Прим не забыл про тот огонек, что зажегся однажды в его груди. Он пригрозил проклятием, и здоровенный мужик испугался, как новобранец при виде пьяного трибуна. Мальчишка теперь словно по-иному видел мир. И Писание он читал совсем иначе. Прим не бубнил, стараясь поскорее перелистнуть страницу. Напротив, говорил медленно, размеренно, делая паузы в нужных местах. Ко всему прочему многие тексты он уже знал наизусть, а потому пристально смотрел на прихожан, словно пытался прожечь их насквозь. На мужиков его взгляд не действовал, зато на женщин — еще как. Ко всему прочему у Прима по возрасту начал ломаться голос. Стал низким, мужским, и это еще больше усиливало эффект. Бабы обмирали от восторга и смотрели на него, как заколдованные. Они погружались в волшебство голоса красивого юноши, не слишком даже понимая, что он вообще говорит.

— Однако! — сказал Марк, стоя с отцом Филиппом в правом нефе. — Ты смотри, что творит наш мальчонка.

— Да уже я и сам не рад, — признался священник. — Но бабье валом на проповедь валит. Когда Прим читает, они не дышат даже, а у самих глаза стеклянные. Одна обмочилась и не заметила. Что делать с этим, не знаю…

— Я знаю, — кивнул Марк.

Уже этим вечером он нанял сыну шлюхи безработного ритора, беглеца из Александрии. Тот усваивал у него в пекарне незнакомую ранее привычку к физическому труду. Найти работу ритора в Риме сейчас тяжело. Много их сюда набежало. Столько же, сколько юристов и провинциальных землевладельцев, разоренных дотла. Бесполезные люди, потерявшиеся в этой новой жизни.

— Заходи, не бойся, — сказал Марк, подталкивая Прима в спину. — Он тебя не съест.

Прим сделал шаг. В углу пекарни сидит сухой, жилистый человек с запавшими глазами. Ему за пятьдесят, его голова и борода без единого черного волоска. Он совершенно седой. На нём грубая туника, перепачканная мукой. Костистые кулаки лежат на столе неподвижно, а руки перевиты жилами так, что на них видно каждую мышцу. Хлебопеки не бывают толстыми. Здесь любой жир сходит сразу, превращая человека в живое пособие для скульптора. Этот старик такой же. Даже не скажешь сразу, что он грамотен. Только глаза его выдают. Они мудры и усталы, но цепкие, как репей.

Прима как будто наизнанку вывернули, а в голове его билась дурацкая мысль: как он работает в пекарне с бородой? Жарко ведь.

— Знакомься, Прим, — Марк положил руку на плечо мальчишки. — Это учитель Евагрий. Он из Александрии. Бежал, когда тамошние епископы начали резать тех, кто умнее их. Он будет заниматься с тобой риторикой.

— Это еще что такое? — подозрительно спросил Прим. — Я не по этой части.

— Садись, юноша, — голос Евагрия оказался на удивление глубоким и певучим. Он говорил на латыни с восточным акцентом.

Прим сел на скамью напротив. Ему стало не по себе. Глаза наставника, цепкие и внимательные, буравили мальчишку как сверло.

— Почтенный Марк сказал, ты служишь в церкви, — произнес Евагрий, — читаешь вслух Писание. Он хочет, чтобы я научил тебя говорить. Давай посмотрим, что ты умеешь.

Прим кивнул, чувствуя, как пересохло в горле.

— Прочитай мне что-нибудь из Писания. Что знаешь.

Прим перевёл дух и начал:

— Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся…

— Стой, — перебил его Евагрий. — Голос у тебя звучный и красивый. И это хорошо. Но ты читаешь, как будто молишься. Монотонно, словно воду льешь. А теперь прочитай мне что-то другое. Басню какую-нибудь знаешь?

— Про волка и ягнёнка, — покраснел Прим.

В церкви никто не просил его читать языческие басни. Отец Филипп такие вещи не одобрял. Прим вопросительно посмотрел на Марка, но тот лишь пожал плечами. Сказали, мол, делай. Пожал плечами и вышел, не стал мешать.

— Ты читаешь людям слово своего бога, — пояснил Евагрий, не дожидаясь ответа. — Понятно, что нести его нужно с благоговением. Но теперь представь! Перед тобой сотни людей, и у каждого свои заботы. У кого-то умерло дитя, у кого-то нет хлеба, а у кого-то сгорел дом под Аквилеей. Твои слова должны проникать до самого сердца. Ты должен жечь их огнем. Тогда они будут твои. Вы, христиане, не понимаете главного. Мало нести слово бога. Надо нести его правильно. Если ты будешь учиться, станешь лучшим из всех. Мы начнем с малого. Прочти мне басню так, словно ты стал волком.

— Волк… увидел ягнёнка у ручья…

Голос Прима дрогнул, а потом сорвался. Он умолк и покраснел. Мальчишка сглотнул и начал снова, стараясь вложить в голос больше выражения, но сбился на середине. Он откровенно растерялся, делая то, к чему не привык.

Евагрий смотрел на него спокойно.

— Почему ты остановился, юноша? — спросил он.

— Я не знаю… как стать волком, — признался Прим.

— Это ничего. Это первое, чему я тебя научу, — усмехнулся Евагрий. — Ты должен быть тем, кого изображаешь. Когда ты читаешь слова Христа — будь Христом. Когда говоришь от лица Петра — стань Петром. Это называется этопея — подражание характеру через речь.

Прим сидел, не зная, куда деть руки. Еще недавно он считал себя тем, кому внимают люди. А теперь получается, он и не умеет ничего. На редкость обидное ощущение.

Евагрий вышел из пекарни на улицу, где Марк ждал его, сидя со стаканчиком вина.

— Как мальчишка? — спросил он. — Возьмешься?

— Годится, — ответил Евагрий, садясь рядом. — Голос есть, хорош собой. У меня были ученики и получше, но и с этим вполне можно работать.

— Сколько времени потребуется? — спросил Марк.

— Два года, — уверенно ответил Евагрий. — Может, три. Меньше никак. Но за это время я научу его не просто читать написанное. Если выдержит, будет говорить так, что в церкви не останется ни одного человека с закрытыми ушами. Только с открытыми ртами.

— Там уже бабы с открытыми ртами стоят, — расхохотался Марк.

— Они не понимают ни слова из того, что он говорит, — отмахнулся ритор. — Это обычная история в любой церкви, где служит смазливый дьякон. Ты думаешь, в Александрии не так? Я же сделаю, чтобы люди слышали его слова.

— Священников не учат риторике, — удивился Марк. — Почему?

— Христиане считают древние науки бесовским наваждением, — с горечью произнес Евагрий. — Они могли бы поставить их себе на службу, а вместо этого уничтожают. Как глупо и расточительно!

— Ты будешь учить детей своему искусству? — неожиданно для себя спросил Марк. — Скоро откроется школа. Там будут готовить счетоводов для церкви. Но если образование в ней окажется хорошим, то этих детей ждет великая судьба.

— Снова стать учителем? — голос Евагрия дрогнул. — У христиан?

— Да, придется креститься, — кивнул Марк. — Ритору-язычнику трудно найти место

— Я согласен, — решительно ответил Евагрий. — Я хочу снова стать тем, кем был всю свою жизнь. Я не пекарь, не грузчик и не погонщик осла. Лучше я буду служить новому богу и снова стану уважаемым человеком, чем сдохну у твоей печи. Не обижайся, хозяин Марк.

— Не обижаюсь, — Марк встал. — Бери этого парня, Евагрий, и лепи из него оратора. Представь, что ты учишь сенаторского сына. Можешь даже бить его, если понадобится. Это нелишне. Он бывает бестолков, а его упрямство достойно осла.

Ритор ушел, а Марк глубоко вздохнул. Сестра Фауста ни за что не хотела выбросить из головы этого мальчишку. А раз так, придется сделать из него человека…

* * *

Следующие недели закрутили Марка в круговерти дел. Лето ведь, и в Рим везут зерно нового урожая. Зреет зерно Италии, но его не хватает для ненасытной утробы Рима. Сотни тысяч людей хотят есть каждый день, а часть из них еще и не работает. Или работает от случая к случаю. Пришло первое зерно Меммиев. Его везли понемногу, хотя даже тысяча модиев — огромный объем для скромного пекаря. Стать в один момент купцом-фрументарием не так-то просто. Марк сунулся к паре знакомых пекарей, но те даже разговаривать не стали. Узнает магистр, с дерьмом смешает. О его ненависти к наглому выскочке слышали все. А падать в цене Марку было неохота. История с Гаем Меммием еще свежа в памяти.

И тогда Марк сделал шаг, который казался безумным даже ему самому. Он пошел в коллегию, прямо к магистру Либерию. Надо сказать, магистр оказался настолько обескуражен такой наглостью, что безропотно пропустил его в свой кабинет. У него даже слов не нашлось. Либерий сидел за столом и издавал звуки, похожие на сопение кабана. Так фыркает матерый секач перед тем, как взять разгон, свалить незадачливого охотника наземь и вскрыть клыками его бедренную жилу.

А Марк снова разглядывал закопченную фреску на стене. Там, где в прошлый раз он видел похотливых сатиров, сегодня проглядывало ласковое море и корабль, бороздящий его волны. Из этого Марк сделал вывод, что все не так уж и плохо, снял с плеч корзину и достал завернутый в старый плащ горшок.

— Что тебе здесь надо? — взорвался Либерий. — Как ты посмел сюда прийти! Пошел вон, неблагодарная тварь! Убери эту дрянь с моего стола!

— Эта дрянь называется паста. И она изрядно сократит количество потребного Риму хлеба.

Марк открыл горшок, полил пасту соусом и вручил Либерию вилку, на которую тот уставился с тупым недоумением.

— Как можно сократить количество хлеба? — растерялся Либерий. — Ты чего сюда притащил? Думаешь, я это жрать буду? Проваливай, Марк. Иди, спрячься за дьяконами. Тебя и за ними достанут.

— Корабль тонет, магистр, а я протягиваю вам руку, — спокойно возразил Марк. — Может, я и сволочь, но не дурак. В течение пары лет люди начнут есть это больше, чем хлеб. Потому что горячее и вкусное. И хранится долго. Тогда множество пекарей просто разорится. Вы хотите быть в их числе?

— Да, ты не дурак, — успокоился вдруг Либерий и сложил руки на груди. — Ты очень хитрая сволочь. Чего в этот раз удумал? Хочешь вообще всех денег лишить? Не только меня?

— Попробуйте, почтенный, — уверил его Марк. — Это вкусно. А то, что у нас произошло — это мелкая размолвка. Сегодня я вас лишил денег, завтра вы меня. А послезавтра мы заработали их вместе. Жизнь слишком сложна, чтобы умным людям копить обиды друг на друга. Сказано в Писании: время разбрасывать камни и время собирать камни. Сейчас настало время их собирать.

— Да пропади ты пропадом, Марк, — с тоской произнес Либерий. — Ненавижу тебя. Так охота башку тебе проломить, ты бы знал… Но ведь по запаху чую, что-то дельное. И если не я, то другой возьмется.

— Именно так, господин, — вежливо поклонился Марк. — Просто воткните вилку, намотайте и ешьте.

— Вкусно, — сказал Либерий, когда с задумчивым видом прожевал первую порцию. — Что это?

— Измельченная тракта, — ответил Марк, и магистр застонал.

— Проклятье! Ты что, хитрозадая сволочь, покрошил сухое тесто, сварил и полил соусом из базилика? И все?

— Да, — коротко ответил Марк. — Соусы могут быть разные. С травами и без. А еще сюда можно добавить рубленое мясо.

— Провались ты в Геенну, Марк, со своими придумками, — горестно вздохнул Либерий. — Тракта хранится неделями. Ее любая дура насушит, а потом приготовит. Хлеб требует печи, дров и умелого человека, который его испечёт. А эту дрянь можно сварить в любом доме. Ты что наделал? Ты ведь сотни семей пропитания лишил.

— Хлеба будет нужно меньше, — терпеливо произнес Марк, — а зерна и муки столько же. Тут опасность в другом. Слишком просто ее делать. Если коллегия под себя это дело возьмет, то пекари при деньгах останутся. А то и заработают. Зимой пасту можно сушить около печей. Хлеб-то все равно никуда не денется.

— Ты ведь мог свою коллегию создать? — глубоко утопленные глазки магистра сверлили Марка подозрением. — С твоими связями это раз плюнуть. Мы бы пекли хлеб для анноны и медленно разорялись, а ты бы золото греб лопатой. Почему не стал?

— Не хочу сотни семей без заработка оставить, — признался Марк. — Не хочу, чтобы люди меня проклинали. Я ведь понимаю, что пока власти разберутся, что произошло, пекари разорятся дотла. Повинности с них никто не снимет.

— Правильно понимаешь, — поморщился Либерий. — Ладно, говори, чего хотел? Я ведь по глазам вижу, что не просто так мириться пришел. Проси.

— Я стал прокуратором семьи капуанских Меммиев, — скромно потупился Марк. — Хочу пристроить зерно по честной цене. Поспособствуйте, господин. Хорошая кампанская пшеница. Замолвите свое слово перед людьми. Могу сам заняться, но не хочется времени тратить. Просто скажите мастерам, что у меня зерно есть, и что вы не станете на них сердиться, если они у меня его возьмут.

— Цену какую дашь? — поморщился Либерий.

— Как у всех, — развел руками Марк. — Мы же теперь друзья.

— Иди, — отмахнулся Либерий. — Скажу. Зайду к тебе, покажешь, как сушку устроил. Так-то дело нехитрое, но взглянуть нужно. Если из тракты воду не выгнать, ей тут же конец придет.

— А на пир нас с отцом позовете? — набрался наглости Марк. — Ну, чтобы все увидели, что у нас больше нет вражды. А мы при всех хороший дар поднесем.

— Позову, это даже полезно, — сказал Либерий после раздумья. — Через три дня совет коллегии будет. Ты стол накрываешь на пятьдесят человек. Вот этой своей трактой людей и накормишь.

— Хорошо, — кивнул Марк. — Поговорите с префектом, чтобы не позволил никому в Риме пастой торговать?

— Да уж не сомневайся, — поджал губы Либерий. — Первым делом поговорю. Ты и так от меня немалый кусок откусил. Если еще и этого лишиться, ты половину мастеров по миру пустишь.

* * *

Пришедшие на совет коллегии уважаемые пекари смотрели на происходящее во все глаза. Марк, Тит, его жена и дочери поставили во дворе коллегии жаровни и творили на них что-то непонятное. Жарили копченое мясо, бросали прямо в сковороду отваренные полосы теста и заливали все это взбитым яичным желтком с тертым сыром. Пекарь Аника, пришедший последним, готов был поклясться, что видел, как Марк свою снедь толченым перцем посыпал, но решил никому не рассказывать, а то засмеют еще. Скажут, что совсем плох глазами стал.

Люди понемногу занимали столы перешептываясь. То, что выскочка Марк смог помириться с магистром, все уже догадались. Иначе мальчишка не сиял бы улыбкой кота, укравшего рыбу с хозяйского стола. Но вот что это за блюдо такое, люди так и не поняли. Только Захарий, работавший по соседству, прогудел.

— Это в Марковом термополии продается, почтенные. В том, что на Субуранском спуске Первые три дня бесплатно давали, так местные за него едва не передрались. А теперь ничего, покупают и нахваливают.

— Это чего такое, Захарий? — спросили у него.

— Карбонара называется, — пожал плечами тот. — Только не спрашивайте, при чем тут уголь. Я сам не знаю.

Марк и Тит сели за стол, где уже поставили кувшины вина, хлеб и плошки с оливками. Обычно пир в коллегии на этом заканчивался, но Марцелла, Лета и Фауста расставили тарелки, куда начали накладывать неведомое блюдо. На полсотни человек приготовить непросто, а потому ждать не стали. Пир начался с положенных возлияний.

— Почтенные мастера! — Тит встал. — Горе тем, кто омрачает свое сердце злобой. Все мы пекари от роду. Нам вместе держаться надо. Почтенный Либерий, прими от нас с сыном дар. Не держи зла в сердце.

Тит протянул сложенную далматику из тончайшего египетского льна, и пекари завистливо вздохнули. Хорош дар, к императору в такой войти не стыдно. Видно, идут у выскочек дела, раз подобные траты могут себе позволить.

— Нет зла в моем сердце, — Либерий махнул пухлой рукой. — Марк юн и горяч. Он не всегда думает, когда делает. Это всё молодость, а она быстро проходит. Я не могу долго сердиться на людей. Господь велел прощать. Вот я и прощаю.

— Это чего такое? — не выдержал Аника, который подсмотрел, как Либерий накручивает на вилку пасту и степенно кладет ее в рот.

— Это, почтенные мастера, — ответил Либерий, — то, что может нас разорить, а может обогатить. Если мы с вами позволим другим эту Маркову затею делать, конец нам.

— Вкусно! — понеслось по столу.

— Убей бог, до чего вкусно!

— Это же тракта, только вареная, — изумленно прошамкал Аника, когда и ему положили новое блюдо. Он так удивился, что говорил с набитым ртом. — Почему мы через нее разориться должны?

— Да потому что ее любой насушить может, — хмуро ответил Захарий. — Ты повинность выполнишь перед анноной, а зарабатывать на чем будешь? Сам ведь знаешь, с императорского хлеба нам одни убытки.

— Убей меня гром! — Аника не донес вилку до рта. — Если это жрать начнут, конец нам.

— Не бойтесь, почтенные, — Либерий довольно улыбнулся. — Сиятельный префект даровал нашей коллегии привилегию. Эту пасту только мы сможем продавать в Риме. Он, хвала господу, понятия не имеет, что это такое. Я сказал, что это еще один товар из муки, он и не стал упрямиться.

— Давайте выпьем за магистра Либерия! — Марк встал с кубком в руке. — Его предусмотрительность и мудрость в делах не знает себе равных!

— Выпьем, — выдохнули пекари, браня про себя неугомонного юнца последними словами. Одно беспокойство от него.

Хорошо, с облегчением думал Марк. Теперь-то уж точно зерно Меммиев пристрою. Двадцать пять без малого тысяч модиев. Я бы с ума с ним сошел.