Этот август в Италии случился необыкновенно жарким. Марк уже и сам не рад был, что решил поехать в такую даль. Но за последние пару месяцев у него образовалось окно в делах, скопилась гора чужих денег, и не давал покоя один вопрос, который он хотел задать лично сенатору Меммию Руфину. К тому же он считал, что не слишком правильно наниматься к человеку на работу, не зная его лично. Так Марк сел на корабль в Остии и через два дня вышел в порту Вольтурнума, городка в устье одноименной реки. Марк прибыл налегке, имея из вещей лишь заплечный мешок, кошель на шее и кастет в кожаной сумочке на боку.

Заштатный городишко, о котором он до этих пор даже не слышал, не впечатлил Марка вовсе. Войско готов разорило его когда-то, но все равно это сонное захолустье жило так же, как в благословенные времена старого Феодосия. Оглушительная тишина, развешанные перед домами рыбацкие сети и языческие храмы, — обычная картина в итальянской провинции. Христианство здесь еще так слабо, что Марка, пришедшего в местную церковь, без разговоров определили на постой и накормили. Храм Флоры ещё стоял. Двери его закрыты, и жертв давно не приносили. Меммии продолжали платить за его содержание — то ли из упрямства, то ли потому, что много поколений семьи считали этот храм своим. Они служили там жрецами, пока это еще было разрешено.

На вилле Марк оказался уже к следующему полудню. Она совсем рядом от городка, в десяти милях. Немного меди, и для него нашлось место в кораблике, шедшим вверх по течению. После нескольких часов пути по безбожно петляющей реке, лодка пристала к каменному причалу. Марк спрыгнул на песок и огляделся. Северный берег Вольтурнума высокий, его не заливает. От причала идет утоптанная в камень дорога. По ней несколько столетий возили зерно. Меммии — счастливчики. Их вилла стоит прямо на берегу судоходной реки.

— Да нет, это не счастье, — сказал сам себе Марк, осматривая окрестности. — Это последний актив, который они смогли сохранить. За который цеплялись зубами. Кампанская вилла с небольшой пристанью… Дай ей цены нет. Точнее, есть, но она очень велика. Тысяч пятнадцать солидов. Нет! Пристань же! Скорее, двадцать.

Марк пошел по берегу, чтобы осмотреть родовое гнездо Меммиев получше. Стены виллы, когда-то ослепительно-белые, теперь стали грязно-серыми, в цвет туфа, из которого сложены. Половина виллы двухэтажная, а вторая половина выстроена в один. С этим домом явно что-то не так. Черепица на южной стороне крыши свежая, а на северной — темная, поросшая мхом. Она старше на пару столетий. Небольшие окошки в наружных стенах заложены камнем, и заложены грубо и неумело. У ворот так же коряво сложена башня. Она метров пять высотой, и на ней тоже свежая кровля. Башню построили совсем недавно, как недавно повесили ворота. Этим воротам и десяти лет не будет, и они значительно меньше старых. Проем частично заложен свежей кладкой.

— А что у нас было десять лет назад? — спросил сам себя Марк и ответил. — Готы шли по этим местам в Регий, чтобы переправиться на Сицилию. Они и разграбили здесь все. А потом, когда умер Аларих, а шторм разметал флот, развернулись и по дороге в Галлию разорили тут все еще раз. Чтобы уж наверняка.

Виллы знати все больше и больше стали напоминать небольшие замки. Сенаторы ставят высокие глухие стены, кольцом охватывающие жилые помещения и склады. В них можно отсидеться при набеге, а в уютные атриумы, украшенные статуями, загонят коров и коз. Дом Меммиев такой же — каменный пояс с черепичной крышей. Не бог весть какое укрепление, но от шайки германцев отбиться можно. Марк обошел немалый прямоугольник и присвистнул. Вилла стояла на излучине, прямо в центре речной петли. Если придется выкопать ров, то от берега до берега — метров триста. И тогда излучина превратится в маленький остров.

— Мне нравится дачка Меммиев, — сказал Марк, когда занес кулак, чтобы постучать. — Они недурно устроились. Очень неплохая недвижимость в свете надвигающихся событий.

Стук-стук-стук.

— Чего тебе?

Двери открыл старый раб, одетый в поношенную тунику. Он смотрел на гостя неприветливо, с подозрением. Марк ответил.

— Прокуратор семьи Меммиев. Прибыл из Рима. Доложи славнейшему, что Марк, сын Тита, просит о встрече.

— Да? — раб похлопал выцветшими глазами и посторонился. — Проходите, господин. Сюда, в таблинум.

Да уж, несладко пришлось этой семье. Таблинум, приемная — это лицо дома. Здесь были когда-то фрески, но теперь стены просто побелены, а облупившиеся картины стыдливо проглядывают кое-где. Кровлю держат четыре мраморные колонны. Они тоже побиты, и дефекты в них замазаны известью. Как будто неумелый стоматолог поставил пломбу.

— Славнейший сенатор ждет тебя, Марк, сын Тита!

Раб, произнося это, показался настолько потешно-торжественным, что юноша едва сдержал смех. Он спрятал улыбку и прошел в атриум, окруженные колоннадой. Он выстелен камнем, поросшим между швами травой. В центре двора — статуя Флоры в цветочном венке, удивительно целая на фоне остального уныния. Марк оглянулся. За колоннами перистиля прятались бесчисленные двери.

— А там что? — кивнул Марк в сторону второго атриума. Вилла оказалась построена в форме прямоугольника-восьмерки.

— Там теперь склады, мастерские, тележный сарай и загон для мулов, — неохотно пояснил раб. — Наша фамилия (1) сейчас не так велика, а времена сам знаешь какие.

Сенатор встретил Марка в библиотеке. Стеллажи, стоящие вдоль стен, завалены потемневшими свитками. В центре — столик и небольшая кушетка, на которой лежал сенатор, подперев голову рукой. Ему лет сорок. Он невысок, хорошо сложен, и ничуть не напоминает смертельно больного, которым притворяется. Лицо его загорело и чисто выбрито, а губы кривятся в странно знакомой презрительной улыбке. Марк вспомнил, где ее видел. Меммия Флора так улыбается.

— Садись, Марк, — повел рукой сенатор. — Здоровье не дает мне возможности заняться делами, как раньше. А ты молод. Супруга рассказывала мне об этом, и я сомневался в ее выборе. Жаль, что не вышло с негодяем Гаем. Я бы припомнил ему его преступления.

— Жаль, господин, — кивнул Марк и выложил на стол кошель, глухо звякнувший золотом. — Тут сто пятьдесят солидов. Это за зерно, я вычел свою долю. А вот отчет по каждой партии. Пошли слухи, что вот-вот придут корабли из Александрии, и я продал все до модия. Цена должна скоро упасть.

— Сто пятьдесят с зерна? — голос Меммия дрогнул. — Это больше обычного. Существенно больше…

— Год неурожайный, господин, — развел руками Марк. — Не обещаю, что в следующем получится так же.

— Это отрадно, — кивнул сенатор. — Я доволен твоими стараниями, Марк. Ты сможешь продать вино и масло? Скоро сбор урожая.

— Конечно, — кивнул Марк. — Рим большой, господин.

— Поверить не могу, — по лицу Меммия пробежала судорога. — Я знал Гая с детства. Я до сих пор не верю, что он разорил меня.

— Не он один, славнейший, — уверил его Марк. — Иначе зачем бы его убили сразу после суда. Кто-то побоялся, что он заговорит.

— Да, Сабина сказала мне, — поморщился сенатор. — Как глупо все вышло… Мы могли бы изрядно поправить свои дела. Хотя бы часть украденного вернуть.

— У меня вопрос, господин, — сказал Марк. — Гай Меммий произнес такую фразу: какой из домов сенатора тебе приглянулся? Разве у вас еще есть дома?

— У меня нет домов, — покачал головой Меммий. — То, что у меня есть — это кучи битого кирпича. Те две инсулы рухнули еще при моем отце. Это просто клочки земли. У меня пытались их купить, но давали такие смехотворные деньги, что я даже разговаривать не стал.

— А где эти клочки земли, господин? — Марк подобрался, как тигр перед прыжком.

— На Целии, — удивленно посмотрел на него тот. — А к чему они сейчас? В Риме полно разрушенных домов.

— Готов ли уважаемый сенатор пойти на одну выгодную торговую операцию? — спросил Марк.

— Сенаторское достоинство не позволяет мне заниматься торговлей, — Меммий гордо вздернул подбородок.

— Зато мне, как вашему представителю, позволяет, — едва заметно улыбнулся Марк. — Я хотел бы построить на вашем участке дом.

— У тебя есть такие деньги? — изумился сенатор. — Ты ведь только что построил один. Ты не похож на богача, Марк. Гай сказал, что еще недавно ты сам стоял у печи.

— У меня нет таких денег, славнейший, — покачал головой Марк. — Но они есть у людей. Я построю дом на деньги покупателей, и мы с вами очень хорошо с этого заработаем.

— Но кто даст тебе свои деньги? — не поверил Меммий.

— Мне — никто, — согласился Марк. — А вот вам дадут. Я же ваш прокуратор.

— Звучит странно, — недоверчиво посмотрел на него Меммий.

— Вы получите около ста солидов уже следующим летом, господин, — хладнокровно сказал Марк. — Может, чуть меньше, может, чуть больше. И вдобавок к этим деньгам вы продадите ненужную землю за ее справедливую цену. Если это Целий, то не меньше двухсот золотых.

— Триста солидов? — сенатор посмотрел на Марка остановившимся взглядом, а потом едва слышно прошептал. — Замужество Флоры…

— Вы согласны, господин?

— Я готов рассмотреть это, — решительно заявил сенатор. — Семья Меммиев окажет тебе честь, Марк. Ты разделишь с нами обед.

Марк еще никогда не был в настоящем триклинии, а потому постарался не вертеть головой уж очень откровенно. Даже сейчас тут красиво, хотя часть колонн побита, фрески потускнели, а Нептун на стене неприлично одноглазый. Это помещение выходит прямо во внутренний двор и, несмотря на слово «три» в названии, старинных лож здесь нет. В прошлом столетии в моде было ставить шесть лож, а теперь их ставят все реже. Христиане едят за столами, а приверженцы древних традиций строят stibadium — единое полукруглое ложе, на котором и размещаются гости. Таким, как Марк, места на нем не полагалось. Для него поставили небольшой столик и стул, довольно жесткий и неудобный.

Понятно, подумал он. Куда нам с сенаторами возлежать. Я должен от счастья в обморок хлопнуться, что меня вообще сюда позвали.

Приодетый ради такого случая раб приносил с кухни блюдо за блюдом. Все простое, и все выращено здесь. Хлеб, оливки, похлебка из чечевицы, жареная баранина, курица, вино. Стол весьма сытный, и Марк вдруг осознал, что эти люди едят так всегда. Их понятие о бедности совсем не то, что у пекаря. В него не входит еда. Еда — это нечто само собой разумеющееся. Как воздух или вода.

Семейство Меммиев вошло в триклиний и расположилось на полукруглом стибадиуме. Они едва кивнули ему в ответ на поклон. Даже Сабина… Марк сжал зубы, но изобразил любезную улыбку и сказал.

— Позвольте мне преподнести подарки, славнейшие.

— Подарки? — удивилась Евдоксия.

— Я начну с маленькой госпожи Цезонии.

Марк залез в мешок, стоявший у его ног, и достал оттуда куклу на веревочке. Ярко раскрашенная деревянная игрушка с крестовиной была здесь незнакома. Марк опустил ее на пол, а потом заставил сделать несколько па. Шестилетняя малышка завизжала от счастья, отняла игрушку у Марка и вмиг забыла про еду. Даже сенатор и его жена смотрели на кривляния деревянной куклы не мигая. Что уж говорить об их дочерях.

Летиция, которой было лет двенадцать, несмело взглянула на Марка и опустила глаза. Ей нельзя спросить про подарок. Она может только принять его. Бедный ребенок. Марк протянул ей красивый гребень, который девчонка схватила чуть быстрее, чем следовало.

— Спасибо, достойный Марк, — ответила она, с трудом сохраняя спокойствие. Глазки ее блестели счастьем.

— Это вам, госпожа Сабина, — Марк протянул ей продолговатый кожаный чехол. — Это flabellum, веер, но такого нет ни у кого. Вы первая.

— Спасибо, — пролепетала девушка, вытащив сложенные вместе костяные пластины. Она не поняла, что с этим делать.

— Просто разверните, — подсказал Марк, и веер с шелестом раскрылся.

— Какая прелесть! — не выдержала Валерия Евдоксия. — Откуда это привезли?

— Сделали по моему заказу, госпожа, — ответил Марк. — Я сам его придумал.

— Но ты же пекарь! — недоуменно посмотрела на него матрона.

— А разве это может мне помешать? — спросил Марк, глядя на Сабину, которая то открывала веер, то закрывала, то прятала за ним смеющееся лицо.

— Госпожа Флора, — Марк протянул старшей из дочерей небольшую шкатулку. Та жадно схватила подарок и открыла.

— Встроенное зеркало в крышке, — пояснил Марк. — Несколько отделений для пудры, заколок и колец. Дерево из Индии. Такого в Риме тоже ни у кого нет. А теперь вы, госпожа Евдоксия.

— Что это? — та недоуменно мяла в руке кожаную сумочку.

— Кошелек, мешочек для мелочей и просто украшение, — пояснил Марк. — Его можно носить через плечо.

— А как его открыть? — жена сенатора не могла справиться с защелкой. — Поняла! Хм… Забавно… Твои подарки весьма необычны, Марк. Мы благодарны тебе.

— Ты хороший! — Цезония подбежала и обняла Марка за шею. — А Флора говорила, что ты пекарь, и от тебя воняет кислым тестом. Я понюхала. И ничего не воняет! Ты красивый, и от тебя хорошо пахнет. Ты Флору не слушай. Она такая злюка. Это потому, что ее замуж не берут.

Дзын-нь!

Разлетелся вдребезги упавший на пол стеклянный кубок. Семейство Меммиев выдохнуло в едином порыве, и Марк понял, что малышка ковырнула незаживающую рану. Для сенатора достойное замужество дочерей — недостижимая цель. Выйти за равного можно, но он будет так же небогат, как они сами. Меммиям ни за что не дать хорошего приданого. До этого дня.

— Цезония! — перебил дочь сенатор. Он заговорил торопливо, пока Флора не разрыдалась и не выбежала из триклиния. — Твоя старшая сестра выходит замуж через год.

— Да⁈ — пять женщин повернулось в сторону Меммия Руфина, сохранявшего небрежно-загадочный вид.

— У нее будет достойный муж, — бросил сенатор и приступил к курице, которую раб поставил перед ним.

Марк опустил голову, стараясь не заржать молодым жеребцом. Лица у женской половины Меммиев были просто уморительные. Евдоксия глупо хлопала глазами. Флора утирала слезы, одновременно улыбаясь, а Сабина переводила задумчивый взгляд с гостя на отца. Кажется, она нашла источник внезапного свалившегося им на голову богатства.

— Ты сыграешь нам на кифаре, Марк? — спросила Летиция, которая налюбовалась своим гребнем и запустила пальцы в блюдо с козлятиной.

— Конечно, госпожа, — ответил Марк.

* * *

Уныло, думал Марк, когда вилик, управляющий поместьем, провел его по владениям Меммиев. Убогие хижины колонов, базальтовое колесо, которым давят масло, и огромный каменный чан для винограда. Его будут топтать босыми ногами, чтобы получить сок. Винтовой пресс? Нет, не слышали. Клочки полей разбросаны тут и там. В имении даже не вся земля обработана. Видно, рук не хватает. Их не хватает по всей Италии. После дружеского визита готов Алариха многие деревни так и не оправились. Часть людей погибла, часть ушла, а новые крестьяне рождались слишком медленно.

— Волы ваши? — спросил Марк.

— Половина наших, — ответил управляющий, мужичок лет тридцати пяти, по-крестьянски основательный и спокойный. — А остальных колоны в складчину купили. На три семьи один. Без волов тут совсем беда была бы…

— А виноград просто к палкам привязываете? — удивился Марк, который как-то раньше на эту тему не задумывался.

— А как еще их подвязывать? — удивился вилик. — Не на землю же лозу бросить.

— На поперечины, — сказал Марк. — Вроде забора. Шпалеры называется. В Аквитании так делают.

— У этих галлов все не как у людей, — поджал губы вилик.

Марк настаивать не стал. Этот мужик упертый, как осел. Надо с сенатором поговорить. Ведь, как ни крути, тут и его деньги тоже. Двадцатая доля.

— Винтовой пресс для вина хочешь? — спросил Марк.

— И для масла! — радостно оскалился тот, но тут же вздохнул. — Хозяин не даст. Дорого. Да и не нужен винтовой. Рычагом с камнями сподручней давить. Он и дешевле, и людей к нему меньше надо.

— У тебя будет пресс, почтенный, — сказал Марк. — Богом клянусь. К следующему лету поставлю. Что еще нужно?

— У меня сорок семей колонов, — вилик с насмешкой посмотрел на юношу. — Нужно еще двадцать, а лучше двадцать пять. Их тоже поставишь, господин прокуратор? Или соврешь, как с прессом?

— Двадцать семей до весны приведу, — спокойно кивнул Марк. — Я для дьяконий хлеб пеку. В их списках сотни беженцев. Много мужиков пока не обещаю, но сирот и вдов с детьми найду.

— Так ты не шутишь сейчас, молодой господин? — вилик облизнул пересохшие губы. — Смотри, ты ведь богом поклялся. Он покарает, если соврал. Баб, детей, сирот покрепче… Всех веди! Я им дома дам, пустые есть… От оброка на три года освобожу! Позарез люди нужны. Земля есть. А как хороший урожай, хоть плачь.

— Готовь дома! — хлопнул его по плечу Марк, в башке которого зрела одна многообещающая идея. Заброшенной земли в Италии завались, а людей мало.

Нужно при случае поговорить с отцом Целестином, думал он. Интересно, приживется ли тут колхоз?

1 Римская фамилия в широком смысле включала в себя и рабов. На больших виллах только домашней прислуги могло быть несколько десятков человек, а то и сотен человек.