Воспитание будущих офицеров в учебном заведении осуществлялось не только формальными действиями начальства, но и традициями юнкерской жизни. Высоким авторитетом в глазах воспитанников пользовались старшие товарищи и успешные выпускники, память о которых продолжала жить и после выпуска. За свою долгую историю учебное заведение провело 96 выпусков (три из них в эмиграции за рубежом), из которых вышли не только талантливые полководцы, проявившие себя в разных военных конфликтах XIX – начала XX вв., но и государственные деятели, поэты, музыканты и путешественники. В училище воспитывались великие князья Александр, Николай и Михаил Николаевичи, Иоанн и Гавриил Константиновичи, Борис Владимирович.

Даже после выпуска юнкера не теряли связь со Школой. Одни продолжали службу на военном поприще или по ряду обстоятельств – как правило, по здоровью – отправлялись на гражданскую службу. Погибшие на поле боя и умершие от ран увековечивались в Школе на черных мемориальных досках. Школе становились известны не только подвиги своих выпускников, но и ошибки. Так, сильное впечатление на руководство заведения оказало предание военному суду ее бывшего учащегося за совершенное им преступление: надлежало сделать соответствующие выводы и скорректировать воспитательную работу с юнкерами[305].

Самый известный выпускник Школы гвардейских подпрапорщиков – М. Ю. Лермонтов. Путь поэта в Гвардейской школе начался в 1832 г. Его ожидания при поступлении связывались с приобретением после выпуска обширных перспектив по службе, которые давали бы ему возможность быстро сделать военную карьеру. 14 ноября Лермонтов был принят на службу в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. Служба на Кавказе, дуэли и литературная деятельность позже обеспечили великую славу поэту. Уже после выпуска вокруг фигуры М. Ю. Лермонтова сложился особый ореол признания, возводивший его в степень кумира нового поколения воспитанников.

Свое пребывание в училище Лермонтов называл «deux années terribles», что в переводе с французского означает «два страшных года». Ему крайне не импонировала грубая военщина, строгость и ограничения, налагаемые на него условиями казарменной жизни, что проявилось в стихотворении «Юнкерская молитва»:

В училище за Лермонтовым закрепилось прозвище «Маешка», высмеивавшее его неказистый внешний вид и придуманное в честь одного из персонажей французского романа – горбуна. Природа не наградила его высоким ростом, статью и красотой, но, несмотря на свою непривлекательную внешность, Лермонтов был силен и отличался ловкостью при выполнении физических упражнений, что он любил демонстрировать своим товарищам в многочисленных силовых состязаниях. В училище, находясь в среде молодых юнкеров и подпрапорщиков, Лермонтов часто стремился показать себя. В поэме «Монго» о своем герое – Маешке – он автобиографично напишет:

В самом начале обучения с ним произошел несчастный случай. Подстрекаемый старшими товарищами в попытке показать свою удаль и смелость, Лермонтов сел на молодую необъезженную лошадь, которая начала вертеться и заводить других лошадей, находившихся в манеже. Одна из них сломала ему ногу, чуть было не оставив инвалидом. Пропустив больше двух месяцев, Лермонтов вернулся в строй. Вместе со своими товарищами Лермонтов не упускал никакие проказы, шутки и проделки. Однажды, когда в столовой было подано мясо под соусом, он бросил приборы и заявил:

Несмотря на живой характер, учился он хорошо, так как обладал приличным багажом знаний еще до поступления, а также любил читать. В училище он засиживался за чтением в полном одиночестве и писал сам. Его товарищи вспоминали, как он то и дело появлялся с книгой в руках, предпочитая Джорджа Байрона и Вальтера Скотта[309]. Его товарищ отмечал, говоря о воспитанниках училища: «Все лентяи, один Лермонтов учился отлично»[310]. Любовь к чтению и острый ум выделяли его на фоне однокашников, но особым талантом поэта стало умение саркастично подмечать слабые и комичные стороны других людей.

В училище Лермонтов учился с братьями Мартыновыми, младший из которых впоследствии приобрел печальную славу, сыграв роковую роль в судьбе поэта. Лермонтов и Мартынов были друзьями-соперниками. Мартынова называли в училище «homo force», или «свирепый человек», так как тот любил похвастаться своей силой перед товарищами. Другой его приятель – К. Я. Булгаков – был из роты подпрапорщиков, с ним Лермонтов соперничал в шутках и остроумии, а с М. Сабуровым пел песни нескромного содержания[311].

Лермонтов любил помучить и новичков. Он вместе с товарищами не раз организовал «Нумидийский эскадрон», который состоял из юнкеров, посаженных друг на друга верхом под слоем простыни. Ночью, держа в руке по стакану воды, «эскадрон» трогался с места и окружал койку спящего новичка, срывал с него одеяло и выливал на него стакан воды.

Во время пребывания в училище Лермонтов написал свои знаменитые сочинения – «Гошпиталь», «Петергофский праздник», «Уланша», «Юнкерская молитва». При написании этих сочинений он вдохновлялся той атмосферой, в которой находился, и в героях его стихотворений прослеживались реальные прототипы – его друзья по Гвардейской школе. Так, например, в «Уланше» его товарищ Шаховской, отличавшийся большим носом и особым увлечением женским полом, проявился в образе «князя носа»[312].

В Школе даже существовал рукописный журнал «Школьная заря», выходивший один раз в неделю, по средам. Авторы могли оставлять свои сочинения в назначенный ящик в одном из столиков, находившихся при кроватях. По средам статьи вынимались из ящика, составлялась тетрадь, которая в тот же день вечером прочитывалась вслух. В этом журнале помещались стихотворения Лермонтова и его товарищей, среди которых выделялся Мартынов. П. А. Висковатый – один из первых библиографов поэта – писал о этом периоде его творчества: «Когда стали появляться в печати его истинно прекрасные произведения, то знавшие Лермонтова по печальной репутации эротического поэта негодовали, что этот гусарский поэт смел выходить в свет со своими творениями»[313].

Помимо литературного творчества, Лермонтов увлекался рисованием. Язвительный характер поэта наиболее ярко проявился в его карикатурном творчестве. В своих юнкерских работах он изображал сюжеты повседневной жизни, своих товарищей и дам.

Как сообщает родственник и близкий друг Лермонтова А. П. Шан-Гирей, после окончания Школы с поэтом произошли изменения: «Он сформировался физически; был мал ростом, но стал шире в плечах и плотнее»[314]. Мишель переменился не только физически, но и нравственно: «…следы домашнего воспитания и женского общества исчезли; в то время в Школе царствовал дух какого-то разгула, кутежа, бамбошерства; по счастию, Мишель поступил туда не ранее девятнадцати лет и пробыл там не более двух ‹…› faut que jeunesse jette sa gourme[315]»[316]. Веселая и разгульная жизнь в Школе и в полку в совокупности с тяжелым и язвительным характером воспитали в нем дуэлянта, а «Смерть поэта» хотя и прославила его, но привела на Кавказ. Конфликт с однокашником Мартыновым завершился трагедией. Само отношение поэта к дуэли имело шутливо-романтическую форму, и, стреляя в воздух, Лермонтов явно недооценивал серьезности происходившего.

Лермонтов ушел очень рано, но память о нем в училище продолжала жить. Как царскосельские лицеисты чтили память А. С. Пушкина, так и юнкера Николаевского кавалерийского училища бережно хранили память о М. Ю. Лермонтове. В училище сложился настоящий культ поэта.

Авторство многих училищных традиций приписывалось Лермонтову, с ним связывались даже внутренние неуставные традиции. В училище имелась «Лермонтовская черта» – борозда, оставленная в асфальте клюкой, по преданию, самим Лермонтовым в годы его пребывания в Школе. Пересекать эту линию «зверям» не позволялось, тем самым корнетская территория отделялась от посягательств со стороны младших товарищей. Текст «Звериады» – юнкерской песни – тоже приписывался Лермонтову, хотя в действительности являлся плодом совместного творчества.

Помещение второго взвода, в котором состоял Лермонтов, называлось «Лермонтовским взводом», в училище действовал Лермонтовский музей. В течение многих лет училище собирало средства для установки памятника поэту, который в итоге был воздвигнут в 1913 г. По инициативе юнкеров организовывались «Лермонтовские выставки», их подготовкой занимались юнкера старшего курса. Остальные юнкера, подражая своему ироничному предшественнику, с удовольствием брались за творчество. На выставке представлялись карикатуры, которые высмеивали преподавателей и офицеров. Экспонаты затем распродавались на аукционе, а вырученные средства шли на благотворительные нужды[317]. 15 июля 1914 г., в очередную годовщину со дня смерти Лермонтова, юнкера посетили могилу поэта в его родном селе Тарханы, отслужили панихиду и торжественно возложили венок. По случаю этой даты в сборнике «Известия Лермонтовского музея» были опубликованы стихотворения юнкеров, посвященные этому известному выпускнику.

С поэтом в стенах училища обучался его товарищ – будущий генерал-фельдмашал и покоритель Кавказа А. И. Барятинский, ставший героем лермонтовского «Гошпиталя». Барятинский получил хорошее домашнее образование и наперекор отцу решил связать свою жизнь с военной службой. Для воплощения этого замысла он решил поступить в Школу гвардейских подпрапорщиков в 1831 г. юнкером Кавалергардского полка. Князь не отличался ни хорошими отметками, ни успехами по фронту, но зато вел бурную жизнь, часто был замечаем в разного рода кутежах и развлечениях. Имея привлекательную для дам наружность, крепкое телосложение и обаяние, он пользовался популярностью у прекрасного пола. С ним связывалась череда скандальных романов, по слухам, в числе его возлюбленных мелькало и имя великой княжны Марии Николаевны. Закончить учебное заведение ему не удалось из-за его поведения. Разгневанный проступками Барятинского, командир Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров барон Шлиппенбах однажды бросил ему в лицо: «Вы не князь, а грязь! Я не выпушу вас в гвардию!» Против Шлиппенбаха молодому Барятинскому не помогли даже его многочисленные родственные связи, и он отправился в Гатчинский кирасирский полк, где уже и был произведен в корнеты.

Столичная служба была полна праздности и разгула, Александр Иванович не раз побывал под арестом, тогда же и сдружился с Лермонтовым. Его гордый и упрямый нрав иллюстрирует одна история. Лермонтов и Барятинский, посещавшие вместе собрания молодых офицеров, однажды поспорили. Поэт провокационно заявил, что человек, имеющий силу для борьбы с душевными недугами, не в состоянии победить боль физическую. В ответ на эти слова Барятинский снял колпак с горящей лампы, взял в руку стекло и, не ускоряясь, тихими спокойными шагами прошел через всю комнату и поставил на стол стекло целым. Рука Барятинского была сожжена до кости, но смелость юноши произвела неизгладимое впечатление на окружающих[318].

Пустая жизнь в столице вскоре наскучила молодому офицеру, и через два года он отправился на Кавказ, где шла война с горцами.

Он принимал участие в боях, командовал казачьей сотней, даже получил ранение, после чего вернулся в Санкт-Петербург. Именно с именем Барятинского связывается покорение горцев Кавказа и их лидера имама Шамиля.

Другой питомец Школы – участник Кавказской войны Н. П. Слепцов – в 1837 г. в чине прапорщика вышел в лейб-гвардии Литовский полк, затем через три года отправился на Кавказ. За успешные действия против горцев был произведен в генерал-майоры, но погиб от раны, полученной в бою.

В 1840 г. Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров закончил отец прославленного генерала М. Д. Скобелева – генерал-лейтенант Д. И. Скобелев (старший). Скобелев был участником Венгерской кампании, Крымской войны и Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

В этих кампаниях принимали участие и многие другие питомцы Школы, среди которых был Н. Н. Оболенский, выпущенный в 1853 г. прапорщиком в лейб-гвардии Преображенский полк. В 1864 г. корнетом лейб-гвардии Гродненского гусарского полка училище покинул В. М. Остроградский – будущий генерал-инспектор кавалерии, участник войны с Турцией. Другой известный ученик – генерал-адъютант А. М. Дондуков-Корсаков – был участником этой войны и командиром русского корпуса в Болгарии.

Подробные воспоминания о времени, проведенном в училище и на этой войне, оставил брат знаменитого художника – А. В. Верещагин. Учеба и строевые занятия шли у него успешно, и по результатам экзаменов Верещагин мог претендовать на гвардейские вакансии, но «тянуться за богачами, как тянулись многие», он не стремился[319]. Не желая обременять семью высокими расходами, Верещагин принял судьбоносное решение – пойти в армию в днепровские уланы (Бугский уланский полк), но вскоре вышел в отставку. С началом Русско-турецкой войны он вернулся в строй, был ординарцем М. Д. Скобелева, получил ранение под Плевной. С началом Боксерского восстания был направлен на восток и увлекся культурой Китая, занимался коллекционированием. В генерале остро проявлялась потребность в литературном творчестве. М. И. Драгомиров как-то сказал о нем, что Александр мастерски владел пером, как его брат – Василий – кистью.

Училище дало стране крупных государственных деятелей, одним из которых являлся М. Т. Лорис-Меликов. В 1841 г. он поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков, а в 1843 г. был выпущен корнетом в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. Помимо военной службы (Кавказская, Крымская, Русско-турецкая войны) он был главой Верховной распорядительной комиссии, министром внутренних дел и автором нереализованного либерального проекта.

Помимо прославленных полководцев и реформаторов, училище славилось и деятелями культуры. Его закончили композитор М. П. Мусоргский и путешественник, исследователь Центральной Азии П. П. Семенов-Тян-Шанский. Родители Мусоргского поддерживали стремление мальчика к музыке, поэтому в Петербурге он стал заниматься у А. Герке, который быстро отметил его талант. В 13 лет он поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (в 1852 г.). Находясь в Школе, он продолжал брать фортепианные уроки у Герке и в 4-м классе написал маленькую пьеску «Porte enseigne polka», посвященную товарищам по Школе[320]. Примечательно, что одним из товарищей Мусоргского в училище был М. П. Азанчевский, ставший впоследствии директором петербургской консерватории. Помимо своих занятий, Модест присутствовал на занятиях дочери начальника Школы – Сутгофа – и играл на фортепиано у него дома[321]. Сутгоф поощрял старания Мусоргского, давая ему возможность и дальше совершенствоваться в этом направлении. По всем предметам программы Мусоргский хорошо учился, но из всех преподавателей наибольшее влияние оказал на него законоучитель Кирилл (Крупский), познакомивший его с церковной музыкой. Он, как писал позднее сам Мусоргский, позволил ему «проникнуть в самую суть древнецерковной музыки греческой и католической»[322]. В 1856 г. Мусоргский был выпущен в лейб-гвардии Преображенский полк, где обрел множество полезных знакомых. Один из сослуживцев свел его с известным музыкантом А. С. Даргомыжским. Тот познакомил Мусоргского с Ц. Кюи и М. Балакиревым. Весной 1859 г. он решил всецело посвятить себя музыке и ушел в отставку. Уход из гвардии дал мощный импульс его творчеству. Он сочинил «Бориса Годунова», «Хованщину», «Песни и пляски смерти» и многие другие произведения. В 1916 г. в училище ему был поставлен памятник – бюст работы В. В. Лишева, находившийся рядом с памятником М. Ю. Лермонтову и П. П. Семенову-Тян-Шанскому.

П. П. Семенов-Тян-Шанский окончил Гвардейскую школу в 1845 г. коллежским секретарем из унтер-офицеров роты. Военная служба не стала делом его жизни, но после окончания училища он стал вольнослушателем Санкт-Петербургского университета. Решив связать свою жизнь с естественными науками, Пётр Петрович выдержал степень кандидата, продолжал свои исследования и возглавил Русское географическое общество, был почетным членом Академии художеств, Академии наук и других учреждений, был членом Редакционных комиссий по подготовке крестьянской реформы.

Известным питомцем Николаевского кавалерийского училища был военный министр В. А. Сухомлинов. Он поступил в Константиновское военное училище, но затем принял судьбоносное решение и был переведен в Николаевское кавалерийское, из которого он вышел в 1867 г. корнетом в лейб-гвардии Уланский полк. Сухомлинов позднее отмечал: «Военно-учебное заведение дало русской армии немало деятельных генералов и для меня лично нескольких выдающихся сотрудников в различных областях деятельности»[323].

Выпускником Николаевского кавалерийского училища был генерал от кавалерии П. А. Плеве – инспектор кавалерии, начальник училища и один из незаслуженно забытых полководцев Первой мировой войны. Плеве учился отлично, его имя было написано на мраморной доске среди лучших выпускников, которых училище ставило в пример всем своим питомцам. После окончания училища он вышел в лейб-гвардии Уланский полк. Плеве с ранних лет привык ставить себе высокую планку, но и от окружавших он ждал высокой исполнительности. Годы службы выработали в нем жесткую волю и тяжелый характер. Его коллега – М. С. Тюлин, – являвшийся выпускником этого училища и работавший под его началом в конце XIX в. в должности помощника инспектора классов, вспоминал, что его руководитель был невероятно требователен. Плеве еще во время учебы отличался усердием, старанием и трудолюбием, предъявляя эти требования не только к себе, но и к окружающим. Он требовал такого же ответственного отношения к работе от своих подчиненных, считая излишним хвалить и награждать кого-то из своих коллег. Он был твердо убежден в том, что все его подчиненные должны были априори служить хорошо независимо от наличия поощрения со стороны начальства. Плеве приходил первым на работу и проверял, кто опаздывал, устраивал внезапные проверки[324]. Тяжелый характер отразился и на его взаимодействии с юнкерами. Плеве был самым ярым борцом с неуставными традициями, запрещал носить свою форму, отдавая предпочтение казенной, отличался строгостью взысканий. Эти меры сделали его крайне непопулярным среди воспитанников училища, которые за его спиной нередко откровенно насмехались над ним. Юнкера делали карикатуры, сочиняли про него стихотворения и нецензурные выражения и даже изготовили специальные памятные брелоки с его комичным изображением. У николаевцев даже после выпуска оставались памятные жетоны, особого изготовленные по заказу корпорации самих воспитанников[325].

Работая в училище, Плеве вел переписку с ГУВУЗ о проблемах военного образования, изучал подробно кавалерийское дело. Он является автором книги «Очерки из истории конницы». Свои знания и опыт Плеве использовал, будучи командующим Московского военного округа. Боевой опыт Плеве получил, участвуя в Русско-турецкой и Первой мировой войнах. За действия в Галицийской битве он был награжден орденом св. Георгия четвертой степени, участвовал в Лодзинской, Праснышской и Виленской операциях, сменил Н. В. Рузского в должности главнокомандующего армиями Северного фронта.

Стены учебного заведения прошли знаменитые братья Панаевы – Борис, Глеб и Гурий, – павшие в Первую мировую войну и ставшие посмертно георгиевскими кавалерами. Их служение Родине ставилось в пример всем ученикам. Подвиг братьев был запечатлен в очерке Е. Поселянина «Краса русской армии».

В Николаевском кавалерийском училище учился будущий главнокомандующий финской армией и президент Финляндии барон К. Г. Маннергейм. Обучение в этом заведении стало важным этапом в его жизни, в значительной степени определившим дальнейшую судьбу.

Он поступил в учебное заведение благодаря материальной помощи дяди и с ранних лет научился ценить деньги, что выделяло его на фоне однокашников. Обязательства перед родными и личные амбиции обусловили его старание выйти в гвардию для того, чтобы быстрее сделать военную карьеру, которой он грезил и с математической точностью просчитывал свое предполагаемое возвышение на несколько лет вперед. Особенно хорошо давалась ему верховая езда, и все, что касалось лошадей, его заметно увлекало. Наиболее проблемным стал для него русский язык, дававшийся ему с трудом, так как был для него чужим. В первый год пребывания в училище особыми стараниями Маннергейм не отличался, находясь в аттестационном списке по старшинству на 61 позиции из 89[326]. Е. С. Джукаев (впоследствии участник Русско-японской, Первой мировой и гражданской войн) в отличие от своего однокурсника Маннергейма учился лучше и отличался хорошим поведением[327].

Несмотря на честолюбивые стремления, выраженные в желании сделать военную карьеру, Маннергейм отличался скверным поведением. Он не раз был участником драк и попоек, нередко пререкался с начальством, один из немногих имел в аттестации третий разряд по поведению. Проблемы с дисциплиной чуть не стоили ему военной карьеры, и лишь осознав всю пагубность своего положения, в последний момент перед выпуском он приложил неимоверные усилия, чтобы поправить свою репутацию. После выпуска он распределился в Драгунский полк, где и началась его военная карьера[328].

В 1890 г. училище закончил И. Г. Эрдели, который проявил себя уже в училище, став портупей-юнкером[329]. Эрдели продолжил образование, поступив в Николаевскую академию Генерального штаба, был участником «июньского наступления». Он принимал участие в Корниловском мятеже, участвовал в формировании Добровольческой армии, а в эмиграции стал активным членом Русского общевоинского союза и Общества взаимопомощи бывших юнкеров Николаевского кавалерийского училища.

Другим известным выпускником и начальником Николаевского кавалерийского училища был Е. К. Миллер, окончивший училище в 1886 г. Свою службу после выпуска Миллер начал в Гусарском полку. Он не остановился на достигнутом и продолжил военное образование – окончил Николаевскую академию Генерального штаба, был участником Первой мировой войны, выступал против большевиков. В эмиграции стал близким соратником П. Н. Врангеля, занимался общественной деятельностью, был автором многочисленных статей в эмигрантской периодике.

Не менее известным выпускником являлся М. А. Свечин, окончивший Николаевское кавалерийское училище в 1895 г. и выпущенный корнетом в лейб-гвардии Кирасирский полк. Во время своей службы он командовал эскадроном и дивизионом своего полка. Закончил академию Генерального штаба. Свечин проявил себя в войне с Японией, был деятелем белого движения в рядах Добровольческой армии. Находясь в эмиграции, занимался общественной работой, публиковался в периодических изданиях, оставил знаменитые вспоминания «Записки старого генерала о былом».

В училище обучались и другие активные участники белого движения – генерал-лейтенант А. А. Павлов, донской атаман генерал А. П. Богаевский, кубанский атаман генерал В. Г. Науменко, атаман А. И. Дутов и многие другие.

Николаевцев разбросало по всему миру, но на чужбине они пытались держаться вместе. Они издавали свои воспоминания, чтобы сохранить память о своей службе и юности, проведенной в стенах любимого училища. Яркий пример товарищества и сплоченности представляют собой эмигрантские общества выпускников училища. В Гельсингфорсе существовал Союз бывших юнкеров Николаевского кавалерийского училища под председательством полковника барона Э. Ф. Менда. Аналогичное общество было основано по инициативе Е. К. Миллера в Париже. Общество занималось поддержкой русской эмиграции, в том числе выдачей материальных пособий, сбором сведений о бывших питомцах и истории учебного заведения. Ежегодно 9 мая старые николаевцы отмечали праздник Школы. Аналогичные организации сложились в Югославии, Маньчжурии, Бессарабии, Бельгии, Германии, Сирии, США, Польше.

Воспитание будущих офицеров становилось не менее ответственной задачей для персонала учебного заведения, чем их образование. Воспитательная миссия училища сводилась к развитию у воспитанников тех личных качеств и ценностей, которые считались полезными и благоприятными для их дальнейшей службы, и ограничению всего того, что относилось к «вредному» – разнузданному поведению и «неправильным» политическим взглядам. Юнкеров учили уважать старших, начальство, испытывать чувства любви и преданности к своей стране и государю. Эти благородные стремления основывались на представлениях воспитанников о воинском долге.

Развитие верноподданнических чувств опиралось на религиозное воспитание, причем в училище больше поощрялось благочестие, чем формальная религиозность, а ввиду поликонфессионального состава воспитанников это качество постепенно сало прививаться адресно, с ориентацией на этнокультурные особенности учащихся. Преподавание Закона Божьего и военной истории становились одним из инструментов воспитания молодежи в русле патриотических традиций, поощрялось ее стремление стать православными войнами, готовыми в случае необходимости к самопожертвованию.

В целях воспитания будущего офицера в сознании воспитанников укоренялись представления о воинской дисциплине и необходимости получения специального военного образования и последующего совершенствования профессиональных знаний и навыков. Начальный этап истории Гвардейской школы характеризовался слабой учебной и корпусной дисциплиной, но постепенно дисциплинарные порядки становились строже, жизнь юнкеров все больше упорядочивалась и регламентировалась.

Формирование необходимых представлений о воинской дисциплине проводилось разными способами, которые должны были развивать необходимые личностные и боевые качества будущих офицеров. Для этого использовалась особая система поощрений и наказаний.

Наибольшее влияние на юнкеров оказывали не отвлеченные идеи, а реальные участники образовательно-воспитательного процесса – преподаватели, офицеры, старшие товарищи и славные выпускники, которыми гордилась Школа.

От преподавателей требовалось не только обучать, но и воспитывать молодежь своим примером, поэтому педагогические кадры подбирались особенно тщательно. Для успешной работы преподаватели должны были быть приняты сообществом воспитанников, которые обращали внимание не только на профессионализм, но и на умение держать себя, на мастерство, отношение к воспитанникам и на понимание училищных традиций. Педагог должен был быть настоящим эталоном и иметь безукоризненную репутацию в делах как служебных, так и личных.

Старшие товарищи приучали новичков к традициям учебного заведения, рассказывая о самом знаменитом их предшественнике – М. Ю. Лермонтове, – вокруг которого складывался целый культ. Училище славилось своими выпускниками – военачальниками, государственными деятелями, талантливыми музыкантами и поэтами, путешественниками и первопроходцами. Пребывание в училище в значительной степени повлияло на их профессиональную судьбу.