марк. — Все, что есть на церковных складах. Мне нужно накормить людей, иначе Рим запылает. Убитых уже хоронят десятками.

— Это зерно принадлежит бедным, — взгляд епископа заледенел.

— Я верну, господин, — упрямо ответил Марк. — Вы знаете меня, я не бросаю слов на ветер.

— Говори, — приказал епископ. — Ты ведь не только за этим сюда пришел.

— В Городе слишком много лишних людей, — выдохнул Марк. — Для них нет пропитания и нет работы. Императорам приходится кормить десятки тысяч. А для чего?

— Ты хочешь изменить установленное цезарями? — поднял седые брови епископ.

— Да, господин! — упрямо заявил Марк. — Если не изменить то, что уже не работает, Город так и будет бунтовать. Каждый шторм или неурожай приводит к беде. Скоро закроется море. И если кораблей из Александрии не будет, зиму мы не переживем.

— Корабли стоят в Неаполе, — усмехнулся епископ. — Сегодня прискакал гонец. Они пережидают непогоду.

— Это отрадно, но не решает ничего, господин, — возразил Марк. — Все повторится снова. Мы латаем драный хитон, и для этого берем ткань с этого самого хитона. Каждый третий год в Риме не хватает хлеба.

— Так и быть, я дам зерно в долг, — не выдержал епископ. — Префект анноны его вернет, когда придут корабли. Что ты предлагаешь, Марк?

— Я предлагаю церкви взять на себя обеспечение Рима хлебом, — Марк посмотрел епископу прямо в глаза. — Проверить все списки получателей. Отнять тессеры, выданные незаконно. Бездельников выселить из города вовсе. Бесплатный хлеб порождает только мятежи. Вернуть полномочия магистрам виков (2), которые были еще полсотни лет назад. Зачем кормить тех, кто может работать? Магистры и дьяконы лучше будут знать, кто нуждается. Чиновники анноны никогда не ходят дальше «хлебного дома».

— Ты хочешь разрушить аннону? — папа неприлично выпучил глаза. — Но ведь это поля, корабли, склады, списки…

— Я предлагаю церкви стать анноной, — поправил его Марк, — а лишних людей отправить из города на пустующие земли. Деревня задыхается без рабочих рук. Кормить нужно только тех, кто не может заработать на жизнь. Хлеба для раздач понадобится в разы меньше, ваша святость. Вы не представляете, сколько дармоедов кормится бесплатно.

— Церкви стать анноной? — задумчиво протянул епископ. — Но это попирает все устои…

— Этот город будет ваш, господин, — горячо уверил его Марк. — Ни один язычник или схизматик не получит бесплатного хлеба. Ведь он пойдет через диаконии. Хлеб — это власть над Римом.

— На это никто не согласится, — покачал головой папа. — Император не позволит. Сотни чиновников работают в анноне. Они обладают огромным влиянием.

— Императору нужны деньги для солдат, — возразил Марк. — Для него десятки тысяч получателей бесплатного хлеба — жернов на шее. Он будет счастлив избавиться от них. Если блаженнейший скажет, что сократит расходы вдвое, император может склонить к нему свое ухо.

— А церковь сможет сократить расходы вдвое? — папа пристально всмотрелся в лицо Марка. — Я бы опять подумал, что ты болтун, но… Ты уже не раз удивлял.

— Втрое, — решительно махнул рукой Марк. — Но лишних людей придется безжалостно гнать за стену.

— Горек хлеб милостыни, а ты и его хочешь отнять! — нахмурился папа. — Гнать куда? На верную смерть?

— В поместья церкви, ваша святость, — ответил Марк. — Пусть не едят хлеб, а растят его. Да, побунтуют, не без этого. Но все нужно сделать осторожно. Район за районом, приход за приходом. За пару лет вычистим всех. Кто не работает, тот не ест!

— Они не умеют сеять хлеб!

— Разбросать их к опытным виликам, — горячо сказал Марк. — Дать хорошую долю в урожае. Помочь зерном, волами, инструментом.

— Стой! Стой! Стой! — поднял руку епископ. — Давай начнем с малого, пока ты в своих мечтах не вернул Италию к благословенным временам императора Траяна. Что ты пообещал префекту?

— Я пообещал, что за тридцать дней все жители Субуры вернутся в свои дома, а по ночной улице спокойно пройдет голая баба с золотым ожерельем на шее.

— Целестин! — папа растерянно повернулся к архидьякону. — Ты слышал? Да что он такое говорит? Его все-таки обуяли злые демоны?

— Прошу вашу святость отдать Марку зерно с церковных складов, — поклонился Целестин. — А я пока поищу какую-нибудь легкомысленную деву. Не каждая согласится на ночную прогулку по Субуре в столь неподобающем виде.

1 Возложение общественных повинностей, publicum munus, — обычная практика в поздней империи, когда государственные институты уже не справлялись. Государство переваливало свои заботы на тех, кто мог их исполнить, а взамен с ними договаривались о некоторых привилегиях. В таком случае не давали официальную должность, только мандат с поручением. Такой человек не имел широких полномочий и действовал под надзором чиновника. Например, куриалы провинциальных городов могли частично исполнять полицейские функции.

2 Магистры викусов — квартальные старосты Рима. В описываемый период в 14 районах было по 48 таких магистратов. Их полномочия были существенно урезаны в пользу городской префектуры. Никакой реальной власти они не имели.