Необычное дело вызвало в Риме немалый ажиотаж. Благородное семейство ограблено своим прокуратором! То, что обвинение в воровстве не выдвигалось, не интересовало никого. Дураков в высших слоях общества немного, и ситуацию знать поняла сразу же. У самих точно такие же проблемы с вольноотпущенниками. А уж изящество хода и вовсе оценили все без исключения. Поднять из небытия какой-то замшелый закон и потребовать обратить в рабство клиента, освобожденного в младенчестве! Это посчитали очень тонкой шуткой. Ведь в последние годы рабов скорее отпускали на волю, чем покупали. Это просто выгоднее.

Базилика Юлия понемногу наполнялась людьми, причем зевак внутрь не впускали, пока места не займут высокородные. То и дело на ступенях базилики останавливались носилки, и разодетый слуга кричал:

— Дорогу светлейшему Аницию.

Или:

— Дорогу высокородному Турцию… Олибрию… Петронию… Авиту…

К Валерии Евдоксии подходили, выражали сочувствие, восхищались красотой ее дочерей и с ехидной ухмылкой справлялись о здоровье мужа. Как он там, бедняга… Евдоксия вела себя с достоинством, отвечала уверенно, а соболезнования по поводу здоровья мужа принимала с самым скорбным выражением лица. Марк позавидовал выдержке этой женщины. Ведь над ней издевались, а она даже вида не подавала, насколько ранят ее эти вопросы. Нелегко быть знатной дамой, а быть небогатой знатной дамой еще тяжелее.

Уже через час под сводами базилики стоял тяжелый дух чеснока, пота и изысканных ароматов. У Марка от такой смеси даже в глазах мутилось, уж очень непривычный букет составили сенаторы и простонародье, собравшиеся в одном большом зале. За левым нефом, отделенная колоннами от остальных, сидела знать. По центру толпился народ попроще, а справа расположились нотарии префектуры. Перед ними на низких столиках лежали таблички, свитки и небольшие мешочки с печатями. Большей части присутствующих не было никакого дела до Меммиев. Праздные люди, получающие бесплатный хлеб, пришли посмотреть, как закончится спор богатой семьи с ее вольноотпущенником. Все понимали, что Гай Меммий обворовал своего патрона, и симпатии народа были на его стороне. Народ ликовал, оживленно обсуждая, сколько он мог урвать, и как гульнули бы они сами, случись в их жизни такая возможность.

На возвышении сидит префект Города Флавий Петроний Максим. Он удивительно молод. Ему едва ли исполнилось двадцать пять. Его лицо непроницаемо настолько, что Марку он показался человеком, который мог бы одинаково спокойно выслушать просьбу сенатора, жалобу торговца или отдать приказ о казни. На нем надета белая туника с широкой пурпурной полосой, поверх нее — темный плащ, заколотый золотой фибулой. По обе стороны стоят ликторы. Их неподвижность напоминает статуи, коих много в этом зале.

Гай Меммий стоит напротив и смотрит в пол. Он выглядит спокойным, только пальцы, сцепленные на выпуклом животе, время от времени сжимаются добела. Он предусмотрительно снял тяжелую золотую цепь с шеи, а с пальцев — перстни. Впрочем, это не слишком помогло. Молодой префект неглуп. Он посмотрел на белые полосы, оставшиеся на месте колец, и его губы презрительно дрогнули. Впервые за все время. Позади обвиняемого стоит адвокат. Он собран, и что-то шепчет на ухо своему подзащитному. Тот лишь покорно кивает.

Виктор стоял рядом с Марком, одетый в белоснежную тогу. Он изрядно волновался. Ведь впервые за всю карьеру адвоката он выступает перед такими людьми. Римские сенаторы и префект Города — это не куриалы провинциального Лондиния.

— Адвокат Флавий Виктор, — произнес Петроний Максим. — Ты представляешь интересы присутствующей здесь высокородной матроны Валерии Евдоксии?

— Да, светлейший, — коротко поклонился Виктор. — Я имею такую честь.

— Изложи свое дело.

Виктор снова поклонился, но в этот раз дважды. Не только префекту, но и семье Меммиев, сидевших в первом ряду.

— Господин префект, высокородные сенаторы! Перед вами дело не о неудачной торговой сделке. И не о том, что цена зерна в один день бывает выше, а в другой ниже. Это дело о человеке, которому доверили чужое имущество. Гай Меммий был вольноотпущенником дома Меммиев. Ему доверили продажу зерна нового урожая. Он знал нужды этой семьи и имел право вести переговоры с покупателями.

Виктор сделал многозначительную паузу.

— Но вместо того, чтобы получить для патрона наилучшие условия, он согласился на цену, которая была значительно ниже той, что предлагали другие покупатели.

В зале послышался ропот. Гай поднял голову.

— Это ложь!

Петроний Максим даже не посмотрел на него, а стоявший рядом с вольноотпущенником нотарий прошипел.

— Немедленно замолчи! Тебе не дозволено говорить. Жди, когда тебя спросят.

Гай снова опустил глаза, а Виктор продолжил:

— Защита скажет, что рынок непостоянен. Скажет, что зерно нельзя хранить бесконечно. Скажет, что сегодня низкая цена может быть лучше завтрашней, еще более низкой. И все это может быть правдой. Но есть одна вещь, которую рынок не меняет. Прокуратор не является хозяином имущества. Он распоряжается им от имени патрона, но это не дает ему право причинять своему патрону ущерб.

Петроний Максим слегка кивнул.

— В чем ты его обвиняешь? В воровстве? В злоупотреблении?

— В неблагодарности, господин, — Виктор произнес это слово спокойно. — Согласно закону, вольноотпущенник должен проявлять почтительность к семье патрона, а небрежение в делах и есть самая черная неблагодарность. У благородного семейства Меммиев нет доказательств кражи, как нет и доказательства умысла. Мы утверждаем, что человек, обязанный заботиться об интересах патрона, совершил сделку, которая была явно невыгодна, хотя имел возможность получить больше.

— Чем вы можете подтвердить свои слова? — наклонился вперед префект. — У вас есть какой-нибудь документ? Договор? Расписка? Хоть что-то?

— Есть синграфа, господин. Гай Меммий хотел продать зерно урожая этого года, выращенное в капуанском имении Меммиев.

Петроний Максим протянул руку. Служитель забрал документ у Виктора и передал префекту. Петроний развернул его.

— Кто составил купчую?

— Табеллион покупателя, — ответил Виктор. — В присутствии свидетелей. Цена и объем указаны. Десять тысяч модиев по тридцать нуммиев за меру.

Префект некоторое время изучал текст.

— Ответчик поставил свою печать?

— Да, господин.

— Ты утверждаешь, что эта цена ниже обычной, — префект передал таблицу нотариям, сидевшим в зале.

— Несомненно. Ниже цены, по которой в тот же период зерно продавали другим покупателям.

— Тридцать нуммиев за модий? — задумчиво протянул префект. — Хм-м… давненько в Городе не видели такую цену. Пекари шлют мне делегацию за делегацией. Насколько я знаю, сейчас просят пятьдесят за пшеницу качества силиго. А в этом договоре указана именно она.

— Поэтому мы здесь, господин, — сказал Виктор.

В зале стало тихо. Даже негромкое сопение какого-то зеваки отдавалось эхом под высокими сводами базилики. Петроний Максим поднял глаза.

— Почему ты считаешь это неблагодарностью, а не просто ошибкой?

Виктор не ответил сразу.

— Потому что ошибка — это когда человек пытается сделать хорошо со всем возможным старанием. Здесь же человек получил возможность спросить, предупредить или дождаться решения патрона. Он этого не сделал. Гай Меммий торгует зерном сенатора почти двадцать лет, а до этого им торговал его отец. Сделка весьма спорная. Было бы странно, если бы купец-фрументарий не знал цен.

— Господин префект! — выступил вперед адвокат Гая. — Закон, на который ссылается мой достойный коллега, гласит, что вольноотпущенник обязан проявлять должное почтение. Но не следует путать почтительность с лишением права на свободу в торговых делах! Мой клиент действовал в рамках полномочий, данных ему славнейшей Валерией Евдоксией. Если ее слова о быстрой продаже были неверно истолкованы — это ошибка в переговорах, а не злой умысел. Обвинять человека за неверно истолкованное указание — значит наказывать за усердие, а не за проступок.

— Вольноотпущенник Гай Меммий, — Петроний Максим смерил взглядом купца. — Почему тебя устраивала цена, которая была ниже той, что предлагали за зерно?

Гай выпрямился и твердо ответил.

— Потому что я должен был продать зерно и быстро получить деньги.

— Кто сказал тебе, что ждать нельзя?

— Я это понял из слов госпожи Валерии Евдоксии. Она приказала мне продать урожай. У меня были для этого все полномочия. Я ведь прокуратор.

— Полномочия продать зерно по любой цене?

— В пределах разумного, господин.

Петроний Максим посмотрел на Виктора.

— Какая цена была разумной?

— Та, которую можно было получить на рынке. То есть пятьдесят нуммиев за меру. Возможно, сорок пять, если деньги были бы внесены сразу. Да, прокуратор Гай Меммий имел право продать зерно, но это право не означает, что он может сделать это на невыгодных для патрона условиях.

Петроний Максим снова обратился к Гаю.

— Ты знал о более высокой цене?

— Знал, господин.

— Почему не принял ее? Почему пошел на заведомо невыгодную сделку?

Гай открыл рот. И снова закрыл.

— Госпожа приказала мне продать урожай. Я счел, что деньги нужны ей немедленно. Покупатели с более высокой ценой платили медью и с отсрочкой. Те, что предложили цену ниже, платили вперед, золотом.

Петроний Максим откинулся на спинку кресла.

— Но ты не стал согласовывать свое решение с патроном?

— Нет, господин. Я опирался на свой опыт. Я давно в этом деле.

В зале стало совсем тихо. Виктор ничего не говорил. Он уже понял, что дело выиграно. Петроний Максим взял в руки договор.

— Гай Меммий, ты был прокуратором дома Меммиев, и твой патрон доверил тебе продажу зерна. Таким образом, суд установил, что ты знал о более высокой цене и все же заключил сделку по более низкой. Ты сделал это без согласия патрона.

— Да, господин, — Гай помедлил с ответом. — Я хотел как лучше.

Петроний Максим некоторое время смотрел на него, а потом перевел взгляд на Виктора.

— Если суд признает, что прокуратор проявил небрежность, чего потребует твой доверитель?

— Семья Меммиев просит признать своего вольноотпущенника Гая Меммия неблагодарным по отношению к патрону и применить к нему наказание, предусмотренное императорским законом о неблагодарных вольноотпущенниках.

Петроний Максим кивнул.

— Я услышал достаточно.

Марк почувствовал, как напряжение отпускает плечи, как Виктор едва заметно улыбнулся. Еще мгновение, и всё закончится. Но тут из-за спины послышался резкий голос:

— Сиятельный префект!

Все обернулись. Валерия Евдоксия встала. Лицо ее под сотнями взглядов раскраснелась.

— Слушаю вас, высокородная госпожа? — повернулся к ней Петроний Максим.

— Он сжег дома, принадлежавшие моему мужу, — Евдоксия указала на Гая.

В базилике стало совершенно тихо. Виктор побледнел, а Марк почувствовал, как внутри всё похолодело. Гай тоже застыл в недоумении, зато его адвокат расплылся в злорадной улыбке.

— Что вы сказали, госпожа? — префект не поверил своим ушам.

— Гай Меммий причастен к пожарам. Он знал, что дома будут сожжены. Он знал о займе. Он…

— Госпожа, прошу вас! — резко перебил ее Виктор. Но было поздно.

Марк закрыл глаза, чтобы не видеть непроходимую дуру, которая только что спустила в выгребную яму гору собственного золота. Он хотел подойти к мраморной колонне и удариться головой. Дура, дура, дура, повторял про себя он. Да что же ты натворила?

— Откуда вы это знаете? — спросил Петроний Максим.

— Мне говорили, — ответила она. — Если взять этого негодяя на пытку, он все расскажет.

— Это серьезное обвинение, госпожа, — заявил префект нахмурившись. — Куда серьезней, чем обвинение в непочтительности. Суд не может оставить его без внимания.

Виктор стоял неподвижно, белый, как его тога. Еще минуту назад Гай Меммий почти проиграл дело о небрежении. Теперь он стал возможным соучастником поджога. Петроний Максим посмотрел на Виктора.

— Это обвинение относится к настоящему делу?

— Нет, господин префект, — покачал головой адвокат.

— Тогда почему оно прозвучало?

Виктор медленно ответил:

— Высокородная Валерия Евдоксия в волнении произнесла то, чего не должна была говорить. Прошу не принимать это заявление в расчет.

Префект снова посмотрел на Гая.

— Ты причастен к пожарам?

— Нет, — твердо ответил тот.

— Господин префект, — выступил адвокат Гая. — Это не относится к предмету дела. Это оскорбительное и голословное обвинение, не имеющее отношения к тяжбе! Мой клиент — свободный римский гражданин, и его честь не может быть запятнана мимолетной фразой разгневанной матроны. У славнейшей нет ни единого доказательства! Если у госпожи есть свидетели или документы, пусть представит их суду. Если нет, прошу господина префекта призвать ее к порядку и защитить моего клиента от клеветы.

Петроний Максим постучал пальцами по подлокотнику. Он уже собирался вынести решение, а теперь сделать это невозможно. Если он объявит Гая виновным в неблагодарности, а завтра выяснится, что тот действительно причастен к поджогам, его решение окажется поставлено под сомнение. Если оправдает, обвинение в поджоге останется без рассмотрения. Префект поднялся.

— Суд продолжится завтра. Стороне обвинения необходимо представить доказательства своим словам. До завтрашнего заседания Гай Меммий остается под защитой закона. Никому не позволено чинить над ним насилие.

Гай поклонился. Марк посмотрел на Виктора. Тот стоял недвижим, на глазах наливаясь тоской. Так бездарно проиграть!

— Зачем она это сказала? — прошептал Виктор.

— Потому что она тупая деревенская баба, — одними губами ответил Марк, и Виктор горестно вздохнул, сознавая его правоту.

Гай тем временем уже направлялся к выходу. Марк хотел окликнуть его, но не успел. Он махнул рукой и подошел к семье сенаторов.

— Да что же вы наделали, госпожа! — укоризненно покачал он головой. — Ведь мы же обо всем договорились.

— Я потребовала справедливости, — та гордо вздернула нос. — Мы могли закончить все уже сегодня.

— Вы заполучили бы этого человека вместе с имуществом, — к ней подошел Виктор. — Вы получили бы целое состояние, а потом имели бы право пытать его без ограничений. Зачем нужно было срывать процесс?

— Да что случится до завтрашнего утра? — не выдержала Флора, которая стояла рядом с матерью и презрительно кривила губы. — Мы не представим доказательств, и префект просто откажет в рассмотрении этой жалобы.

— Уби-и-или! — раздался тоскливый крик вдалеке.

— Уби-и-или!

— Что случится до утра, госпожа? — Марк, бледный от гнева, посмотрел Флоре в глаза. — Например, кто-то посчитает, что такого важного свидетеля опасно оставлять в живых. Пойдемте на улицу, славнейшие. Ставлю солид против нуммия, что мы найдем Гая Меммия в сотне шагов отсюда, и в его теле непременно будет торчать нож. Так делают те, кому хорошо заплатили за убийство, и кто не хочет попасться.

Они спешно вышли на улицу, где оживленно гомонила толпа. Гай Меммий лежал лицом вниз, а между лопаток торчала рукоять ножа. Флора всхлипнула, а Летиция бросилась к матери, которая прижала ее к груди. Сабина смотрела на тело немигающим взглядом, а по ее личику расплывалась мертвенная бледность.

— Его убили, — прошептала она. — Мама! Что ты наделала! Все пропало…

— Мы и так получим состояние, — пришла в себя Валерия Евдоксия. — Он умер, а Меммии его патроны. Мы имеем право на наследство.

— Если у него есть дети и нет завещания, вы не получите ничего, — резко ответил Виктор. — Таков закон, госпожа. Он защищает клиента от злоупотреблений патрона.

— Да, у него есть жена и дети, — Сабина искривила губы в ухмылке. — Как глупо все получилось! Мама, ну кто тянул тебя за язык?

— А разве ничего нельзя сделать? — Евдоксия только-только начала понимать, что натворила.

— Уже ничего, госпожа, — покачал головой Виктор. — Вы только что лишили себя раба, денег и возможности вернуть свое имущество.

— Но я буду жаловаться префекту! — захлопала ресницами жена сенатора. — Дело ведь почти решено.

— Суд своего постановления не вынес, — скорбно посмотрел на нее Виктор. — И теперь уже не вынесет. Некого больше наказывать, госпожа! Некого! Толковый адвокат развалит наши обвинения. Мы могли доказать непочтительность и обратить Меммия в рабство, но поступить так с его детьми уже не можем. Они рождены свободными. Они вам ничего не должны, и поэтому честно наследуют состояние отца.

— Но ведь можно же что-то сделать? — Евдоксия растерянно переводила взгляд с Марка на Виктора.

— Сейчас нет. Может быть, потом, когда у вас появятся доказательства, — адвокат коротко поклонился и пошел к выходу.

— Пойдем домой, мама, — спокойно сказала Меммия Сабина. — Запремся и поплачем вместе. Низшим не стоит видеть наших слез.

— Пожалуйста, — сказал Марк, в очередной раз не дождавшись от этих людей благодарности. — Вы это слышали? Низшим (2)! Ну, каковы стервы. Кажется, я начинаю понимать покойного Гая. Классовая борьба не на пустом месте родилась…

1 Закон об обращении вольноотпущенника в рабство стал реакцией на глубокую трансформацию римского общества. Влияние вольноотпущенников выросло несоизмеримо, и это вызывало напряжение в среде сенаторов. Хотя закон Константина формально сохранял силу, и его позже включили в Кодекс Феодосия, он, вероятно, не был часто применяемым инструментом в судах V века. Он играл роль скорее потенциальной угрозы или средства давления в руках патрона, чем регулярно используемой правовой нормы.

2 К V веку сословное деление трансформировалось в систему honestiores, «честных», и humiliores — «незнатных» или «низших». В суде к ним применялись различные наказания. Низших судили намного более жестко.