Апрельские иды, в год консульства Феодосия в пятнадцатый раз и Констанция в третий раз (15 апреля 420 года н.э.)
Жарко! Благословенное тепло от пекарни, которое спасало дом Марка всю зиму, теперь доставляло изрядное неудобство. Приходилось спать с открытыми окнами, слушая цоканье ослиных копыт и вопли ограбленных. За дощатой стеной завозился отец, поминая больную поясницу, запричитала мать, выпрашивая у святой Агнессы здоровья детям. Марк потянулся и ткнул локтем симпатичную бабенку, уютно сопящую рядом. Та замычала, захлопала глазами, а потом зевнула, едва не вывихнув челюсти.
— Что, утро уже? Вот неугомонный ты, ноги свести не могу. Пойду я…
— Иди, Аста, — сказал Марк. — Дети тебя заждались. За хлебом после обеда придешь. Свежий будет.
— Я бы и чего другого поела, — надула губки та. — Хлеб детям отдам.
— Ну, возьми что хочешь, — пожал плечами Марк. — Я Криспу скажу, накормит.
— Пока, милый, ты был хорош, — прелестница вильнула пышным задом и затворила за собой дверь.
Марк с блаженным стоном раскинулся на своей койке. Дама ушла бы вчера, но утехи затянулись до половины ночи. Не выпускать же ее одну. Обидят еще на улице. В Субуре безопасней не стало.
Стук. Стук. Стук…
Это захлопали двери по всему дому. Звукоизоляция здесь как явление почти отсутствует, а потому шестиэтажная инсула понемногу наполняется гулом, становясь похожа на улей. Жильцы потянулись в уборную, невиданную роскошь для многоэтажного дома. Марк поморщился. Недодумал он. Сделал всего один унитаз, а для мужчин что-то вроде писсуара. Впрочем, никто не роптал. Напротив, жильцы, а особенно женская половина дома, данным обстоятельствам весьма довольна. По утрам в коридорах собирается дамский клуб, где перемывают кости соседям. Что интересно, люди терпеливо ждут своей очереди, но грязное ведро в жилые комнаты больше не заносят. Ибо позорно.
Жильцы Дома с дельфином почитались в Риме белой костью и ходили, высоко задрав нос. Вода своя, туалет под боком, а зимой стены теплые. Койки на ножках и полки для пожитков — тоже роскошь немалая. Даже крысы эту инсулу не слишком любили. Чердак здесь засыпан опилками, перемешанными с известкой. От этого куда теплее, но грызуны такого не любят. В доме этом нет шлюх, пьяниц и уличного сброда, снимающего угол посуточно. Тут публика чистая. Даже знаменитый адвокат Флавий Виктор здесь квартиру имеет.
В общем, жители похвалялись своим счастьем на каждом углу, вызывая у остальных горожан только скрежет зубовный. Тем приходилось спать на полу, всю зиму нюхать гарь жаровни, а весной отскребать сажу с потолка, стен и собственных лиц. Удушливый кашель — верный спутник каждого римлянина.
Марк окинул взглядом свою новую комнату. Метров пятнадцать квадратных, сундук с одеждой и крест на стене. Напротив висит пандура и кифара, которую он тоже с божьей помощью освоил. Благородный инструмент, название которого он раньше произносил с восторженным придыханием, с точки зрения музыки оказался штуковиной еще более убогой, чем здешняя лютня. Звуки он издавал тоскливые, как жизнь проститутки на пенсии.
— Интересно, — спросил Марк у потолка. — А мне гитару сделают, если я расскажу как? Зубы сводит от этих восточных танцев.
— Марк! — в комнату залетела сестра Фауста и нырнула к нему подмышку. — Эту бабу не приводи больше. Спать не дала нам, дурища визгливая. Пусть прошлая приходит.
— Как скажешь, маленькая, — погладил ее по голове Марк. — Я что-нибудь придумаю.
— Ладно, приводи эту, — совершенно по-взрослому вздохнула двенадцатилетняя девчонка. — Я узнала про нее. Вдова, не гулящая, чистая. В термы каждый день ходит. Потерпим как-нибудь.
На улице заскрежетал жернов. Заорал недовольный осел, которого мальчишка-слуга слишком сильно ткнул острой палкой. Ослов в пекарне два, и им нелегко приходится. Они и мельницу крутят, и за зерном ездят, и тесто месят в новой, огромной бочке. Третий нужен…
— Марк! — в соседней комнате раздался голос отца, прекрасно слышный и здесь. — Иди уже на молитву. И Фаусте скажи! Мать сердится. Нам и в старой пекарне надо показаться, и здесь урок большой.
— Иду, — негромко сказал Марк, и отец его прекрасно услышал.
Первый этаж инсулы понемногу оживал. Отворились настежь двери термополия, невероятно огромного по меркам Субуры. Другой харчевни на Спуске нет, а потому народ победнее уже тянулся за вчерашним хлебом и поской, водой с уксусом. Кое-кто брал слабое осеннее винцо, разбавленное пополам. Зимой его пили подогретым, с медом и травами, а сейчас так.
Каменные столешницы, за которыми сидели ранние пташки, понемногу заполнялись голодным людом. Крип раздувал вчерашние угли, пока сын и зять посыпали солью и травами только что привезенную рыбу и нарезанное тонкими кусками мясо. Забулькали котлы, куда засыпали чечевицу и горох, зашкворчал топленый жир, куда бросят чебуреки и пельмени. Из пекарни потянуло теплом. Первую печь поставили на разогрев. Это часа полтора, не меньше. Уж очень долго такое чудо набирает жар. Растапливали их по очереди, одну за другой. И точно так же, по очереди, загружали хлебами.
Марк прошел в пекарню, где работники, суетящиеся с дровами и тестом, отложили дела и поклонились. Старшим здесь поставили Феодора, паннонца, который провел свою семью через дикие земли. Мужиком он оказался хватким, соображал быстро, а коллектив держал железной рукой. Уже и Тит почти не вмешивался в работу, лишь иногда становясь к печи для собственного удовольствия.
— Хозяин, — склонился Феодор. — Муку смололи. Отсева скопилось много. И отруби куда сегодня денем? Ослы столько не съедят. Может, свинью заведем? Крисп давно просит.
— Товариществу продадим, — махнул Марк. — На плебейский хлеб пойдет. Не хочу свинарник у дома. И так дерьмом отовсюду тянет.
— Пошли, — потащил его за рукав Тит. — Поможем будущему зятю тесто замесить.
— А пошли, — кивнул Марк. — Пусть люди видят, что мы свои нуммии честно зарабатываем.
Тит захохотал в голос. Идея притвориться наемным рабочим в собственной пекарне ему очень нравилась. А то, что она на другого человека оформлена — так то в Риме обычное дело. Город такой! Делай что хочешь, но соблюдай закон. Магистр коллегии думал было Сергия прижать, но его вызвал куратор Афраний, который поставил ему это беззаконие на вид. Пироги в домус на Авентине носили регулярно, а сам господин куратор, обладавший звериным чутьем, ссориться с главным пекарем епархии не желал. Так установилось хрупкое равновесие, пропитанное взаимной ненавистью.
— Здрав будь, зятек! — громогласно поздоровался Тит, а Сергий только пробурчал.
— Зятек, ага! Когда Лету отдадите за меня?
— Как ей пятнадцать стукнет, — пообещал Марк, едва отец раскрыл рот. — Тоща она пока. Ты же не хочешь, чтобы твоя жена в родах померла.
— Не, не хочу, — замотал головой Сергий. — Потерплю до осени.
— Я тесто месить, — заявил Марк и встал за ворот.
— Здравствовать тебе, Порфирий, — с улицы послышался ехидный голос Тита. — Да ты не то пришел посмотреть, где мы? Так вот они! Доложи почтенному Либерию: пекарь Тит и сын его Марк свою повинность несут исправно. Ха-ха-ха…
— Здорово! — приветливо замахал Марк, увидев неопохмеленную морду писца. — Смотри, я тесто мешу. Помочь не хочешь? Нет? А вина с нами выпьешь? По лицу вижу, тебе сегодня нужно. Опять нет? Ну, как знаешь…
Марк и Лета сидели за столом, едва не высунув языки. Они сводили баланс за март. Первый месяц, который отработали от начала и до конца, с полной загрузкой.
— Тысяча восемьсот модиев зерна смололи, — карябала палочкой Лета. — Наша доля десятая, сто восемьдесят. Из одного модия выход двадцать хлебов. Три тысячи шестьсот в месяц. Половина белого… половина секундариус… На пятьдесят четыре тысячи нуммиев, брат, наторговали.
— Расходы? — спросил Марк, сверяясь с записями.
— Чуть больше двадцати, — посчитала Лета. — Итого чистыми с хлеба четыре солида и семнадцать силикв. Теперь мучная пыль и отруби…
— Почти полтора солида, — удовлетворенно заявил Марк. — И вроде мелочь, а берут хорошо.
— Доходы по Зое, Дециме и пирогам я к вечеру сведу… Крисп еще с харчевней своей, — с тоской посмотрела на брата девчонка. — Я там с ума сойду! Не пойму ничего.
— А ничего, сестренка, — подмигнул ей Марк. — Вспоминай, как я тебя учил. Счет по-босяцки. Забыла?
— Забыла! — обрадовалась Лета. — Это где «Мы должны», «Нам должны» и сальдо?
— Ага, — потрепал ее по голове Марк. — И аренду еще посчитай.
— Посчитано, — кивнула Лета. — Шесть солидов и семь силикв. Сколько святым отцам отдадим? Нам уже платить пора! Вроде кучу денег зарабатываем, а у нас такие долги, что я спать не могу.
— Пока по пять солидов в месяц отдавать будем, — ответил Марк подумав. — Шестьдесят в год. Три сотни мне на пять лет дали. Нечего их баловать. Нам летом еще двадцать Меммиям платить.
— Медью в епархию сможешь отдать? — с надеждой посмотрела на него Лета. — Золото уже и по десять тысяч за солид считают. И даже больше.
— Попробую, — поморщился Марк. — Может, и вовсе хлеба получится хоть немного впихнуть. Но сомневаюсь я… Архидьякон Целестин, сестра, на дурака совершенно не похож.
Транстиберим. Мешанина складов у реки бурлит потоками повозок. Груженные зерном, вином и маслом мулы вереницей идут от причалов, а потом развозят товар по лавкам необъятного Города. Сотни тысяч людей каждый день хотят есть, пить и заправлять лампы. Заречье — одно из сердец Рима, которое бьется без остановки.
Марк еще раз посмотрел на приземистое каменное здание без окон, вздохнул и пошел в сторону жилых кварталов. Этот склад он уже считал своим, но предложенные схемы его отъема отвергал одну за другой. Когда Марк вник, выяснилось, что безупречной среди них нет. Либо грязь, либо кровь, либо и то и другое. Он подошел к инсуле и решительно поднялся на второй этаж, где и проживал одинокий старик по имени Стабий. Марк придумал свою схему, пока что в Риме незнакомую.
Стук-стук-стук.
— Чего тебе? — дверь открыла старуха-рабыня.
— Мне нужен почтенный Стабий. Я Марк, сын Тита. У меня к нему предложение.
— Господин! Господин! — крикнула рабыня. — Марк какой-то пришел. Впускать?
— Какой еще Марк? — раздался дребезжащий голос. — Не знаю никакого Марка. Чего ему надо?
— Чего-то предложить хочет!
— Ну, впусти его.
Марк вошел в небольшую квартирку из двух комнат. Стабий не беден. На полу лежит мозаика, а стены завешаны коврами из Персии. Кушетка обтянута дорогой тканью, а в углу — высокая бронзовая ваза изящной работы. Сам Стабий оказался тощим стариком с выпуклым животом и тяжелыми мешками под глазами. Он дышал хрипло, но смотрел остро и подозрительно.
— Почтенный Стабий! — коротко поклонился Марк.
— Кто ты и что тебе нужно? — прищурился старик.
— У меня есть предложение, — ответил Марк. — По поводу склада. Я хочу его приобрести.
— Склад не продается, — брюзгливо произнес Стабий.
— А я и не собираюсь его покупать, — усмехнулся Марк. — Я хочу поменять его на вашу хорошую жизнь. Проведите ее остаток в безмятежности и покое, господин.
— Ты о чем это болтаешь? — старик вскинул седые мохнатые брови. — Ко мне кто только не приходил. И купить хотели, и ножом пугали. И даже дьякон из церкви обхаживает. Завещание хочет получить. Тут все знают, что у меня никого нет. Старуха моя лет десять как отдала богу душу. Дочь померла в родах, а сыновей забрала лихорадка.
— Все очень просто, — ответил пекарь. — Может быть, вы слышали обо мне? Меня в Риме знают как Марка со Спуска. Я владею домом с дельфином, тем самым, где есть форика на каждом этаже, а вода течет из трубы.
— Слышал, — кивнул Стабий. Он смотрел на Марка с интересом. — На рынке болтают об этом доме. Чудеса рассказывают о нем.
— Я предлагаю вам жить у меня, — сказал Марк. — Квартира на втором этаже. Еда на первом. Зимой тепло. Рядом только приличные люди. Никаких драк, пьяных дураков и шлюх. Когда силы покинут вас, служанки будут заботиться о вашей старости. Вас накормят горячей едой, а если захотите, мои слуги вынесут вас во двор подышать свежим воздухом. Вас даже в Цирк отвезут, если пожелаете. Вы будете жить так, как если бы жили в доме любящего сына. За эту квартиру и еду с вас не возьмут ни нуммия.
— У всего есть цена, — не поверил Стабий.
— Есть, — кивнул Марк. — Завещание. У вас нет детей. Я хочу получить склад, а за это сделаю остаток ваших дней таким, о котором мечтают многие. Вы не будете знать отказа ни в чем, а когда умрете, вас похоронят достойно, оплачут по обычаю и будут поминать в церкви. Вы завещаете мне склад, а за это я становлюсь вашим сыном до конца дней. Тем, кто позаботится о вас.
— Хм, — задумался старик. — Звучит странно.
— Я не тороплю, — встал Марк и положил на столик свиток. — Здесь мои обязательства по вашему содержанию до самой смерти. Почитайте. Завтра в полдень я пришлю за вами повозку. Вы сами осмотрите дом. Ну же, решайтесь, почтенный. Ведь вы ничего не теряете, просто посмотрите. Если мои условия вас устроят, мы заверим их у табеллиона. Всё будет строго по закону. Дьякон предлагает вам заботу после смерти, а я прямо сейчас.
Стабий не смог сдержать любопытства. Слишком мало событий в жизни одинокого старика. На следующий день он приехал, поднялся на второй этаж и застыл в удивлении. Здесь все не так. В коридоре есть окно, и он залит светом. Так обычно не делают. Даже в дорогих домах приходится пробираться почти наощупь, подсвечивая себе лампой.
— Форика, уважаемый!
Марк раскрыл дверь туалета и показал на отполированную деревянную сидушку.
— Хотел мраморную сделать, — виновато развел руками Марк, — но зимой холодновато. Сестры начали ругаться. Пришлось заменить.
— Воистину, это удивительно, — прошептал Стабий, открывая рукоять смыва. Вода с шумом потекла вниз.
— Иногда забивается, — пояснил Марк. — Прочищаем тросом и промываем щелоком. Дерьмо уходит в отхожую яму за домом. Зря я вообще водяной смыв сделал. Можно было без этого обойтись. Но теперь что уж жалеть…
— А как воду подаете? Насосом?
— Да, почтенный, — кивнул Марк. — Поздно вечером, когда в пекарне разбора нет, рабочие качают.
— А это что? — Стабий зашел в соседнюю кабинку, где увидел свинцовый раструб.
— Мочу собираем, — усмехнулся Марк. — Я ее в прачечные сдаю, а на эти деньги дрова закупаю.
— Стена теплая, — старик приложил ладони к кирпичной кладке. — Это горячий воздух, да? Из пекарни?
— Точно, — кивнул Марк. — Зимой тут очень тепло. На втором, третьем и четвертом этаже за всю зиму ни разу не зажгли жаровен. На пятом и шестом — только в самые холода.
— Удивительно.
Старик вертел головой по сторонам, а потом подошел к глиняному умывальнику. Он повернул кран и застыл, любуясь на текущую воду. Марк закрыл его и с укоризной произнес.
— Мы воду бережем, почтенный. Не нужно лить ее понапрасну. Двое рабочих качают ее наверх целый час.
— Я согласен, — сказал вдруг Стабий. — Будь я проклят, но согласен. Договор мой адвокат будет читать, Марк. Я узнал о тебе. Ты слишком ловок, раз поднялся из грязи за пару лет. Я не стану подписывать то, что ты мне дашь.
— Безусловно, почтенный, — легко согласился Марк. — Безусловно. Желаете посмотреть свое будущее жилье? Мы ведь до него даже не дошли.
— Да, желаю! — решительно заявил Стабий. — Убей меня гром! Как ты построил такое чудо, парень? Люди болтают про тебя всякие небылицы. Теперь-то я понимаю почему.
— Так для того и построил, чтобы обо мне болтали, почтенный Стабий, — неожиданно серьезно сказал Марк. — Я это сделал не только для прибыли. Имя в Риме иногда значит куда больше, чем деньги.
— Здесь напишите своей рукой, почтенный, — Флавий Виктор показал стилом. — А тут приложите печать.
— Ты согласен? — старик повернулся к адвокату, которого привел с собой, и тот молча кивнул. Стабий достал из-за пазухи печать и приложил ее к воску таблички, а потом к папирусу. Потом еще раз, и еще.
— Вот договор, по которому мой клиент обязуется заботиться о присутствующем здесь Стабии Руфе. Мы внесли все ваши замечания.
— Да, все верно, — юрист Стабия внимательно прочитал договор. — Можно подписывать, почтенный.
Марк тоже подписал договор, поставил печать и пожал Стабию руку. Дело сделано. Копия пойдет в архив, и оспорить завещание не получится. Оно уравновешено встречными обязательствами. Еда и квартира тоже денег стоят.
Марк вышел на улицу и зашел в попину за углом, где уже сидел Берт. Тот приветливо махнул рукой и подвинул стакан. Небольшая таверна полна народу, но они сидели в углу, едва не соприкоснувшись носами.
— Все получилось? — прошептал Берт.
— Да, — так же тихо ответил Марк. — Подписал завещание. Теперь жди свою долю. Пока старик жив, склад его.
— Так аренду он получать будет! — разочарованно протянул германец.
— Наследник я, — Марк постучал ему пальцем по лбу. — Даже его рабыня мне отойдет. Все, что он скопил, заберем и поделим. А пока я тебе в счет будущих доходов буду хлеб давать. Чтобы на тебя парни не косились.
— Это ты, старший, здорово придумал, — германец оскалил зубы. — У меня еще пару таких стариков на примете есть. Там, правда, жены и дети живы. Но если скажешь, я это вмиг исправлю.
— Да убей тебя лихоманка, Берт! — Марк поднял к закопченному потолку мученический взор. — Все бы тебе ножом махать. Когда ты уже повзрослеешь? Давай лучше выпьем. Хорошее ведь дело провернули.