— Выложи медное блюдо и положи полную поварёшку начинки, сбрызни маслом и таким же образом положи лаганум (1). Сколько положишь листов лаганума, столько поварёшек начинки добавь…

— И какая нужна начинка? — недоверчиво спросил Крисп.

— Э-э-э… Вареное вымя свиньи, грудки дроздов… Вот проклятье!

Марк озадаченно замолчал, а потом смущенно посмотрел на Криспа. Глаза трактирщика напоминали небольшие блюдца, а губы мелко подрагивали. Он явно порывался сказать что-то не слишком приятное, но сдерживал себя изо всех сил.

— Ты хочешь, чтобы я это в термополии готовил? — уточнил Крисп, когда смог подобрать нужные слова. — В Субуре? Марк, ты спятил?

— Да, не слишком удачный пример, — согласился тот. — Я для тебя свиток Апиция купил. Он был сумасшедший богач, но в готовке толк знал.

— Если ты хочешь блюдо из лаганума, я сделаю, — уверил его Крисп. — Только не с мясом дроздов… И это не слоеное блюдо на пару, а толстая лепешка и густая чечевичная каша. Ее намазывают на лепешку и жрут. Для такого не нужно свиток какого-то Апиция покупать. Это тебе баба в любой деревне сделает.

— А слоеные пироги умеешь печь? — спросил Марк.

— Да дело нехитрое, — почесал затылок Крисп. — Тракту (2) насушу и сделаю.

— Попробуй, — попросил Марк, в голове которого мелькала совершенно идиотская мысль, которая вкратце формулировалась так:

Почему я, коренной макаронник, никогда не ел макарон? Абсурд какой-то!

Марк ел тракту много раз. Это и есть огромная макаронина, только в виде блина. Высушенное до каменной твердости пресное тесто, которое может храниться несколько месяцев. По какой-то невероятной причине его никто не додумался отварить, зато жарили во фритюре и запекали с начинкой.

— Если хочешь, — несмело сказал Крисп, — я мигом один лист сделаю. На сковороде высушу. Немного не то будет, но тебе сойдет. Я ведь тебя знаю, Марк. Говори, чего удумал.

— Сварить твою тракту хочу, — признался Марк.

— Ну, точно спятил, — окончательно уверился Крисп. — Да кто такую дрянь есть будет! Вареное тесто? Да меня вырвет сейчас!

— Сделай тракту и похлебку из курицы, — сказал Марк. — Не клади туда ничего, кроме корней. Позови, как будет готово.

— Да что на тебя сегодня нашло? — недовольно забурчал Крисп. — Что за придумки у тебя все время! Зять волком воет от твоих нищих.

— А чем он недоволен? — удивился Марк.

— Да сходи к Юнию и сам узнай, — бурчал трактирщик, который все это время смахивал мелочь в горшок, накладывал кашу, жареную рыбу и рагу. Болтовня никак не мешала ему делать привычное дело. Руки у него жили отдельно от головы.

Марк вышел на свежий воздух. Еще рано, и солнце не успело раскалить базальтовые плиты Субуранского спуска. На улице приятное тепло, и даже вонючих луж на камнях нет. Марк извел эту привычку в своем квартале. Поначалу люди относились к этому как к юношеской блажи, но спорить не осмелились. Загулявшие красильшики, щедро разбросавшие пепел людоловов по улицам Субуры, наплели о нем новых небылиц. Через неделю число убитых охотников за рабами перевалило за сотню, причем Марк сердце главного из них съел сырым, а из яиц остальных сделал себе бусы. Народ проникся.

На стульчике у входа сидел Стабий и шумно прихлебывал из глубокой чаши. У него пельмени с бульоном и зеленью. Он щурился на солнышко и довольно скалил редкие стариковские зубы. Стабий принес свой перец и щедро сыпанул в тарелку. Он многое мог себе позволить, а в последнее время и вовсе не отказывал ни в чем. Он жадно проживал остаток своей жизни.

— Как поездка на море? — спросил Марк, который не сталкивался с ним пару недель.

— Слов нет, до чего хорошо, — признался тот. — А уж отец твой как доволен был, и не передать. Достойный он у тебя человек, честный мастер. И в кого только ты уродился, Марк?

— А я что, не таков? — Марк даже немного обиделся.

— Да ты кто угодно, только не честный мастер, — хрипло закудахтал Стабий, что в его исполнении означало задорный смех. — Честный мастер в нищете живет, у печи спину ломает и мрет в сорок лет. Потому как износился весь, как осел на мельнице. Вкусная у вас похлебка с гуннскими пирожками. Сам придумал?

— Сам, — обиженно поджал губы Марк и пошел вверх по улице.

До харчевни Юния добрых метров пятьсот. Там, в доме Никомахов, зять Криспа открыл еще один термополий, поменьше и поскромнее. Но поскольку Марку и здесь принадлежала половина, то и фарш, и тесто, и даже часть готовых блюд доставляли из дома с дельфином. Иначе одиночному термополию просто не выжить.

А почему одиночному, Марк вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью. Рим — город кустарей. Тут неизвестны розничные сети. Так почему бы не сделать? Ослы есть, печи есть, вода есть… Фабрика-кухня и развоз…

— Хо-хо, парниша! — сказал он сам себе. — А ведь это идея. Надо, расширяться!

Верхняя часть Субуранского спуска всегда казалась Марку другой улицей. Внизу, у самых форумов, Рим день и ночь бурлил как котел. Там кричали торговцы, ругались возчики, из дверей лавок пахло жареным мясом, рыбой и горячим хлебом. Дома теснились друг к другу, нависали над улицей, но чем дальше, тем больше неба появлялось над головой. Там широко раскинулись императорские форумы.

Чем выше поднимался Субуранский Спуск, тем теснее становилось. По его обеим сторонам склоны холмов — Оппий слева и Циспий (3) справа. Казалось, будто мощеная дорога идет через каменный туннель. На нижних уступах склонов ещё стояли высокие инсулы. Их стены, потемневшие от дождей и копоти, крепко вросли в камень дороги. К дверям верхних этажей вели наружные лестницы. Где-то над головой висели деревянные галереи, где-то из стены торчали балки, поддерживавшие абы как пристроенные комнаты. Из окон на Марка смотрели женщины, дети и старики. Его узнавали и махали руками.

Но выше начинались совсем другие дома. Склоны холмов укреплены подпорными стенами, и наверх ведут узкие проезды и лестницы. Там построены высокие заборы, за которыми скрывались домусы и окружающие их сады. Марк вздохнул. Когда живешь в сердце Субуры, сложно поверить, что в Риме вообще существует место, где растут деревья.

Здесь, в одной из инсул, и открыл свой термополий Юний, зять Криспа. Марк увидел его издалека, ведь очередь страждущих растянулась на двадцать шагов. В руках у них пустые плошки, а в глазах — смертная тоска. Вдовы, сироты, увечные воины, беженцы… Они получают миску бобов и садятся вдоль стен, вдыхая запах пустой подливы. Копо не разрешает им есть в термополии. Там места только для тех, кто платит.

— А ну, подвинься, голь! — мордатый возчик с острой палкой в руке вошел в термополий. — Чем угостишь, хозяин?

Получатели бесплатной еды сжали в кулаке тессеры и молча посторонились. Они знают свое место в этой жизни. Они будут ждать, сколько нужно. Если придет шумная компания, они пропустят и их. Тому, кто беден, не пристало капризничать.

— Выбирай, почтенный, — послышался угодливый голос кабатчика. — Выбирай! Все свежее! Маркову похлебку желаешь? Сегодня гуннские пирожки из трех сортов мяса. Я тебе дюжину сварю и зеленью сдобрю. Пальчики оближешь!

— А давай! — милостиво кивнул возчик, усаживаясь за каменную столешницу. — А пока вина дай и хлеба.

— Вино кампанское, — предложил Юний. — Возьмите кубок, почтенный. Вот хлеб, теплый еще. Из дома с дельфином только что принесли.

Возчик сел пообедать, Юний сноровисто бросилпельмени в кипящую воду, а его жена продолжила собирать тессеры и шлепать в тарелки беженцев горячие бобы. Марк хорошо знал ее. Баба лет тридцати, поразительно похожая на своего отца. Она тоже вечно недовольна и бурчит, как голодный живот.

— Юний, на два слова! — позвал Марк, и кабатчик выбежал из термополия, угодливо заглядывая в глаза. Он ведь из тех, кого называют примаками. Безродный зять при жене. Его доля — горбатиться за еду на тестя. А тут выпал шанс полноправным хозяином стать. По меркам Рима — немалый шаг наверх. Здесь не слишком уважают тех, кто работает на других.

— Старший, — поклонился он.

— Крисп сказал, тебе вдовы и сироты мешают? Что не так? Ты ведь десятую часть бобов забираешь себе. Много ли ума нужно, чтобы их сварить?

— Людям мешают, старший, — поморщился Юний. — Из-за них считают, что у меня только бедняки и едят.

— Если они в одно время будет приходить? — поинтересовался Марк.

— В полдень! — восторженно пискнул Юний. — В это время пусто у меня. Приличные люди отдыхают. Сделай так, чтобы они в полдень приходили. Бога за тебя молить буду.

— Сделаю, — кивнул Марк. — Я недоволен тобой, Юний.

— Почему, старший? — мордочка копо вытянулась. — Что не так?

— Смотри! — Марк повел рукой по окружающим Спуск холмам. — У тебя вокруг десятки богатых людей. А у них слуги, рабы… Не у всех есть повара, а у кого есть, готовы покупать пироги или те же пельмени. Белый хлеб можешь туда продавать, жареных гусей, перепелов!

— Да они у меня не купят, — несмело сказал Юний, и Марк взорвался:

— А ты попробовал? — заревел он. — Ты к ним сходил? Зайди в каждый дом, поклонись, угости пирогом. Боишься, что тебе откажут? Ты прав. Девять откажут, а десятый потом купит. Под лежачий камень вода не течет, Юний. Деньги нытьем не зарабатываются.

— Понял, старший, — втянул голову в плечи кабатчик и нырнул в жаркую тень термополия.

Марк пошел назад, но успел услышать, как голос Крисповой дочери, напоминающий по приятности инструмент стоматолога, прозудел:

— Переоденься в чистое, олух, и иди, куда сказали. Слышал, что тебе умный человек велел? Он два года назад раков жрал, а теперь ему вся Субура кланяется. Иди, сказала! Я тут сама управлюсь. Вот ведь горе мое…

Марк оказался дома уже через четверть часа. Крисп молча положил перед ним твердую, высушенную в камень лепешку. Она раскатана до прозрачности и слегка пригорела по краям. Обычно лаганум и тракту сушат в тени, а иногда предварительно бланшируют в кипятке для улучшения вкуса.

— Поставь котелок с похлебкой на огонь, — попросил Марк, и Крисп молча налил куриного бульона и с грохотом бросил его на жаровню.

— Вот чего тебе неймется? — проскрипел он. — Горячая еще похлебка. Зачем ее кипятить?

— Затем, — многозначительно ответил Марк, а потом начал ломать лепешку и бросать ее в исходящий пузырьками бульон.

Ну, не макароны, думал Марк, помешивая кусочки теста. Скорее бешбармак… Хотя нет! Там лапша яичная… Кажется, орекьете в Апулии такими кусочками готовят. Нет, тоже не очень похоже… Видов пасты — несметное количество, но о тех, что с дырочками, придется забыть. Нет у меня таких навыков. Знаю только, что для их изготовления бронзовая форма нужна. И что мне с того знания? Я уже мясорубку сделал. Э-эх…

Минут через десять Марк разлил по тарелкам получившееся подобие лапши, а потом пригласил Криспа за свой столик. Кабатчик с недовольным лицом сел, зачерпнул ложкой пахучее варево и начал сосредоточенно жевать. Он ел степенно, как епископ на пиру, и молчал, прислушиваясь к собственным ощущениям. Доев похлебку, он сказал.

— Непривычно, Марк. Как будто не хватает чего-то.

— Перца не хватает, — вздохнул тот. — С перцем совсем другое дело было бы. Но это Субура… Какой еще перец!

— Кажется, вареная тракта и без похлебки пойдет, — несмело сказал Крисп. — Надо только с соусом помудрить.

— Не надо ничего мудрить, — уверил его Марк. — Завтра раскатай лепешек, скрути туго и порежь на тонкие ломти. Что-то вроде вороньего гнезда выйдет. Вот эти гнезда и суши. А еще одну партию просто порежь на тонкие полоски. Высушено должно быть хорошо. Если в них вода останется, заплесневеет быстро.

— Это я смогу утром людишек кормить! — мгновенно понял Крисп. — Тракта долго лежит, если правильно высушить.

— Даже через несколько недель сможешь, — уверил его Марк.

— А соус? — жадно спросил Крисп.

— Тертый базилик, чеснок и оливковое масло, — улыбнулся Марк. — Ну и травки по вкусу. Перетираешь в ступе и заливаешь вареную тракту.

— Ты где такое ел? — подозрительно уставился на него кабатчик. — Марк! Я тебя с рождения знаю. Ты ведь в Субуре вырос. Откуда в твоей голове такие мысли завелись?

— Купец с Востока рассказал, — напустил туману Марк. — Завтра сделай. Пару дней людям будем новое блюдо бесплатно раздавать. Пусть пробуют.

— Бесплатно! — схватился за сердце Крисп. — Да за что им счастье такое?

— Пусть привыкнут, — поднял палец Марк. — И мне горшок с лаганумом приготовь. К отцу Целестину схожу.

* * *

Марк шел к Латеранскому дворцу быстрым шагом. У него за спиной корзина разносчика, а в ней — завернутый в старый плащ горшок. Он почти бежал, а потому, когда ворвался в покои архидьякона, едва дышал. Грудь разрывало острой болью, да и печень напоминала о себе немалой тяжестью. Архидьякон Целестин смотрел на парня, медленно наливаясь злостью. К нему не вламывались вот так, но Марк выдохнул.

— Не гневайтесь, господин, — прохрипел он. — Бежал, чтобы успеть. Новую еду для бедных придумал. Отведайте, пока не остыло.

— Да ты в уме? — только и вымолвил архидьякон. — За тобой как будто все эллинские демоны гонятся во главе с Астартой нечестивой. Ты как смеешь без доклада входить?

— Отец секретарь отлучился, — Марк повинно склонил голову. — А мне никак нельзя ждать. Вот!

Он опустил на пол корзину, размотал тряпки и поставил горшок на стол, бесцеремонно отодвинув документы. Он достал вилку, а потом из маленького горшочка полил получившуюся пасту соусом, от которого по комнате разнесся резкий запах чеснока и базилика.

— Это чего такое? — архидьякон подозрительно уставился на горшок. — На вареных червей похоже. Отравить меня решил, негодник?

— Не гневайтесь, святой отец, — Марк размешал соус вилкой, а потом вручил ее священнику.

— Трезубец Нептунов? — нахмурился тот.

— Остынет, святой отец! — умоляюще посмотрел на него Марк. — Вкусите. Для бедных пища. Какой еще трезубец! Четырехзубец ведь. От вашей святости все демоны без оглядки разбегутся.

— Неплохо, — удивился Целестин, осторожно зацепив вилкой тонкую лапшу. — Святой Петр пусть свидетелем будет! Неплохо! И соус хорош. Это что такое?

— Тракта, — пояснил Марк. — Если такие полоски правильно высушить, они и полгода пролежат, господин. Для голодных времен, для солдат в походе цены им нет. Можно заготовить, пока зерно дешево, а потом долго хранить.

— Ну и чем это лучше хлеба? — с сомнением посмотрел на Марка отец Целестин, не забывая усердно работать вилкой.

— Да хотя бы тем, что выдать можно еды на неделю сразу, — ответил Марк. — Пришла бедная семья, взяла полмешка, и две недели ест. Не нужно отцов дьяконов от службы отвлекать. Не нужно хлеба каждый день развозить. Не нужно бояться, что засохнет тот хлеб.

— Ишь ты, — вилка Целестина застыла в воздухе. — Это же простая лепешка, лаганум. Ее на солнце готовят. Получается, церкви не нужно на дрова тратиться! Сами сварят.

— Получается, так, — кивнул Марк, который до такого аргумента не додумался. — Хотя, зимой около печей сушить придется. Совсем без дров не получится обойтись, но те дрова бесплатны. Хлеб-то все равно печь никто не перестанет.

— Ты сухую тракту принес? — спросил Целестин, и Марк молча поставил на стол еще один горшочек, наполненный сухой лапшой.

— Это называется паста, господин, — сказал Марк. — А соус — песто. Базилик, чеснок…

— Да я по запаху понял, из чего соус твой, — отмахнулся архидьякон. — Невелика хитрость. Получается, червей твоих и в постный день вкушать можно. Хм-м… Вот завтра его святость угощу. Пусть решит. Кстати, Марк! Что там с бобами? Едят убогие?

— Едят, святой отец, — уверил его Марк. — Никто еще не отказался. За бобы отчитаюсь. Будете довольны.

— Светлая голова твоя, — милостиво кивнул Целестин. — Иди, сын мой. Дьяконов на днях соберу. Расскажешь им про дебет и кредит. Просвещать нужно и отцов тоже. У меня скромные силы заканчиваются, когда вижу, какие отчеты из церквей шлют. Искушение гнева едва в искушение смертоубийства не переходит.

— Так можно и этот вопрос решить, святой отец, — уверил его Марк. — Школу откроем, и туда детишек бедноты примем. Но не всех, а самых толковых. У меня вот сосед, восьми лет от роду, на спор Псалтырь выучил. За три дня.

— Весь Псалтырь за три дня? — изумился архидьякон. — Да быть того не может! Или может? Ты во вранье не замечен вроде бы. Школа, говоришь? И там будущих счетоводов готовить? А как узнать, кто толков?

— Три месяца учить, а потом испытания устроить, — уверенно сказал Марк. — Кто глуп, пусть идет дальше воровать или в красильню, ядом дышать.

— И непременно дети бедняков… — архидьякон рассеянно постучал пальцами по столу. — А лучше сирот… Чтобы святая церковь им матерью и отцом стала… Такие за кусок хлеба будут твою науку зубами грызть. Учителя найти надо, который уличных босяков в кулаке держать сможет. А это непросто…

— Есть такой, — уверил его Марк. — Север. Он множество детишек грамоте научил.

— Север с Длинной? — в испуге перекрестился Целестин. — Тот, что приход новациан разгромил? Благое дело сделал, но он же буйный, как пьяный гот.

— Не пожалеете, святой отец, — уверил его Марк. — Тот дом до сих пор пустой стоит. Вот давайте в ней школу и откроем. А сирот и босяков в Субуре столько, что устанете лучших выбирать.

— Иди, Марк, — махнул рукой Целестин. — Удивляешь ты меня разумением своим… Поговорю с его святостью.

— Можно я еще раз удивлю, святой отец? — уже в дверях сказал Марк. — У меня в семье счетоводом сестра работает. Девочкам счет лучше дается. Они усидчивые и внимательные.

— Да, — после раздумья кивнул архидьякон. — Это дело сродни ткачеству. Там тоже женщины куда лучше мужей. Иди, сын мой. У меня твоя паста стынет. Позову.

Марк вышел из Латеранского дворца и вздохнул было полной грудью, но тут к нему подбежал какой-то смутно знакомый малец и протянул руку.

— Старший! Меня Флавий Виктор послал. Сказал, суд завтра утром будет. Он у себя в таберне ждет. Сейчас к нему иди. Я тебя по всему Городу ищу. Ноги до задницы стер.

— Завтра? Это хорошо, — Марк сыпанул мальчишке мелочи и пошел в сторону форумов. Он прокуратор благородного семейства. Может случиться так, что и ему придется выступить в суде. Он должен быть готов.

1 Laganum — в буквальном переводе — блин, плоское изделие из пресного теста. Она является прямым предком лазаньи и созвучно ей. У римлян был многослойный пирог — плакента, собранный из разных начинок.

2 Tracta — тонкие листы пресного теста, которые могли быть высушены и затем долго хранились. У Апиция их ломают и используют как загуститель для соуса. По способу приготовления тракта от домашней пасты не отличается ничем.

3 Оппий и Циспий — отроги Эсквилинского холма, которые напоминали растопыренные пальцы. Между ними теснились кварталы Субуры, а на плато Эсквилина жили состоятельные горожане.