На улицах Парижа снова стоял прекрасный день, если забыть о вампирах. Солнце давно зашло. Крысолов уже сделал свое дело и ушел, а его улов болтался на веревочках с длинного шеста, перекинутого через плечо, словно крошечные охотничьи трофеи. Теперь эти маленькие кусочки жарились на гриле уличного торговца прямо под окном. Бедняки Парижа ели крыс с таким же аппетитом, как богачи фаршированных павлинов, но и те и другие сходились во мнении, что клубок хрустящих крысиных хвостов – настоящий деликатес.

Будучи англичанином и довольно разборчивым в еде человеком, Джонатан мог бы с этим поспорить, но его мнения пока никто не спрашивал.

«Вот бы, – размышлял он, – существовал какой-нибудь путеводитель по местной кухне. Например, кто-то посетил бы здешние трактиры, а потом написал отчет или даже оценил их по какой-нибудь, возможно, небесной системе. Затем собрать бы группу переписчиков, чтобы те размножили манускрипт, и продавать в тавернах на всех главных дорогах…»

Приятная мысль.

Во время странствий с судьей Ди Джонатан отведал много странных блюд. Незабываемое рагу из ягненка в Калабрии – правда, обед прервали наемные убийцы. Дивное баварское заливное, увы, испорченное появлением воющего банши. Как же Джонатану не хватало простой тарелки старой доброй английской похлебки! Он припомнил, как часто его трапезы прерывались какими-нибудь неописуемыми ужасами. У судьи Ди было много врагов. В сущности, вампир по определению имеет кучу врагов, на взгляд Джонатана. А уж если ты вампир-судья, то друзей у тебя и вовсе нет. Особенно среди сородичей.

Они были там, снаружи. Он чувствовал их. Весь город кишел кровососущими тварями. Не то чтобы кто-то это замечал. Богачи пили кровь бедных, бедные питались крысами, а крысы ели все подряд. Он…

– Джонатан?

Он вздрогнул и обернулся.

– Господин, – сказал он.

Судья Ди стоял рядом, в великолепном новом плаще из черного бархата с красной оторочкой. Это было так на него не похоже, что Джонатан вытаращил глаза. Судья не особо следил за модой. Но Париж странно подействовал на него. Как и новообретенная страсть к уличному театру.

– Что такое? – спросил судья.

– Ваш плащ, – сказал Джонатан. – Он из бархата.

– Материал мне доставили из Венеции. А изготовлен он в Багдаде искусными мастерами. Я нахожу его очень практичным.

– Практичным? – переспросил Джонатан. Он с сомнением разглядывал дорогую ткань. – Нас ограбят, как только мы выйдем на улицу, господин.

Судья улыбался редко. Но он оскалил зубы, и Джонатан содрогнулся, в очередной раз напомнив себе, что его господин – не человек, как он сам, а древнее и чудовищное создание.

– Пойдем, Джонатан, – сказал судья, запахивая плащ. – Нельзя всю ночь глазеть на тени из окна, когда можно шагнуть к ним в объятия.

Джонатан был категорически не согласен с этим утверждением. Благоразумный человек вообще не пойдет гулять в сумерках. Но благоразумный человек и не служит вампиру.

– У нас есть дело, господин? – уныло спросил он. – Просто я подумал, огонь в камине такой теплый, и как раз доставили иллюстрированную рукопись Галена «О кровопускании», которую вы просили. Может, тихий вечер дома, а?..

Он оставил фразу висеть в воздухе, почти не надеясь на благополучный исход.

– Вздор, Джонатан! Хор Сен-Северена дает полуночный концерт на кладбище Невинных. Нельзя такое пропустить.

– Но это же музыка, господин, – сказал Джонатан.

Для него это было все равно что смотреть на гогочущую стаю гусей. Однако судья придерживался иного мнения.

– Вот именно, Джонатан, – сказал судья Ди и взметнул плащ почти в театральном жесте.

Это определенно поставило точку в дискуссии.

Вслед за судьей Джонатан вышел из их просторных меблированных комнат.

Снаружи манила ночь.

* * *

Вампиры – создания ночи. Это очевидно. Джонатану же, с другой стороны, пришлось приспосабливаться к жизни в вечном мраке. Он семенил за судьей, и их поглотили оживленные городские улицы. Джонатан любил Париж, где вина было вдоволь, сыра – в избытке, а хлеб можно достать в любое время суток. Жизнь в городе ему подходила куда больше, чем скитания по сельской местности, неизбежно усеянной жуткими монастырями, зловещими замками и кишащими нежитью кладбищами. К несчастью, этим вечером их целью оказалось как раз одно из последних.

Он стащил с лотка сосиски – чтобы хоть как-то заглушить беспокойство.

Кладбище Невинных представляло собой большое открытое поле, предназначенное в основном для братских могил. Это было излюбленное место сборищ парижских вампиров, а некоторые из самых древних, традиционно мыслящих, еще вспоминающих дни славы при Нероне и Траяне, любили почивать там в затейливо украшенных мавзолеях. Некоторые даже хранили землю со своей родины, где бы та ни находилась, хотя за века странствий земля превратилась не более чем в крошащуюся пыль. По пути на кладбище Джонатана весело окликали шлюхи; карманники и головорезы вдумчиво осматривали их с судьей, но потом передумывали и шли прочь; священники собирали милостыню на священные войны в далеких землях; а нищие, некоторые с ужасными увечьями, умоляли подать монетку на похлебку или снадобье.

Среди последних Джонатан стал замечать попрошаек-детей. От этого зрелища его сердце всегда сжималось, ибо он знал, что его собственная судьба могла бы запросто привести к такой же жизни и лишениям. По мере приближения к воротам кладбища толпа не редела, а густела, торговцев становилось больше, а в землю были воткнуты горящие факелы. Джонатан жался к судье, который рассекал толпу, как горячий нож масло (желудок Джонатана заурчал при мысли о масле на толстом ломтике подрумяненного хлеба). Здесь тоже в толпе были дети-попрошайки, и он с беспокойством отметил их красные глаза, бледные лица и острые клыки.

«Разумеется, – подумал он. – Снова вампиры».

У открытого огня стоял мужчина, жидковатая бородка не скрывала его изуродованного оспой лица.

– Подайте, о добрые души! – взывал он. – Пустите детей и не препятствуйте им! – перевирал он слова Христа, сказанные ученикам.

Джонатан точно не знал, как с теологической точки зрения смотрели в древности на природу вампиров. Бледно-голубые глаза мужчины вгляделись в Джонатана. Казалось, они пронзали самую душу.

– Вы! – закричал тот, тыча в него пальцем. – Вы, добрый сударь! Откройте свое сердце и кошелек, ибо я вижу, что у вас доброе лицо! Помогите бедным детям!

– Эти «дети» старше любого живого человека, – пробормотал Джонатан.

Дети вышли из тени и уставились на него. Их исхудалые лица были бледны. Он содрогнулся. Вампиры – это ужасно, но дети-вампиры – хуже некуда.

– Судья Ди! – выкрикнул один из детей.

Судья остановился.

– Бенуа, – тихо сказал он.

– Вы помните! – обрадовался мальчик, Бенуа.

Крикун (он определенно был человеком, с удивлением осознал Джонатан) умолк и обмяк, словно животворящая сила вдруг его покинула.

– Разумеется, – сказал судья Ди. – И остальных – Колетт, Сесиль и Ива, Мелюзину и Чарли-любителя-рыбы. Как ваша охота?

– Мы терпим нужду, судья Ди, – сказал Бенуа. – Наша жизнь – это тяготы и лишения, как вам хорошо известно. Нас вынудили уйти из Вены, и мы лишь недавно прибыли в Париж, где люди жестоки и к тому же невкусные.

– Тот, кто обратил вас всех, должен быть наказан, – строго объявил судья Ди; потому что самым большим грехом в глазах судьи было обращение детей в вампиров.

Джонатан был с ним согласен. Дети, по его опыту, и так были маленькими монстрами. Превращать их в еще более кошмарных, по его мнению, было непростительно.

– Его наказали, – проговорила маленькая девочка («Мелюзина?» – предположил Джонатан) и хихикнула. – Однажды ночью, лет сто назад, мы вогнали ему кол в сердце…

На нее тут же нервным шепотом зашикали другие дети.

– Что такое? – насупилась Мелюзина.

– Неотъемлемые заповеди запрещают убивать собственных создателей, – строго объяснил судья. – Ну, если только у вас не было уважительной причины, разумеется.

– Вы же не… Вы же не накажете нас, судья Ди? – сказал другой мальчик (Джонатан был почти уверен, что это Чарли-любитель-рыбы). – Мы не хотели сделать ничего плохого, мы просто желали его убить.

– Не накажу.

Судья чуть не потрепал мальчика по голове, с ужасом увидел Джонатан. Дети-вампиры облегченно улыбнулись. Их зубы голодно блеснули в свете факелов.

– Но что до этого человека, который использует вас столь подлым образом, – сказал судья, обращаясь к зазывале, привлекшему их внимание, – то я не потерплю, чтобы столь низкое создание продолжало жить!

Крикун очнулся от ступора и в страхе отпрянул от судьи.

– Не дайте ему меня забрать, не дайте! – завопил он.

– Нет, судья Ди! – в ужасе вскричал Бенуа.

– Оставьте его! – закричала Мелюзина.

Она вскочила на спину судье Ди и принялась колотить его маленькими кулачками по голове. Судья стряхнул ее.

– Что это значит? – потребовал объяснений он.

– Это Клаус! – сказал Бенуа. – Наш Клаус!

Мужчина – этот самый Клаус – отполз от судьи так далеко, как только смог. Ив и Сесиль подошли его утешить. И оттуда уставились на судью.

– Что еще за Клаус? – спросил Джонатан.

– Он наш человек, – сказал Бенуа. – Наш!

– Клаус – это наше человеческое лицо, – объяснила Сесиль. – Он с нами с младенчества!

– Правда, он уже староват, – вставил Ив. – Прошлый Клаус утонул в Дунае.

– Человек? – переспросил судья Ди.

– Да, понимаете, люди рано или поздно начали бы нас бояться, – объяснил Бенуа. – Но не боятся, когда видят, что нами руководит взрослый мужчина. Они думают, что мы работаем на него, собираем для него деньги, и жалеют нас.

– Клаус должен быть у всех, – застенчиво произнес Чарли-любитель-рыбы.

Джонатану это показалось разумным. Почувствовав, что опасность миновала, Клаус поднялся и отряхнулся.

– Что ж, дети! – сказал он. – Ночь еще молода, и у нас есть работа! Все по местам, попрошайничать!

Он дважды хлопнул в ладоши. Дети с улыбками собрались вокруг него.

– Видите? – сказал Бенуа. – Он ведет себя так естественно.

Судья кивнул.

– Ступайте с миром, – сказал он. – Пойдем, Джонатан. Кажется, я слышу музыку.

Джонатан проглотил последнюю сосиску, осторожно кивнул детям и их человеку и поспешил за судьей.

* * *

На кладбище Невинных их встретило жуткое зрелище. Огромное поле граничило с городом. Там находились могилы, слишком многочисленные, чтобы сосчитать, часто без опознавательных знаков или надгробий – просто ямы, засыпанные землей. В дождь это место превращалось в болото, и Джонатан был рад ясной погоде.

Здесь же парижские торговцы предлагали цветы, свечи, камешки, четки, кресты и листы дешевого пергамента с молитвами, начертанными чернилами сомнительного качества. Для подкрепления сил (кладбища всегда вызывали у Джонатана голод) другие торговцы продавали пиво, вяленое мясо, хлеб, соленья и сыр, вино бочками и засахаренные орехи на вес. Бродившие повсюду священники и монахи предлагали духовные наставления страждущим, тогда как накрашенные иезавели и несколько адонисов предлагали услуги более приземленного свойства, ибо всем известно, что размышления о собственной бренности – это лучший афродизиак.

Среди всей этой какофонии жизни посреди смерти показалось любопытное шествие.

Миряне из хора Сен-Северена не были благословлены ни гармонией, ни мелодичностью, но что они теряли в умении, то с лихвой восполняли в громкости. Поток небесного пения взмывал в небеса над кладбищем и простирал крылья над всем городом, так что люди даже за милю застывали как вкопанные, когда на них обрушивался этот шум.

– Ночной хор! – с восхищением произнес судья. – Какую сладостную музыку они творят!

Джонатан прикупил пакетик засахаренных орехов. Он швырнул один орешек в рот и смирился с блажью своего господина.

– Композиция Хильдегарды фон Бинген, если я не ошибаюсь, – сказал судья таким тоном, что было ясно: он точно знает, что не ошибается.

Джонатан лишь пожал плечами. Ночь была теплой, желудок полон, под рукой имелся перекус, и пока никто не пытался его убить. Большего он и вправду не мог желать.

Ночь пронзили возмущенные крики.

Ну конечно, без этого не обойтись. Джонатан предпочел бы пойти в противоположную сторону, дабы избежать источника звуков. Но естественно, судья направился прямиком к месту переполоха.

Судье Ди не нравилось, когда прерывают концерт.

Он считал это невежливым.

На месте братской могилы возились в грязи два человека – Клаус и похожий на него оборванец. Дрались они некрасиво: царапали лица, таскали за бороды и щедро отвешивали друг другу тычки локтями и коленями в уязвимые части тела. Это напомнило Джонатану петушиные бои – зрелище, к которому парижане питали нездоровую страсть.

Зрители вокруг двух бойцов были по большей части вампирами. С одной стороны стояли дети Клауса, визжа и подбадривая его. Сверкали клыки, глаза горели красным. И так далее. С другой стороны была еще одна группа беспризорников, тоже (отметил Джонатан без особого удивления) вампиров-детей, и они подбадривали своего Клауса, который прямо сейчас впивался в глотку Клауса-соперника, словно подражая одному из детей-родителей.

В этот момент в самую гущу событий вплыла дородная дама в черном бархатном платье, безвкусно оттененном крупными золотыми пуговицами. Она с легкостью схватила обоих Клаусов и разняла их, держа за шкирку.

– Что это значит?! – прогремела она. – Это безобразно, неприлично, недопустимо!

Она собралась учинить над мужчинами расправу.

– Оставьте его!

– Отпустите нашего Клауса!

– Он наш!

– Отпустите нашего Жака!

– Это они начали!

– Нет, они!

– Тихо! – взревела дама.

Она бросила людей, и те в страхе отползли подальше.

– Грязные, мелкие беспризорники, – с отвращением сказала она, но тут же спохватилась. – Бедные, беспомощные ягнятки! Вам нужны кров и приют, теплый гроб и стаканчик крови перед сном! – Она окинула собравшихся детей взглядом и улыбнулась как можно слаще, улыбку лишь отчасти портили клыки. – Неужели вы этого не хотите, мои ягнятки? Неужели вы не хотите иметь место, которое можно назвать домом? Я сейчас же высосала бы из этих двоих грязную кровь и предложила вам приют в моем воспитательном доме!

Обе группы детей хором протестующе взвыли, хотя еще мгновение назад были лютыми врагами.

Именно в этот момент судья Ди решил заявить о своем присутствии. Он вплыл на арену, словно оторвавшийся от полотна клочок тени. Увидев его, дама ахнула от удивления.

– Мой дорогой судья Ди! – сказала она. – Что вы здесь делаете?

– Здравствуй, Агнес, – холодно ответил судья. – Напомню, на мне лежит обязанность поддерживать порядок.

Дама выпрямилась во весь рост.

– Дорогой судья, – слащаво пролепетала она. – Как видите, я прекрасно справляюсь с этим и сама.

– Несомненно… – пробормотал судья.

– А для остальных я матушка Агнес, сволочи! – крикнула она детям.

Те съежились от страха и зашипели.

Джонатан с интересом разглядывал матушку Агнес. Он никогда не слышал, чтобы кто-то называл судью Ди «дорогим», и был весьма заинтригован. Он закинул в рот еще один засахаренный орех.

– Как вы восхитительны, милый судья… – прошептала Агнес.

Лицо судьи оставалось каменным. Джонатан не смог сдержаться, и у него вырвался смешок. Матушка Агнес так резко обернулась к нему, что он чуть не подавился.

– Ну и ну, что это у нас тут! – затараторила она. – Еда, которая ест!

Она угрожающе двинулась к Джонатану.

Обычно Джонатан первым прятался под стол при малейшей опасности. Первым убегал от безымянных ужасов, когда те неизбежно появлялись. Но сейчас почему-то отказался это делать.

Он совершил нечто невиданное для Джонатана.

Остался на месте.

– Прочь, исчадие ада! – сказал он. – Во имя… In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti!

Старый голландский охотник на вампиров, с которым Джонатан однажды встретился в Карпатах, научил его этой формуле Троицы. Как говорили, она творит чудеса с вампирами, хотя Джонатан не был уверен в ее эффективности – того охотника вампир утащил сразу после их краткой встречи в горах, и его больше не видели.

Дети разом ахнули.

Матушка Агнес сначала выглядела озадаченной, а затем разъярилась.

– Как ты посмел? – сказала она, надвигаясь на него. – Как ты посмел говорить со мной на латыни?

– Я не хотел! – запищал Джонатан.

Агнес бросилась на него с выдвинутыми клыками, в ее глазах пылала ярость.

– Он мой, Агнес, – сказал судья Ди.

Мгновение назад его не было, и вдруг он беззвучно появился между Агнес и ее жертвой. Это случилось так внезапно, что Агнес просто врезалась в него. Она закатила глаза, и судье пришлось подхватить ее на руки. Агнес открыла глаза и мечтательно улыбнулась судье.

– О, Ди! – сказала она.

Судья казался почти смущенным и быстро отпустил ее.

– Я не знала, что он ваш питомец, – сказала Агнес.

– Джонатан – мой помощник.

– А Клаус – наш! – выкрикнули дети.

– И наш Жак тоже! – вторила другая группировка.

– И нам не нужен воспитательный дом! – закричал Чарли-любитель-рыбы.

Агнес повернулась к нему и зашипела, и он отпрянул. Но остальные, почувствовав превосходство в численности, набросились на нее.

– Мы знаем, чем вы там занимаетесь, Агнес!

– Да!

– Мы не станем вашими рабами!

– Да!

– Вздор, дети! – сказала Агнес. – О вас будут заботиться!

– Вы просто хотите отобрать у нас Клауса, чтобы все заграбастать!

Матушка Агнес попыталась притвориться, будто в ужасе от этого предположения, но не вышло. Когда она улыбнулась, улыбка получилась слишком голодной.

– Разве это так уж плохо, милые дети? – сказала она. – Позвольте матушке о вас позаботиться. Вам нужно будет отдавать всего лишь восемьдесят процентов заработка!

Дети взревели от возмущения. Клаус удивился.

– А я могу идти? – спросил он.

– Ты! – сказала Агнес, тыча в несчастного острым длинным ногтем. – Позор, вот ты кто. – Она обратилась к детям: – Не удивляйтесь, если однажды найдете его вот таким. – И провела ребром ладони по горлу.

– Вы не посмеете!

– Сами увидите, летучие мышата! – сказала Агнес и махнула рукой. – Ох, да какой в этом толк. Грязные беспризорники. Мы еще встретимся, дорогой судья.

Она послала ему воздушный поцелуй и скрылась в ночи.

– Видите, судья Ди? – сказал Бенуа. – Она хочет нас эксплуатировать, но мы ей не позволим! – Он повернулся ко второй группе детей. – И то же самое касается тебя, Иван, и тебя, Иоана! Больше не трогайте нашего Клауса, или…

– Или что, Бенуа? Заплачешь?

Другие беспризорники засмеялись. Иван и Иоана явно были лидерами другой группировки, понял Джонатан. Их одежда была еще более поношенной, а лица – еще более жалкими. Но этот вид контрастировал с упитанностью (у Иоаны еще остались подтеки крови в уголках рта) и звоном монет в кармане Ивана.

– Подойди к нам снова, Бенуа, и твой Клаус окажется там, где ему и место, – в земле, вместе со всеми остальными! – заявила Иоана.

Она указала на братскую могилу, на которой они стояли. Бенуа зашипел, но остальные засмеялись и стали расходиться, уводя Жака. Бенуа и его банда сначала разозлились, но потом смирились. К удивлению Джонатана, после этого дети-вампиры подошли к нему.

Бенуа хлопнул его по спине, Сесиль застенчиво улыбнулась, а Чарли-любитель-рыбы протянул ему камешек.

– Ты был так храбр, когда противостоял ей! – сказала Сесиль.

– Надеюсь, тебе понравится этот камешек, – сказал Чарли-любитель-рыбы.

– Молодец, – сказал Бенуа.

Не зная, радоваться ему или смущаться или и то и другое вместе, Джонатан выпрямился во весь свой невысокий рост и скромно произнес:

– Ох, да полно вам.

К тому времени пение хора вдали затихло, выступление закончилось. Судья Ди стоически перенес утрату музыки. Он бросил на детей грозный взгляд, и те рассеялись, отойдя на почтительное расстояние.

– Нам пора домой, Джонатан, – сказал судья Ди.

– Да, господин.

* * *

Жизнь в Париже текла в собственном ритме. После нескольких месяцев, проведенных в скитаниях по самым гиблым местам Европы – вечно темным, по большей части холодным и, как правило, голодным, – долгое пребывание в одном городе само по себе было желанной передышкой. На следующий день они отправились в кафе «Борго», где судья играл в шахматы с Фурье. За игрой Фурье разглагольствовал о детском труде. Джонатан не мог понять, за он или против. Но он очень красноречиво говорил о детях.

– Во-первых, скажу я вам, – произнес Фурье, качая пальцем, – любой вампир, обративший ребенка, – это чудовище, достойное смерти.

Судья кивнул. Джонатан знал, что он придерживается схожих взглядов.

– Во-вторых! – сказал Фурье. – Дети-вампиры – худший тип вампиров! Они жестокие выродки, им нельзя доверять!

Джонатан сомневался, что хороший тип вампиров в принципе существует, но промолчал.

– А вы заметили, как в последнее время в нашем прекрасном городе расплодились детские банды? – продолжил Фурье. – Попрошайничают, когда их видят, воруют, когда не видят, и питаются за счет общества, не заботясь о приличиях! Да, это бич, против которого, предупреждаю вас, парижане в конце концов восстанут. Возможно, матушка Агнес права, предлагая им свою защиту. Она творит добрые дела.

– Она мошенница! – возмутился Джонатан. – И хочет лишь поместить детей в работный дом.

– Труд – суть жизни, мой юный друг, – возразил Фурье. – В тяжелой работе нет ничего постыдного. К тому же они не дети. Этот маленький прощелыга Бенуа на два века старше меня. Да… – сказал он, глядя вдаль. – Лучше бы они убрались отсюда! – И он с пафосом смел все фигуры с шахматной доски.

– Я как раз собирался объявить мат, – сказал судья Ди. Он все еще держал в руке белого коня, аккуратно поставил его на стол и вздохнул. – Возможно, вы правы. Неотъемлемые заповеди требуют, чтобы ни один вампир не привлекал к себе внимания, тем самым раскрыв наше существование. Детские банды и их разборки могут считаться нарушением параграфа семь Первого правила Pax Lamia, как доказал судья Симеон в Год пяти императоров, если память мне не изменяет. Я побеседую с ними. Возможно, уговорю их поискать для своей деятельности новый город. Вампиру не следует подолгу оставаться в одном месте. Вам тоже стоит подумать о переезде, Фурье.

Того эти слова явно потрясли.

– Но мне здесь нравится!

– Пойдем, Джонатан, – сказал судья, не обращая на Фурье внимания. – Я хочу посетить передвижную ярмарку. Говорят, там будут жонглеры.

Джонатан последовал за судьей Ди в ночь. Они снова зашагали к кладбищу Невинных за городом. Столько жизни было прямо здесь, посреди смерти, и это неизменно смущало Джонатана. У лотков с едой горели факелы. Ночь наполняли пьяный смех, редкие аплодисменты и периодически звуки поножовщины, а парижане – как живые, так и нежить – стекались на полуночное развлечение.

«Жизнь, – размышлял Джонатан, – часто бывает мерзкой, жестокой и короткой». Чтобы оградить себя от ее губительного воздействия, существовали несчастные из бродячих трупп. Хуже нищих, не лучше воров, но зато умелые в каком-нибудь особом занятии, не имеющем практической пользы. Одни жонглировали, другие пели, третьи показывали силовые трюки. Некоторые были забавно уродливы, что вызывало у толпы сострадание или смех – достаточные, чтобы расстаться с парой монет.

Судья остановился и уставился на двух бродячих шутов, разыгрывающих сценку про Андрокла и льва. Джонатан толком не понимал, кто из них кто, но судья обожал подобные зрелища. Джонатан осторожно бродил вокруг. Он увидел, что дети ночи уже здесь, попрошайничают, и Клаус руководит их действиями. Вторая банда тоже была здесь, Иван и Иоана со своим Жаком, и две группировки, опасаясь друг друга, поделили территорию кладбища на более или менее равные половины. Он увидел матушку Агнес и, к своему удивлению, заметил, что она тихо беседует с Фурье, который, должно быть, последовал сюда за ним и судьей.

Джонатан купил колбасу и смотрел, как фокусник заставляет монеты исчезать, но у него возникло дурное предчувствие. Ночь была напряжена от ожидания, хрупкий мир казался таким же иллюзорным, как лицедейство. Он огляделся, но теперь не видел ни одного вампира, словно они растаяли в ночи и исчезли.

Кормятся, наверное. Джонатан содрогнулся.

«Быть вампиром – ужасная участь», – размышлял он; быть навеки неразрывно связанным со своим голодом, потребностью питаться. Он доел колбасу. Вытер руки о рубаху.

Ночь пронзил вой смятения и ярости. Он вспугнул стаю ночных летучих мышей, слетевших с верхушек надгробий, жонглеры уронили мячи, а актеры прервали представление. Пьяные гуляки чуть не выронили кружки.

– Убили! – раздался полный отчаяния чистый детский голосок. – Его убили!

* * *

Джонатану это показалось излишне театральным. Но таковы уж вампиры. Вечно все драматизируют. Он бросился к месту переполоха, но резко остановился, увидев всю картину.

В грязи на краю кладбища, вдали от толпы, лежало тело Клауса. Зрелище было жутким. Он был зверски изуродован, весь в крови. Левая рука яростно сжималась в кулак. Вокруг стояли его дети: Ив, Бенуа, Чарли-любитель-рыбы, Мелюзина, Колетт и Сесиль. Некоторые плакали. Другие клялись отомстить. Никто не осмеливался к ним приблизиться.

Неподалеку стояли Иван, Иоана и остальная их банда. Джонатан задался вопросом: они прибежали на шум или уже находились там? Как будто вторя его мыслям, Мелюзина подняла дрожащий палец и обвиняюще указала на них.

– Убийцы! – закричала она.

– Мы не имеем к этому никакого отношения! – гневно сказал Иван.

– Лжешь!

Поблизости перетаптывались также матушка Агнес и Фурье. Тот выглядел встревоженным. Агнес ухмылялась.

– Я предупреждала вас, дети! – говорила она, чуть ли не мурлыча. – Теперь вам нужна матушка, чтобы о вас позаботилась!

Чарли-любитель-рыбы с укором поднял руку.

– Убийца! – закричал он в сторону Агнес.

– Ну-ну, милый мальчик, – сказала она. – Не глупи.

– Я требую правосудия! – дрожащим голосом заявил Бенуа.

Мелюзина оскалила клыки.

– Мы требуем возмездия! – сказала она. – Помогите нам, судья Ди!

Откуда ни возьмись материализовался судья. Он встал рядом с Джонатаном и окинул взглядом сцену.

– Понимаю, – сказал он.

– Что вы понимаете, господин? – спросил Джонатан.

– Я вижу то, что есть, – загадочно ответил судья. Он повернулся к Мелюзине: – Сожалею, но я не могу вам помочь.

Дети в ужасе уставились на него.

– Что?! – сказала Сесиль. – Почему? Мы взываем к вам во имя Совета!

Остальные зашипели. Даже матушка Агнес выглядела ошеломленной.

– Соболезную вам, – сказал судья. – Но я не властен вмешиваться. Жертва – человек, а не вампир. Законы нашего рода неприменимы.

– Возмутительно! – буркнул Бенуа.

– Сожалею. Но я связан клятвой служить закону. Если вы просите моего вердикта, то я дам его. Эта смерть законна и вне моих полномочий.

– Так что, убийца волен просто уйти безнаказанно? – спросила Иоана скорее с облегчением, чем со злостью.

– Это от меня не зависит, – сказал судья. – Данное дело вне моей юрисдикции. – И с этими словами он собрался уходить.

– Стойте! – крикнул Джонатан.

Во внезапно наступившей тишине его голос прозвучал странно. Судья и впрямь остановился. И очень медленно обернулся.

– Джонатан?

– Г… господин, я хотел сказать…

Судья Ди улыбнулся. Улыбка была не самой приятной, но сам факт ее появления вызывал оторопь.

– Мне кажется, раз жертва – человек, то человек и должен заняться расследованием.

– Г… господин? – сказал Джонатан.

– Да! – воскликнул Ив. – Чудесно!

– Что чудесно? – сказал Джонатан.

У него начало зарождаться ужасное подозрение.

– Вы! Как вас зовут?

– Джонатан. Меня зовут Джонатан.

– Джонатон! Вы помощник судьи Ди! Он сам так сказал!

– Ну, то есть… Джонатан, а не Джонатон. И я всего лишь, э-э-э, то есть я не…

– Все присутствующие примут вердикт этого человека, Джона… как-его-там? – сказал Бенуа. – Найди убийцу, и мы разберемся с ним, как принято у вампиров!

– Э-э, я не собирался… то есть у меня встреча, я правда должен…

Почему судья Ди все еще улыбался? Он выглядел почти так, словно вот-вот… вот-вот… засмеется.

– Я полностью доверяю своему помощнику, – торжественно заявил судья.

Он положил руку Джонатану на плечо. Этого, похоже, для вампиров было достаточно. Даже матушка Агнес кивала, к ужасу Джонатана. Он подозревал, что она просто считает его идиотом. Ну конечно, пусть человек судьи выставит себя дураком!

Что ж, думал Джонатан, тогда он им покажет! Джонатан выпрямился во весь свой невысокий рост. Окинул взглядом окружающие лица с бледной кожей, красными глазами и острыми зубами и постарался не содрогнуться.

– Сначала я изучу место преступления, – сообщил он.

Никто не мешал ему, когда он присел на корточки рядом с жертвой. Клаус выглядел в смерти еще хуже, чем при жизни. И это о многом говорило. Должно быть, все дело было в крови. Атака выглядела яростной, неистовой. Джонатан проверил пульс и не нашел. Но заметил следы укусов на шее. Их было несколько, словно нападавший кусал снова и снова.

– Это определенно был вампир, – заявил Джонатан. Однако констатация буквально очевидного факта не была встречена тем восторгом, которого он ожидал.

Потом он нахмурился, потому что следы от укусов выглядели бессмысленными. Он измерил пальцами расстояние между каждой парой проколов. И снова отметил, что левая рука жертвы плотно сжата. Джонатан попытался разжать ее, но не смог. Он опять нахмурился. Он точно что-то упустил.

– Нужно установить последние передвижения жертвы, – сказал он, все еще пытаясь справиться с одеревеневшими пальцами Клауса. – А также где каждый из вас находился в то время.

– В какое время? – спросил Иван.

– Пока точно не знаю, – сказал Джонатан.

– Тогда я не могу ответить, где мы были, верно? – сказал Иван.

Джонатан старался не обращать на него внимания. Фурье ободряюще кивал. Фурье был большим сторонником человеческой расы, когда не пил из людей кровь. Джонатан полагал, что Фурье не виноват, что кто-то обратил его в вампира, но все же. И что там говорил Фурье? Он хочет, чтобы дети убрались? А потом он довольно быстро последовал за судьей и Джонатаном на кладбище.

«Он мог убить Клауса», – подумал Джонатан.

И добавил Фурье в список подозреваемых.

А что насчет Агнес? Если бы он любил заключать пари, то поставил бы на нее с равными шансами. Она не скрывала своего желания убить бедного Клауса. Для нее этот человек был мерзостью. Но она странно притихла, возможно опасаясь, пусть и запоздало, реакции детей. В конце концов, они были не совсем детьми. А старыми и свирепыми вампирами.

Он добавил Агнес в список. Затем были Иван, Иоана и их банда. Любой из них мог и хотел это сделать. У него голова пошла кругом. Как же вычислить убийцу?

– Я знаю, кто это, – сказала Сесиль. Она зашипела, обвиняюще тыча пальцем. Похоже, вампиры питали особую слабость к подобным жестам. – Это сделал Жак!

– Что?! – вздрогнул пожилой мужчина. – Я не имею к этому никакого отношения! – неубедительно сказал он. – Мы со стариной Клаусом были друзьями!

– Друзья! – Сесиль сплюнула. Что, надо признать, было для нее непросто. – В нашем деле не бывает друзей! Взять его!

– Стойте! – закричал Джонатан.

Две банды детей были готовы перейти к тотальной войне. Джонатан бросил заниматься сжатым кулаком и встал между ними, пытаясь не съежиться при виде ярости кучки маленьких, но омерзительных детей-вампиров.

– Это мне решать. – От такой наглости все ахнули, и Джонатан почувствовал, как его решимость тает. – Я не это имел в виду… То есть я не судья как таковой…

Его прервали крики в ночи. Джонатана вечно прерывали крики в ночи. Они никогда не предвещали ничего хорошего. Он обернулся. В темноте скакали огни факелов, двигаясь в их сторону. Сценка привлекла нежелательное внимание. Или возможно, какой-то вампир, использовавший полуночную ярмарку как излюбленное место для перекуса, был слишком небрежен, оставив после себя остатки трапезы.

Что бы это ни было, в холодном воздухе взметнулся крик, отвратительный и угрожающий: «Вампиры! Вампиры! Кровососы!»

– Взять их! – крикнул кто-то.

Вампиры вокруг Клауса на мгновение застыли. Затем, со скоростью, рожденной долгим опытом, несколько маленьких темных силуэтов, летучих мышей и волков, рванули прочь. Дети разбежались, растворившись в толпе. Остался лишь Клаус, его старое человеческое лицо одиноко уставилось в ночное небо.

Джонатану стало его жаль. Кто-то убил его. Джонатан решил узнать, кто и почему.

Но судья Ди мягко схватил его за локоть:

– Позже, Джонатан. Нам пора домой.

Толпа с пылающими факелами приближалась.

Судья растаял во тьме.

Джонатан уныло поплелся следом.

* * *

– У него было что-то в руке, – сказал Джонатан на следующую ночь. – Возможно, улика.

– Улики имеют свойство вводить в заблуждение, – указал судья Ди. – Убийство обычно представляет собой акт простой жестокости, в нем редко есть какая-то загадка. Но его последствия могут быть тревожными.

– Последствия, господин?

– В этом городе слишком много вампиров, – сказал судья. – Неотъемлемые заповеди повелевают нам не привлекать к себе внимания и не становиться слишком многочисленными. Слишком много вампиров в одном месте – это проблема. Мы, как правило, не социальные создания. Слишком близкое соседство с другими вампирами, и…

– Смерть следует по пятам, – сказал Джонатан. Он задрожал, хотя у камина было тепло. – Мне нужно еще раз взглянуть на тело. Я наверняка что-то упустил.

– Думаю, его забрала ночная стража. Тело, вероятно, уже на том же кладбище, его похоронят в братской могиле.

– Я все узнаю, – заверил Джонатан.

Он расправил плечи. Мысль о том, чтобы выйти ночью в одиночку, его ужасала. Судья опять скрывал нечто почти похожее на улыбку.

– Ты уверен, Джонатан? Ты можешь оставить все как есть, и мое мнение о тебе не станет хуже.

– Он был просто человеком, затянутым в ваш мир, – сказал Джонатан. – Некому его оплакивать. Всем на него плевать. Прямо как…

– Ты? – сказал судья. – Таким ты себя видишь? Ты волен уйти, и ты это знаешь, Джонатан. Найди себе дом, познакомься с девушкой, устрой свою жизнь. Я не стану принуждать тебя следовать за мной. На моем пути одна лишь смерть.

Джонатан уставился на дверь. Он мог выйти и никогда не возвращаться. Но мир людей был столь же ужасен и столь же полон насилия.

Он подумал о Клаусе, лежащем там. Тот не заслужил такой смерти.

– Я вернусь, – сказал он. И вышел в ночь.

* * *

– Нищий старик? – сказал ночной стражник. – У нас их каждый зимний вечер набирается с полдюжины. Холод убивает их быстрее чумы. Это вино?

– Да, – ответил Джонатан. В руках у него были наполовину пустая бутылка бордо, буханка хлеба и головка сыра, которые он прихватил по пути. – Если б ты просто показал мне тело…

– Гийом только что уехал с телегой, – сказал стражник. – Если поспешишь, может, еще догонишь его по дороге к Восточным воротам… Эй! А вино-то!

– Держи! – крикнул Джонатан, бросив ему бутылку.

Он помчался по дороге. Монахи, разукрашенные шлюхи, студенты и купцы шарахались в стороны. Одетые в лохмотья дети с кроваво-красными глазами наблюдали за ним из тени. Вскоре он запыхался и откусил хлеба, а затем, поразмыслив, откусил и сыра. Увидев вдали телегу, откусил еще раз.

– Эй! – крикнул он, торопливо проглатывая. – Вы, там! Гийом!

– Кто там? – донесся ответ. – Друг или враг? А, это сыр?

– Да, – отозвался Джонатан. – Хочешь?

– И чем мне за это отплатить, приятель? Так у тебя и хлеб есть?

– Я просто хочу взглянуть на трупы, – сказал Джонатан.

Старый стражник мудро кивнул.

– Кто ж не хочет, – сказал он. – Ну, давай сюда сыр. У тебя пять минут.

Он взял еду и отошел на почтительное расстояние.

– Так, – сказал Джонатан.

Прежде чем подойти к телеге, он сделал глубокий вдох. Над ней уже кружились мухи, и ужасно воняло. Он попытался дышать ртом, но помогало не особо.

Друг на друге лежало с полдюжины тел. У них не было достоинства при жизни и не оказалось, как выяснилось, даже после смерти. Джонатан откатил первых двух, прежде чем нашел Клауса, зажатого в середине груды, как кусок ветчины между двумя ломтями хлеба. Поднатужившись, Джонатан вытащил тело.

Такая работа не была Джонатану по душе, хотя, находясь рядом с судьей Ди, он часто с ней сталкивался. Теперь он разглядывал Клауса с долей тревоги. Тот выглядел совсем старым. Дело было не столько в том, почему он умер, сколько в том, как вообще дожил до таких лет. Джонатан задался вопросом, когда дети приняли в банду Клауса и каково это – растить человека до самой старости. Он увидел, что кулак Клауса все еще сжат, и налег на окоченевшие пальцы, полный решимости разжать их, потому что…

– Ой!

Раздался тошнотворный хруст. Джонатан аккуратно извлек маленький предмет из теперь уже разжатой руки Клауса.

– Там все в порядке, приятель? – крикнул стражник.

– Все хорошо! – отозвался Джонатан. – Как сыр?

– Сытный и пахучий!

– Отлично!

Джонатан вгляделся в лежащий на ладони предмет. Это была пуговица – большая и блестящая золотая пуговица, какую могла носить на платье модница. Он попытался вспомнить, где видел такую же…

– Ты почти закончил, приятель? – крикнул стражник. – Мне ведь их еще в землю закапывать!

– Я… Да, – сказал Джонатан.

Он быстро обыскал карманы Клауса. Его сердце еще сильнее сжалось – он обнаружил листок пергамента с короткой проповедью под названием «Об эксплуатации бедных». Она была без подписи, но могла исходить только от одного известного ему смутьяна.

Джонатан с тоской разглядывал обе находки. Что говорил судья об уликах? Они существуют, чтобы запутывать и сбивать с толку. Он снова проверил шею Клауса, все еще озадаченный теми следами от клыков.

Определенно вампир.

– Все! – крикнул он.

– Самое время, – сказал стражник, возвращаясь. – Ну, мне пора. Сыра больше не осталось?

– Закончился, прости.

– Другого я и не ожидал, – философски сказал стражник.

Он забрался в телегу и хлестнул вялую ослицу. Телега, груженная безымянными мертвецами, со скрипом тронулась в путь.

Озадаченный Джонатан побрел обратно в город.

* * *

– Ну разумеется, я дал бедняге свой памфлет! – сказал Фурье. Джонатан нашел его, как обычно, в кафе «Борго», за игрой в шахматы с судьей Ди. – Чтобы он перестал быть рабом этих чудовищных маленьких тварей!

– А он умел читать? – спросил Джонатан.

– Увы, нет, – признал Фурье. – Но я потратил столько сил, переписывая воззвание, что было бы жаль его выбросить. Хотя я прочитал ему вслух. Но я не убивал беднягу! С какой стати? Я желал ему лишь свободы. А презираю я детей ночи.

– А если убийце был не особенно важен сам Клаус? – предположил Джонатан. Он все еще обдумывал те слова судьи. – А важен был эффект от его смерти. Если обвинить кого-то, могло случиться…

– Убийство! – проговорила вбежавшая с улицы девочка.

– Ну да, именно это я и хотел сказать, – обиженно произнес Джонатан.

Девочка проигнорировала его слова.

– Убийство! – повторила она. – Ивана убили!

Судья встал и сжал запястье ребенка-вампира, как тисками.

– Кто его убил, Агата? – спросил он.

– Банда Ива, – ответила девочка. Она плюнула кровью на пол. – «Возмездие», – сказали они. – Она осклабилась, сверкнув длинными смертоносными клыками. – Мы их накажем…

– Вы ничего такого не сделаете, – сказал судья.

– Уже делаем, – сказала маленькая Агата. – По старым правилам, один клан может бросить вызов другому. Они за это заплатят.

Она радостно засмеялась, превратилась в летучую мышь и вылетела в открытое окно. Судья Ди проводил ее взглядом. Он схватил со стола памфлет Фурье и потряс им перед его лицом.

– Это правда было необходимо? – спросил он.

– Я просто пытался помочь! Я не имею к этому никакого отношения!

– Придется разобраться с их стычкой, – сказал судья. – Джонатан, ты со мной?

– Да, господин.

* * *

И снова они вернулись на кладбище Невинных. Джонатан был по горло сыт этим местом. В темноте слышались визг и проклятия, леденящий душу вопль и нечеловеческое рычание. Сегодня люди мудро обходили это место стороной. Он побрел по грязи вслед за судьей.

– Прекратить! – властным тоном приказал судья Ди.

В ночи материализовались силуэты, и Джонатан насчитал три тела на земле, которые больше не поднимутся.

– Они первые начали… – тоскливо заявил один ребенок.

Было неясно, к какой группе он принадлежал.

– Кто мертв? – спросил судья Ди.

– Мелюзина, Чарли-любитель-рыбы, Агата и Иван, – ответил тот же ребенок. – Пока что ничья.

– Ты из банды Ивана? – спросил судья Ди.

– Ага.

– Никаких драк, – велел судья. – Хватит привлекать внимание.

– Они убили Клауса! – возмутился появившийся мальчик, Ив. – А теперь двоих наших. Это еще не конец.

– Постойте! – сказал Джонатан. – Я все еще… я все еще пытаюсь выяснить, кто убил вашего человека.

– Разве теперь это имеет значение? – сказал Ив. – Они убили двоих наших.

– А вы убили Ивана и Агату! Мы квиты! – отозвался другой ребенок.

– Но вы убили нашего человека, – возразил Ив. – Так что нет.

– Мы его не убивали!

– Тогда кто?

И в этот неподходящий момент Джонатан залез в карман и рассеянно достал большую золотую пуговицу.

– Что это? – спросил Ив.

– Ах, это, – сказал Джонатан. – Я нашел ее в руке Клауса. Но это не значит, что она…

– Должно быть, она принадлежит убийце! – сказал Ив.

– Эй, а я знаю эту пуговицу, – сказал ребенок из банды Ивана. – Она принадлежит…

– Матушке Агнес! – воскликнул Джонатан, вдруг вспомнив, где видел пуговицу.

В ночь убийства на Агнес было черное бархатное платье с броскими золотыми пуговицами.

Воцарилась тишина. И почему-то это было хуже прежнего грохота битвы.

– Так вот как? – наконец произнес ребенок из банды Ивана.

– Похоже на то, – согласился Ив.

– Это не значит, что убийца она! – сказал Джонатан, пришедший в ужас от возможных последствий. – Это просто ули…

Но дети его уже не слушали. Повисла тяжелая и угрожающая тишина. Затем дети растворились в ночи, оставив лишь трупы павших товарищей.

– Что ж, вот во что мы вляпались по моей вине, – мрачно произнес Джонатан.

* * *

Холодным ясным вечером Джонатан уже был на ногах и щегольски наряжен. А также недавно помылся. И до отвала наелся сыра. Воплощение хорошо одетого и добросовестного следователя. Ведь он по-прежнему пытался разобраться в этой истории с Клаусом.

Солнце едва скрылось позади затейливых крыш Парижа, как дверь их квартиры с грохотом распахнулась и ворвалась матушка Агнес в облаке негодования и клыков, вопя:

– Меня пытаются подставить!

– Кто? – спросил Джонатан.

Она остановилась и уставилась на него яростными красными глазами.

– Все! Эти маленькие исчадия ада меня погубят! Это они все устроили, точно говорю. Убили своего же Клауса, чтобы свалить на меня! А я всего лишь хочу помочь бедняжкам, позволив им работать! Такая несправедливость!

Она эффектно поникла.

– Что случилось? – с дурным предчувствием спросил Джонатан.

– Они шныряют вокруг, – сказала матушка Агнес. – Перед воспитательным домом. Торчат на улице. Наблюдают. Ведут себя откровенно угрожающе. – И она посмотрела на Джонатана откровенно угрожающе.

Он устоял, хотя страшно хотел спрятаться под ближайшим диваном.

– Они хотят меня уничтожить, – сказала Агнес. – Их нужно остановить.

– Я поговорю с ними, – пообещал Джонатан.

Агнес разразилась смехом от удивления.

– Ты?! Ну конечно. Почему бы и нет. Может, ты станешь их новым Клаусом.

– В этом нет необходимости, – сухо сказал Джонатан.

Из тени появился судья Ди. Матушка Агнес вздрогнула.

– Мы пойдем вместе, – сказал судья Ди. – Ситуация выходит из-под контроля.

– Как ваша золотая пуговица оказалась в руке у Клауса? – спросил Джонатан. – Признайте, это веское доказательство того, что именно вы его прикончили.

– Я ничего такого не делала! – возмутилась матушка Агнес. – Должно быть, я просто потеряла пуговицу, вот и все. Грязный старик, наверное, нашел ее и припрятал. Она же золотая, знаете ли. Верни ее мне!

Джонатан нехотя протянул ей пуговицу. Глаза Агнес жадно загорелись.

– Она такая красивая, – сказала она. – Ну, пойдемте же.

Джонатан расправил плечи. И в глубокой тоске последовал за матушкой Агнес к двери.

* * *

Воспитательный дом представлял собой внушительное здание из дерева и гонтовой черепицы, вросшее в илистый берег Сены. Он кренился в сторону реки самым ненадежным образом, словно угрожая в любой момент сползти в грязь. Здесь мало кто ходил, и здание стояло в одиночестве. Холодный ветер дул в сторону города, и Джонатан кутался как мог, но это мало помогало. Он ощущал присутствие теней в ночи, видел внезапные вспышки красных глаз в темноте и понимал, что Агнес права: дети тут, снаружи, и наблюдают.

Ночь полнилась скрытыми напастями. Агнес яростно двигалась впереди. Она остановилась и воздела руки, которые удлинились, закончившись острыми когтями.

– Выходите и сразитесь со мной, чудовищные мелкие твари! – завопила она.

Никто не шелохнулся. Тьма насмехалась над ней.

– Послушайте! – крикнул Джонатан. – Еще не поздно уладить дело полюбовно!

– Она убила Клауса! – донесся ответ. – Ты сам это доказал!

– Я ничего не доказывал! – сказал Джонатан.

Возражение прозвучало неуверенно. Он поразмыслил. Его все это время беспокоили следы укусов на шее. Состояние тела, когда он осматривал его в телеге. Золотая пуговица… Памфлет Фурье…

В голове начало складываться решение.

– Я знаю… – начал он.

В ночи вспыхнул огонь факела. Он описал дугу в воздухе и упал на крышу воспитательного дома.

– Кто это сделал? – крикнул Джонатан.

Но его никто не слушал. В воздух взметнулось еще одно пламя. Здание быстро загорелось. Матушка Агнес с воплем ярости превратилась в огромного волка и бросилась на детей, которые с хохотом разбежались во все стороны. Это напоминало веселую игру на детской площадке.

– Я всех вас перебью! – проревела Агнес.

И тогда дети набросились на нее, раздирая и кусая, и Джонатан с ужасом увидел, как рядом с ним упало тело маленькой девочки, Колетт. Он опустился на колени рядом с ней.

– Ведь это сделали вы, верно? – сказал он. – Ты и тот мальчик, Бенуа.

Она посмотрела на него и улыбнулась окровавленными клыками. Из ее глаз текли кровавые слезы. Она была близка к смерти и явно понимала это.

– Как ты догадался? – спросила она.

– Я не догадывался, – сказал Джонатан. – До этого момента. Это мог сделать любой из вас, но убийц было двое, ведь так? Следы укусов были разными.

– Колетт? – раздался крик в ночи. – Колетт, где ты?

Затем Агнес, хоть и ослабевшая, снова взревела, и к ним подполз израненный мальчик-полуволк. Бенуа.

– Отстань от Колетт! – крикнул он.

– Я ничего плохого ей не делаю, – сказал Джонатан.

– Ну и не делай.

– Это совершили вы вдвоем, – сказал Джонатан. – Вы нашли его. Он был уже мертв, не так ли? Или почти мертв, разницы нет.

– Мы любили его, – призналась Колетт. – Мы вырастили его с младенчества. Я не могла… мы не могли видеть его таким. Мы сделали единственное, что пришло нам в голову.

– Попытались обратить в вампира, – сказал Джонатан. – Вы не пили из него кровь – вы пытались его спасти.

– Да, – сказал Бенуа. Он лег рядом с сестрой. Обоим оставалось недолго. – Но это оказалось бесполезно. И мы запаниковали…

– Мы не хотели, чтобы вину свалили на нас, – сказала Колетт.

– Но были не против, чтобы ее возложили на кого-то другого, – предположил Джонатан.

Девочка болезненно улыбнулась.

– Он так и вцепился в эту дурацкую пуговицу мертвой хваткой, – сказала она. И умерла, обратившись в облако пыли. Должно быть, она была очень стара.

– Нет! – закричал Бенуа.

Он поднялся, непонимающе огляделся и ринулся обратно в битву.

Джонатан тоже встал. Позади него тихо горело здание; и холодный ветер, хотя теперь уже довольно теплый, мягко уносил тлеющие угольки через реку, где они падали, как капли дождя, на поджидавшие их соломенные крыши.

– Я был не просто бесполезен, – сказал Джонатан. – Я не мог разглядеть то, что находилось прямо перед глазами.

– Что сделано, то сделано, – откликнулся судья Ди. – Возможно, это к лучшему. Париж кишит вампирами.

– Вы знали? И все же позволили мне болтаться тут и путаться под ногами?

– Ты восхитительно сыграл свою роль. Как и я. Возможно, и мне следует стать одним из тех бродячих актеров. – Судья едва заметно улыбнулся. – Да, Джонатан, это было необходимо. Город загорится, и вампирам придется бежать или погибнуть. Если я не желаю разделить участь последних, нам тоже следует убраться отсюда. Я уже позаботился о средстве передвижения.

Джонатан с ужасом уставился на него.

– Вы чудовище, – сказал он.

– Да, Джонатан. Но не по своей воле. – Стоя на берегу Сены, он заколебался. – Ты идешь? – спросил он.

Позади них полыхало воспитательное заведение. А дальше в городе начинали взвиваться первые языки пламени. Звуки битвы стихли. Земля была усеяна трупами.

– «Пустите детей и не препятствуйте им…»[8] – прошептал Джонатан.

– Джонатан?

– Да, господин. – И он пошлепал за судьей Ди по грязи, прочь из горящего города.