Школа гвардейских подпрапорщиков учреждалась с целью изменить собирательный образ гвардейского офицера-гуляки, не отличавшегося твердостью дисциплины и, как казалось со стороны, проявлявшего больший интерес к женскому полу, чем к распоряжениям начальства. Для этого все лица, назначенные в Школу, имели обязанности «наблюдать за поведением, склонностями и духом молодых дворян: внушать им важность службы, которой они посвящаются, и сколь священны обязанности, на военного человека налагаемые[234].

В этот период единых критериев для отбора преподавательского состава в военно-учебных заведениях не существовало. Решения о назначении педагогов принимали начальники военных школ по своему усмотрению или по рекомендации военного ведомства. Преподаватели большинства военно-учебных заведений имели скудный доход, поскольку не пользовались привилегиями, которые получали чиновники за выслугу лет. Вообще о престиже профессии преподавателя очень ярко свидетельствует тот факт, что во время проведения вступительного экзамена на глазах у поступавшего кандидата подвыпивший юнкер позволил себе ввалиться в зал, показывать кулак преподавателю французского языка и нагло заявлять ему: „Вот я тебе, французишка, если будешь придираться“[235].

Обеспечение исполнения дисциплинарных норм становилось непростой задачей для преподавателей, особенно в ранние годы существования Школы. Для того чтобы к ним прислушивались, наставникам необходимо было добиться любви и заслужить авторитет своих воспитанников.

Что больше всего привлекало молодых людей? Во-первых, личная заинтересованность педагога в успехе своей работы, участие и понимание души своих воспитанников. Таким, например, был командир Н. А. Гудим-Левкович, который, как утверждают выпускники, „знал всех нас, что называется, насквозь; иногда раскричится, но не помнит долго вины, а когда захочет приласкать юнкера, показать ему свое расположение, то трудно найти человека более симпатичного“[236]. Командир, к слову, при всей своей строгости по фронту не пресекал попойки, устраивавшиеся в эскадроне, вероятно, не находя в этом явления вредного и неприличного, а скорее, считая эти мероприятия частью гвардейской жизни. Не все командиры вызывали симпатию своих подопечных. Так, подпрапорщики сочиняли про своего ротного командира четверостишие, которое часто повторялось в обиходе:

Во-вторых, преподаватель должен был обладать особыми личными качествами, выражавшими твердость в исполнении необходимых правил, с одной стороны, и невмешательство в личные дела – с другой. Те из них, кто имели излишне мягкий характер, сами становились объектом шуток и потех. Известно, что преподаватель французского языка Борде допускал к себе довольно фамильярное отношение и юнкера приставали к нему на каждом шагу, а один из них даже однажды подкрался и вскочил прямо к нему на плечи. Интересно, что стресс Борде снимал „лекарством“, которое он носил с собой в склянке. Юнкера выяснили, что под видом лекарства педагог употреблял водку и после этого стали потешаться над ним еще больше. Слабость учебной дисциплины на занятиях французского языка объяснялась не только личностными особенностями преподавателя, но и существовавшими порядками вообще, при которых неуважительное отношение к преподавателям таких предметов было распространенным явлением. В 1830-е гг. своеобразной травле неоднократно подвергались преподаватели языков, законоведения, географии. Преподавателя законоведения воспитанники преследовали в коридоре, как и Борде, донимали во время занятий, отнимая на шутки время, отведенное для лекции. Однажды юнкера закрыли его между дверей, пытаясь добиться от него ответа силой. Неудивительно, что преподаватель при выставлении оценок руководствовался не действительной оценкой знаний, что были получены, а большим или меньшим приставанием к своей персоне, снижая степень объективности при оценивании. Учителя географии критиковали за грязную одежду и неопрятный внешний вид, что было неприемлемо для юных щеголей. Примечательно, что стремления преподавателей навести порядок в классе оставались тщетными попытками во многом потому, что ни сам преподаватель, ни его предмет не вписывались в тот набор ценностей, которые разделялись сообществом воспитанников.

Преподавателям, не принадлежавшим к военной среде, наладить дисциплину было сложнее всего. Воспитанников раздражало, казалось бы, даже самое базовое требование того, чтобы в классе не разговаривали, сидели смирно, занимались его предметом, посторонних книг не читали и не при объяснении материала элементарно не выходили из класса. Все это воспринималось как нарушение прав воспитанников, будто бы само собой разумевшихся и дарованных. Ответом на ужесточение порядков нередко становилось применение силы. Воспитанники прямо во время занятий, потушив свет, заблокировали преподавателя в классной комнате и всей толпой избили его: „Кулаки, тетради, пинки – все тут было в ходу“[238]. Это была настоящая расправа, которую мемуарист легкомысленно назвал „маленьким уроком“. Примечательно, что действительных виновных не нашлось, так как ввиду темноты разглядеть нападавших было затруднительно, а преподаватель, еле добежавший босиком к командиру Школы, стоял в своих претензиях особняком и впоследствии, не найдя должной поддержки, покинул это учебное заведение.

Данный инцидент являлся показательным. Он был тщательно организован в плане и самого избиения, и последующих действий. Заговорщики, благодаря тесной спайке воспитанников, вышли практически сухими из воды, потому что никто из них не подтверждал виновности своих товарищей. Ни один из воспитанников не был выписан в армию, не исключен из Школы, а само дело начальство поскорее стремилось замять.

Юнкера симпатизировали тем преподавателям, которые, с одной стороны, не посягали на их „свободы“, а с другой – рассказывали интересно, они ценили их ум и эрудицию. Так, преподаватель Закона Божьего Малов на случай проверочных наблюдений инспектора классов на доске записывал молитву, а сам рассказывал вещи совершенно к религии не относившиеся, а скорее, просвещавшие в разных сферах. Его истории увлекали и забавляли молодых ребят, позволяя им хоть чуточку расслабиться.

Юнкера имели обыкновение испытывать своих преподавателей. Если они подавали слабину, приставания продолжались с большим рвением, а крепость характера, выдержка и достоинство, с которыми преподаватель выносил шалость, наоборот, конфузили хулиганов и повышали его авторитет.

Преподаватель фортификации И. Д. Мюссард умел мастерски управлять коллективом своих учеников. Так, во время одной из шалостей воспитанники на доске изобразили карикатуру на его персону. Мюссард, четко понимая, на чем нужно играть, заявил воспитанникам о тех нормах, подлежащих исполнению по отношению к нему, гвардейскому офицеру. Воспитанники сами стремились впоследствии пополнить ряды гвардии. Обращаясь к внутренней традиции, он заверил, что доносить начальству он не собирается, но воспитанники своей выходкой нанесли ему личное оскорбление. Этот маневр получился на славу – ему удалось пристыдить воспитанников и получить извинения.

В-третьих, важным качеством становился профессионализм вкупе с бесконечным пониманием и добротой, которые очень ценились воспитанниками. На пример, преподаватель математики А. М. Петухов был очень приветлив и отличался тем, что подбирал интересный материал для лекции, снисходительно воспринимал нарушения и помогал слабым ученикам во время экзамена, а преподаватель истории И. П. Шульгин смог привить интерес к предмету так, что юнкера сами начинали дополнительно интересоваться материалом.

Профессионализм преподавателя заключался не только в знаниях по предмету, который он вел, но и в достижении педагогического мастерства и понимании души своих воспитанников.

Воспитанники многих кадетских корпусов вспоминали палочную дисциплину, грубое отношение персонала и розги, повсеместно применявшиеся корпусным начальством за различные проступки. В Гвардейской школе ввиду привилегированности учебного заведения и более старшего возрастного состава воспитанников самоуправства было значительно меньше, хотя воспитательный режим нарочито был суров. К телесным наказаниям прибегали лишь в исключительных случаях. Такие случаи были единичными и, как правило, совершались непублично[239]. Розги применялись к прислуге, замешанной в каких-то нарушениях по поручению подпрапорщиков и юнкеров. Такая мера должна была воззвать к совести воспитанников, которые зачастую втягивали прислугу в свои авантюры и шалости.

Первый период жизни Школы был установочным и сохранился в памяти выпускников как „золотое время“ кутежей и развлечений в духе молодечества и гусарского ухарства. Тем не менее в эти годы активно складывалась система дисциплинарного контроля, которая была необходима для обеспечения осуществления учебного процесса. Установка этих правил нередко основывалась на отмеченных несовершенствах подготовки, которые препятствовали эффективному обучению воспитанников.

Пока преподаватель рассказывал о маневрах, мысли юноши зачастую занимали приближающаяся встреча с родителями, товарищами, прекрасной дамой или отдых в городе, балы и театры. Поэтому для того чтобы воспитанники не отвлекались от учебы, родственникам и другим гостям было запрещено во время занятий приходить в Школу[240].

Впоследствии подпрапорщикам и юнкерам было вовсе запрещено покидать классы – даже „для исправления естественных нужд“, под которые они зачастую маскировали дела, к учебе или здоровью не относившиеся, – с дозволения преподавателя или дежурного офицера[241].

Старшинство баллов по поведению имело принципиальное значение для дальнейшего профессионального развития воспитанника и выпускника. В среде молодых людей стимулировалось соревнование и стремление быть лучше, чем другие. Для этого, даже следуя на занятия, воспитанники выстраивались не по ранжиру, а по старшинству.

Так сложилась своя система поощрений и наказаний. Среди поощрений были: похвала или благодарность в приказе и / или в присутствии товарищей, хорошая характеристика воспитанника, подаваемая в разные инстанции, предоставление отпусков для досуга, назначения во дворец, добавление баллов за поведение, присвоение звания фельдфебеля, унтер-офицера, награждение подарками и др.

Среди взысканий были: замечание или выговор наедине или в присутствии товарищей, лишение отпуска, назначение внеочередных нарядов, снижение баллов за поведение, арест и содержание на хлебе и воде, перевод в низший класс, разжалование, исключение.

Самой популярной и действенной дисциплинарной мерой для воспитанников, отличившихся слабой успеваемостью и недостаточным старанием, был строжайший выговор и лишение права на отпуск со двора впредь до исправления[242]. Для николаевцев, так любивших проводить свободное время в разных заведениях столицы, это ограничение становилось самым досадным промахом, поэтому лучше многих мер стимулировало к исправлению.

Одними из самых серьезных проступков воспитанников были дерзость и „непристойное поведение“ в отношении преподавателей или иных лиц. При этом дополнительным отягчающим фактором становилось нарушение субординации и неподчинение старшим. Так, ослушание даже фельдфебеля могло подвести под арест с занесением в штрафную книгу[243].

В Школе следили за общей динамикой поведения воспитанника и, если проступки совершались неоднократно и допускавший их воспитанник оказывал негативное влияние на товарищей, систематически втягивая их в свои шалости, то после ряда взысканий следовало отчисление из Гвардейской школы в армейский полк[244].

Некоторые запреты юнкера и подпрапорщики нарушали с особым увлечением. Несмотря на строгий запрет, многие из них имели пристрастие к курению[245]. Как правило, одной трубкой-чубуком пользовались несколько воспитанников, которые складывались в особые артели и поочередно хранили у себя курительные принадлежности. Один из юнкеров, выполнявший эту функцию назывался „хозяйкой“. В его обязанности входило хранение трубки от посторонних глаз в своем шкафчике, набивание ее табаком и стояние „на часах“ для предупреждения товарищей в случае опасности. В курительной артели состояли даже некурящие, которые уповали на то, что статус „хозяйки“ даст им возможность быть частью группы, занять в ней определенное место и снискать уважение старших товарищей.

Корпусное начальство, безусловно, знало о таких проделках, но часто относилось к этому спокойно. Так, иногда во время курения табачный дым попадал даже в квартиру первого командира Гвардейской школы – П. П. Годейна – и распространялся по его комнатам, что должно было сулить серьезные неприятности нарушителям. Пока П. П. Годейн безмолвствовал, решением проблемы занимался его юный сын, который прибегал со словами: „Да перестаньте, господа, курить, у отца гости, и вся квартира в табачном дыму“[246].

Для предупреждения товарищей при приближении начальства использовались специальные кодовые фразы. Так, в пору, когда в Школе учился М. Ю. Лермонтов, в 1832–1834 гг., такой фразой стало словосочетание „Николай Николаевич“[247]. С самим поэтом произошел забавный случай, когда командир Школы генерал-лейтенант барон К. А. Шлиппенбах обнаружил поэта и его товарища за весьма странным занятием: желая продемонстрировать, кто из них сильнее, молодые люди гнули шомполы из гусарских карабинов и вязали из них узлы, причем, данные шомполы находились на казенном счету. Командир тут же отреагировал на увиденное: „Ну не стыдно ли вам так ребячиться! Дети что ли вы, чтобы так шалить! Ступайте под арест“[248].

Несмотря на наличие серьезных профессиональных компетенций многие офицеры и преподаватели не отличались педагогическим тактом. Это приводило к тому, что они допускали излишнюю грубость или отстранялись от своих учеников. Так, эскадронный командир Гудим-Левкович позволял себе вспышки гнева, хотя мемуаристы все равно вспоминают его добрым словом: „…был безукоризненно честен, но справедлив, держал нас в руках, и мы его боялись“[249]. Командир Школы П. П. Годейн, наоборот, не проявлял должной строгости, так что юнкера проносили „контрабанду“ из ресторанов огромными мешками прямо под окнами его квартиры.

Вечерами юнкера музицировали – собирались вокруг рояля, играли и пели хором. Лермонтов же в такие моменты любил запевать совсем другую песню, чтобы сбить всех с такта и посмеяться. Поэту особенно нравилось переделывать романсы в произведения со словами нескромного содержания, а потом исполнять их вместе с товарищами. Все эти затеи нарушали целый ряд действующих правил, но ребята и не думали прекращать. Шутливое творчество Лермонтова и его однокашников сохранилось в рукописных журналах. Подобная литература существовала „подпольно“, поскольку воспитанникам Школы следовало читать только те произведения, которые дозволялись к прочтению или входили в круг учебной или военной литературы.

Кроме музыки и чтения воспитанники увлекались разными играми. Вечерами они играли в шашки, домино или в косточки. Чрезмерное увлечение играми, по мнению начальства, мешало подготовке к занятиям, поэтому приказом по Школе эти развлечения в 1835 г. были запрещены, а дежурным офицерам вменялось в обязанность строго следить за тем, чтобы данный запрет не нарушался[250]. Однако подпрапорщики и юнкера продолжали засиживаться по ночам – играли, пили вино, читали романы.

Излюбленным запрещенным увлечением воспитанников Гвардейской школы была карточная игра. Азарт и задор заставляли многих молодых людей даже набирать долги, причем размеры этих сумм подчас бывали столь значительными, что расплачиваться по ним приходилось даже после выпуска. По прошествии многих лет один из выпускников Школы вспоминал: „Бывало, когда ляжешь спать, из разных углов долго еще были слышны возгласы: „Плие, угол, атанде““[251].

Начальство пыталось бороться с этими развлечениями, в приказах ограничивая личное время строго 22 часами. Но воспитанники, рискуя получить взыскание, засиживались и дольше. Под покровом ночи из тайников доставались разная провизия, лакомства, булочки с наливкой или вином. Даже фельдфебель, как вспоминал С. М. Сухотин, позволял себе вечерние лакомства[252].

Для своих забав подпрапорщики и юнкера часто обращались к наемной прислуге. Лакеи, пользуясь возможностью отлучаться по разным поручениям офицеров, брали и иные „поручения“ от воспитанников: приносили алкогольные напитки (так называемую „малину“), пирожные и иную дефицитную продукцию.

Несмотря на то, что лакеям запрещалось выполнять подобные указания[253], многие из них все-таки соглашались аккомпанировать своим господам на свой страх и риск. Известны случаи, когда прислуга, которая отказывались выполнять „приказы“, противоречившие установленным начальством правилам, подвергалась избиению. О таких случаях сообщалось начальству, которое выносило решение посадить воспитанника под арест и держать его „на хлебе и воде“. За удар дежурного лакея можно было лишиться свободы даже на всю неделю[254]. Если избиение сопровождалось особой жестокостью, то наказание усиливалось. Так, например, после избиения лакея нагайкой юноша был отчислен из училища в армейский полк[255]. В училище крайне не поощрялись жестокость и самодурство.

Случались и мелкие шалости, проказы. Например, юнкера могли „подделать кровать“ своему товарищу для того, чтобы тот с грохотом провалился, когда ляжет спать. Но во всем стремились видеть меру: „Мы, – писал впоследствии бывший воспитанник Школы, – отделяли шалость, школьничество, шутку от предметов серьезных, когда затрагивалась честь, достоинство, звание или наносилось личное оскорбление“[256].

Юнкера использовали комнаты для слуг в помещении офицерских квартир в качестве хранилища вина и штатской одежды для переодевания. В ней они могли незаметно самовольно покинуть Школу. В последнем случае воспитанники вели себя как настоящие щеголи, но если при этом попадались, то получали строжайший выговор[257]. Однокашник М. Ю. Лермонтова – А. Ф. Тиран – вспоминал: „Службу мы знали и исполняли, были исправны, а вне службы не стесняли себя“[258].

Снабжение запрещенной продукцией было наиболее востребовано в банные дни[259]. С этим обыкновением пытались бороться: был издан специальный приказ по Школе, чтобы в банные дни разделить воспитанников – по средам юнкера, а по субботам подпрапорщики. После всех процедур возвращаться следовало всем вместе, а не поодиночке[260], чтобы воспитанники не задерживались в бане и после нее с „малиной“ и прочими угощениями.

Больше всего шалостей творилось во время сборов в лагере. Выход за пределы училища был для воспитанников настоящим глотком свободы, а сама дорога в лагерь зачастую начиналась с приключений.

Вопреки всем распоряжениям, юнкера нередко переодевались в штатскую одежду и ездили на отдельной повозке или отставали от колонны, засиживаясь в местных заведениях. В лагерях подпрапорщики и юнкера заводили знакомство с местными лавочниками, которые снабжали их разными съестными деликатесами и алкогольными напитками. Узнав об очередном происшествии, начальство гневалось и издавало приказы, запрещавшие подходить даже к продавцам булок, но воспитанники все равно умудрялись покупать желаемое[261].

В лагере одним из любимых развлечений становилась рыбалка. Воспитанники уходили из лагеря „ловить рыбу“ на другую сторону пруда, скрытую о начальства, брали с собой запрещенные припасы. Эти „рыболовные“ затеи, конечно, не могли остаться тайной и впоследствии разрешались лишь по особому дозволению и только на стороне пруда, располагавшейся в лагере, что вовсе лишало такую „рыбалку“ всякого задорного смысла.

В ходе сборов воспитанники Школы контактировали с представителями других военно-учебных заведений. Это общение не всегда происходило мирно. Желавшие „показать себя“ молодые люди нередко вступали в конфликты, приводящие к дракам. Эти перебранки легко доходили до серьезных потасовок, в которых мог быть нанесен значительный ущерб здоровью юношей. Поддаваясь азарту, воспитанники могли даже схватиться за оружие: известен случай, как один из подпрапорщиков нанес морскому кадету рану в ногу штыком[262].

Первые юнкера, взятые из полков и привыкшие к самостоятельной и разгульной жизни, принесли с собой этот образ жизни в Школу, тем самым распространили „закваску кутильного направления“[263]. Эта свобода заметно выделяла подпрапорщиков и юнкеров Гвардейской школы на фоне строгости дисциплины кадетских корпусов. Вольные годы под руководством П. П. Годейна назывались „старой школой“ и отразились в коллективном сознании воспитанников как поистине „золотое время“ пребывания в учебном заведении. С назначением барона К. А. Шлиппенбаха в 1831 г. и далее отмечается усиление дисциплины и строгости, но „закваска старой школы“ продолжала быть частью традиции, пусть и в более скромном виде. В годы А. Н. Сутгофа произошли перемены: развлечения стали более приличными, и безобразие стало редким явлением[264].

После преобразований, проведенных в 1838 г., дисциплинарный контроль в училище заметно усилился, ведь возраст воспитанников учебного заведения стал очень юным: в Школу пришли мальчишки, за которыми необходимо было тщательно следить, поэтому прежние позволения должны были остаться в прошлом.

Поддержанием дисциплины в Школе занимались специальные воспитательные комитеты. Они должны были оперативно реагировать на все дисциплинарные нарушения, поэтому периодичность заседаний стала стабильно ежемесячной. Они обсуждали успехи в учебном и воспитательном процессах, искали проблемы, определяли круг воспитанников, требовавших самого внимательного присмотра.

На заседаниях комитета командиры эскадрона и роты гвардейских подпрапорщиков ежемесячно предоставляли списки юнкеров и подпрапорщиков для обсуждения их дальнейшего поощрения и взыскания. За хорошее поведение воспитанникам полагалась прибавка в один балл по поведению. За дурные поступки и взыскания, наоборот, балл могли понизить. Примечательно, что динамика изменения балла по поведению в отчетах такова, что к снижению баллов прибегали значительно реже, чем к их повышению. При снижении баллов руководствовались тем, имели ли взыскания повторявшийся характер, учитывали характер свершившихся проступков. Единичные замечания зачастую не фиксировались или лишь частично отражались в штрафных журналах, поэтому до сведения вышестоящего начальства они доводились редко. При этом анализировалось поведение юнкеров и подпрапорщиков не только в училище, но и за его пределами[265].

Укреплению дисциплины способствовало изменение статуса преподавателя. В 1836 г. с изданием „Положения о службе по учебной части при военно-учебных заведениях сухопутного ведомства“ к числу преподавателей стали относиться инспекторы классов, их помощники, преподаватели наук, языков, искусств, репетиторы наук и языков, библиотекари, смотрители кабинетов и музеев, а также помощники учителей. Все они считались состоявшими на государственной службе. Инспектор классов, находившийся во главе учебного процесса, назначался начальником учебного заведения из людей, „известных своими правилами, имеющих основательные сведения в науках и достаточную опытность в деле воспитания“[266].

Преподаватели получали право вести занятия на основании предварительных испытаний и разделялись на три рода:

1) военные и гражданские чиновники, которые, состоя на службе при одном из военно-учебных заведений или в другом ведомстве, занимались преподаванием учебных предметов только в свободное время от основной деятельности;

2) преподаватели, „коих ученая или учебная действительная служба считается при других ведомствах“;

3) преподаватели, имевшие военные и гражданские чины и служившие по ведомству военно-учебных заведений[267].

Система оценивания поведения воспитанников состояла из пяти разделов: отличное (12), очень хорошее (10–12), хорошее (7–9), посредственное (4–6), дурное (1–3). Воспитанники, отмеченные отличным поведением, должны были отличаться безукоризненной нравственностью, благородным образом мыслей и любовью к учебе. По действующей системе оценивания утверждалось, что эти воспитанники снискали расположение и доверие начальства, а также приобрели уважение товарищей.

Характеристика „очень хорошего“ поведения соответствовала тем примерам поведения воспитанников, которые умели показать себя с положительной стороны, редко нарушали дисциплину и были замечены в постоянном усердии в исполнении своих обязанностей.

Воспитанники, отличавшиеся „хорошим“ поведением, характеризовались как ответственные и исполнительные ребята с хорошей успеваемостью. В совершении различных проступков они были замечены редко и нарушали дисциплину без злого умысла. При этом они должны были признать ошибочность своих действий, раскаяться и исправиться.

„Посредственные“ баллы ставились тем воспитанникам, которые нередко были замечены в совершении различных проступков, но совершали их под влиянием своих товарищей, легкомыслию и плохому домашнему воспитанию. Они, тем не менее, должны были выражать свое раскаяние и подавать надежду на исправление. Воспитанники этой группы нередко допускали грубое обращение с товарищами, ложь, нескорое повиновение начальству, в учебе ленились[268].

К группе воспитанников „дурного“ поведения относились юноши, которые неоднократно совершали различные, в том числе серьезные проступки, не показывая при этом должного раскаяния»[269]. К ним относились: дерзость или невыполнение приказаний начальников или учителей, клевета, кража, подстрекательство своих товарищей, неисправимая лень, ведущая к серьезному отставанию от своих одноклассников.

Балл по поведению в значительной степени определял положение учащихся в школьной иерархии. Высокий балл позволял получить должность унтер-офицера, вахмистра, ефрейтора, фельдфебеля[270]. Эти лица считались начальствующими по отношению к своим товарищам и должны были следить за дисциплиной и порядком, выполнять поручения офицеров и преподавателей.

Однако далеко не все юнкера и подпрапорщики справлялись с этой непростой задачей. Командовать своими товарищами, находившимися с ними в одном классе, было непросто, поскольку те зачастую выполняли приказы неохотно, позволяли себе пренебрежение и грубость в их адрес. В таких случаях им приходилось обращаться за помощью к дежурным офицерам или инспектору классов. Они в виде строгого выговора объясняли «грубияну», что подчинение младших старшим необходимо и является основой армейских порядков. Нарушителя сажали, как правило, под арест на трое суток, в некоторых случаях даже «на хлеб и воду».

Унтер-офицеры, как и прочие ребята, иногда позволяли себе различные шалости. Они участвовали в проделках вместе со своими товарищами или старательно не замечали того, что назревает у них в отделении. В случае обнаружения, например, во время обхода дежурным офицером каких-либо нарушений, такой унтер-офицер мог лишиться своей должности. Таким образом, во многих случаях перед унтер-офицерами стояла этическая дилемма: выдать своего товарища или рискнуть получить взыскание.

Анализ журналов Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров по части физического, нравственного и умственного образования воспитанников позволяет составить своего рода типовой портрет нарушителя дисциплины. Среди юнкеров и подпрапорщиков, допускавших нарушения правил внутреннего распорядка и занесенных в журнал, встречались юнкера всех четырех классов. Вот характерный пример такой записи: Каблуков Сергей, возраст 16 лет, 3 класс, балл по поведению «6» (посредственное поведение). Далее прилагалась краткая характеристика: «Очень резв и шаловлив, способностей весьма хороших, но ветрен, и потому не оказывает успехов в науках»[271].

Весьма показательную картину дает рассмотрение отраженных в журнале проступков за какой-то определенный период, например, за год. В журнале за 1859 г. отражен 41 проступок. Непосредственно по классам больше всего отличились учащиеся второго и третьего классов (73,2 %). Далее почти четверть (22 %) взысканий получили воспитанники первого класса и менее всего (4,9 %) из четвертого. Годом позже, в 1860 г., больше всего серьезных нарушений было замечено у второго класса, в третьем классе их количество уменьшилось, и сохранилась близкая пропорция проступков между первым и четвертым классами.

Приведенные данные по классам объясняются не только спецификой самих классов, но и теми неуставными отношениями и, соответственно, положением, которое занимал воспитанник каждого класса в негласной иерархии воспитанников.

Самые младшие в большинстве своем стремились быстрее усвоить уставные и неуставные нормы и прилагали усилия, чтобы не получать серьезных взысканий. К третьему классу они начинали вести себя смелее, приобрели старшинство над младшими и, поэтому могли себе больше позволить различных вольностей и шалостей, а ко второму – свободней вели себя и с преподавателями. Юнкера первого класса задумывались о выпуске, ведь балл по поведению в значительной степени определял их служебную карьеру, поэтому многие из них вели себя спокойнее или же, приобретя немалый опыт, хитрили умеючи – с намерением «не попадаться».

По взысканиям заметно, что зачастую в одном и том же проступке участвовали юнкера одного класса. Данный факт свидетельствует о сплочении и товариществе не только в делах пристойных, но и дурных. В иных случаях в одном и том же нарушении могли быть уличены юнкера разных курсов. Так, старшеклассники часто брали с собой новичков для того, чтобы они им «служили» – помогали в осуществлении шалостей и следили за приближением дежурных офицеров, чтобы вовремя предупредить об «угрозе».

Примечательно, что даже юнкера, имевшие высокий балл по поведению, были замечены в совершении различных проступков. Например, в 1847 г. примерно каждый десятый воспитанник, подвергавшийся взысканиям за серьезные проступки, по поведению был «весьма хорошим». Около половины всех юнкеров и подпрапорщиков числились по баллам в «хорошем поведении»[272]. За проступки отметка по поведению снижалась на один балл, причем в 1840-е гг. балл снижали часто, а в 1850-е – реже, лишь в особых случаях, например, за дерзость в отношении офицеров и преподавателей, выражавшую общее пренебрежение к старшинству.

Среди других нарушений в училище распространены были курение, драки, нецензурная брань, приставание к новичкам, попытки уйти со двора без билета или без сопровождения и др. Взыскания за подобное поведение налагались сообразно поступку: арест до 7 дней (чаще всего от одного до трех). В особых случаях арест сопровождался содержанием «на хлебе и воде» и оставлением юнкера без отпуска.

Понять, насколько меры в отношении нарушителей были действенными, можно, исходя из того, повторялись ли вновь данные проступки. Замечено, что многие из них совершали проступки вновь, не страшась наказания. Некоторые воспитанники несколько раз заносились в журнал за серьезные – иногда даже за одни и те же – нарушения, встречались среди них и второгодники. Несмотря на наличие лиц, допускавших нарушения систематически, все же случаев, когда юнкера исправлялись, было достаточно. Так, например, в соответствии с повторяющимися записями уже в следующем после совершения проступка месяце «за постоянно хорошее поведение и добрую нравственность»[273] несколько молодых людей получали прибавку в один балл по поведению. Если сравнить число прибавленных и штрафных баллов, то выясняется, что прибавки делались намного чаще и щедрее. Школа следила за динамикой обучения и воспитания, особенно стараясь поощрять тех, кто проявлял намерение исправиться. Те воспитанники, которые за последнее полугодие «значительно против прежнего повысились в классах», то есть исправились, стали лучше заниматься, обычно удостаивались особой благодарности. Правда, были и другие, которые начинали лениться и легкомысленно относились к обучению. Сама система воспитательного контроля была основана скорее на поощрении и развитии лучших качеств воспитанников, чем на стремлении наказать.

По существовавшему в Школе кодексу поведения ложь являлась отягчающим обстоятельством при совершении различных проступков, и наоборот, – юнкер или подпрапорщик, добровольно сознававшийся в своих проступках, мог рассчитывать на меньшее взыскание. Те, кто попадался на обмане, заносились в специальную «книгу лжи»[274]. Они оказывались в этом позорном списке по разным обстоятельствам. Например, желая получить увольнение, юнкера подделывали письма, подписанные якобы от имени своих родственников; обманывали начальство в том, что исправили неудовлетворительные оценки или переправляли свои баллы в аттестационных тетрадях.

Чтобы воспитанники учились не только на своих ошибках, все взыскания старались объявлять публично. Суть взыскания прописывалась в приказе по Школе с подробным разъяснением характера проступка и нарушенных им требований службы.

Свою воспитательную миссию в Школе руководители оформляли следующей формулой: «Начальники принимали меры к поощрению и исправлению воспитанников добросовестно, без всякой понаровки, а взыскания по мере вины без лишней строгости»[275].

В 1860-е гг. в ходе укрепления централизации управления учебными заведениями вопросы дисциплинарного устройства училища все чаще становились предметом обсуждения на заседаниях педагогического комитета. В 1864 г. для юнкеров была разработана специальная инструкция, в которой содержались сведения, необходимые для понимания порядков, действовавших в учебном заведении. Согласно инструкции юнкера должны были как в заведении, так и вне его вести себя скромно и вежливо, соблюдая во всем «благопристойность и приличие».

В связи с реорганизацией учебного заведения, условия регламентации внутренней жизни училища должны были ориентироваться на общие принципы управления армией. Поэтому ключевым направлением в достижении этой задачи стало развитие воинской дисциплины[276].

С помощью крепкой дисциплины юнкера должны были стать частью единого организма, способного действовать сплоченно и эффективно под единым началом командира. В связи с этим дисциплину не случайно называли «душой» армии. Считалось, что неорганизованное войско, словно живой организм, лишившись «души», неизбежно умрет и станет разлагаться, а его элементы превратятся в беспорядочную толпу, не только негодную для военных целей, но и вредную. При этом дисциплина, ограничивающаяся лишь внешними проявлениями уважения к старшим и формальным послушанием начальникам, считалась недостаточно подходящей для службы. Ставилась необходимость привить глубокое понимание дисциплины, побуждавшее соблюдать ее не только формально, но и по существу.

Дисциплину необходимо было поддерживать на основе развитого чувства долга, в первую очередь служебного, а не только страха наказания за проступки. Обо всем, выходившем из ряда маловажных отступлений от принятого порядка, сменный офицер должен был докладывать своему командиру эскадрона или сотни, а этот последний, в случае надобности, – начальнику училища[277].

На преподавателей также возлагались обязанности по поддержанию дисциплины и по воспитанию юнкеров. Младшим (сменным) офицерам предписывалось: «О всяком проступке, выходящем из ряда маловажных отступлений от повседневного порядка, сменный офицер должен ‹…› доложить своему командиру эскадрона или сотни, а этот последний, в случае надобности, – начальнику училища»[278].

В целях дисциплинарного контроля, как и прежде, велась отчетная документация – штрафные журналы. В них ротные, эскадронные, сотенные командиры вносили проступки своих воспитанников, за которые полагались дисциплинарные взыскания[279]. Внесению проступков в журнал придавалось широкое воспитательное значение. Предполагалось, что широкая огласка будет иметь и превентивную меру, поскольку будет способствовать формированию ответственности у воспитанников и препятствовать появлению рецидива. При этом офицерам надлежало остерегаться слишком частого и, в особенности, неразборчивого наложения дисциплинарных взысканий[280]. В этом случае такая мера переставала бы быть действенной, а приводила бы скорее к озлоблению, чем способствовала бы исправлению нарушителя.

По мере надобности, но не менее одного раза в два месяца созывались дисциплинарные комитеты, на которых рассматривались наиболее серьезные проступки юнкеров, решались вопросы о переводе юнкеров из разряда в разряд.

В соответствии с поведением юнкера рассортировывались по трем разрядам. К первому разряду относились юнкера, имевшие 10–12 баллов, ко второму – 7–9, а к третьему – 4–6. При поступлении все юнкера зачислялись на второй (средний) разряд, затем в зависимости от соблюдения дисциплины и поведения переводились на основе решения педагогического комитета и приказа начальника училища в первый (высший) или третий (низший) разряд или оставались во втором. При понижении балла до трех, по постановлению дисциплинарного комитета, принималось решение об исключении из училища за «неисправимо дурное поведение»[281].

Основной массой проступков (около 80 %) были уклонение от принятых порядков службы, несоблюдение формы одежды и правил воинского приветствия. Мотивы этих поступков зачастую были связаны с адаптацией воспитанников к новой среде и новым правилам, а также недостаточным знакомством с условиями военной службы. О проступках юнкеров в 1866 г. в рапорте, составленном на основе результатов инспекторского смотра, сообщалось: «Между проступками нет случаев, выходящих за пределы из ряда обыкновенных шалостей. Невежливость, выходки против воспитателей и преподавателей и даже грубость в обращении с прислугой составляют весьма редкое исключение»[282].

В связи с большим вниманием, уделяемым дисциплинарным вопросам, чем прежде, число проступков в отчетности 1860-х гг. заметно возросло, хотя это обстоятельство не означало ослабления дисциплины в корпусе. Напротив, арифметическое число проступков увеличилось лишь по причине более детального ведения воспитательной отчетности и более скрупулезной фиксации замечаний, часть которых ранее давались в устной форме, и не заносились в документ.

В качестве наглядного примера представляется небезынтересным проанализировать журналы за 1867 г. В общей сложности за весь год было произведено 977 взысканий. Эти взыскания распределялись следующим образом: выговоры (131), наряды вне очереди на службу (222), лишения права на отпуск (495), аресты (113), переводы из высшего в низший разряд по поведению (15), лишение звания эстандарт-юнкера (1)[283].

В рассмотренном выше году были замечены следующие проступки: нарушение порядка (336), невнимание в учении и малые успехи по фронту (224), неисправность по службе (212), несвоевременная явка из отпуска (82), неопрятность в одежде и небрежность в обращении с казенными вещами (44), расточительность и долги (38), непонимание служебных отношений (32), грубое отношение с товарищами (9).

В качестве наиболее распространенной формальной санкции, налагаемой за плохую успеваемость, использовалось лишение отпусков. Число таких случаев составляло от 2 до 5 десятков в месяц. При этом замечено, что подобных нарушений было осуществлено больше всего в сентябре (44), октябре (59) и ноябре (53)[284]. К декабрю юнкера потихоньку осваивались и вовсю планировали рождественские встречи со своими близкими, поэтому к декабрю число проступков заметно снизилось (29)[285].

Соотношение проступков в разное время года было неодинаковым и имело тенденцию к уменьшению к концу учебного года. Так, в конце года (в мае) относительное число проступков было значительно меньше, чем осенью, ввиду того, что воспитанникам необходимо было, что называется, «войти в колею», то есть разобраться во всех требованиях, приспособиться ко всем порядкам, отбросить прежние привычки. К тому же увеличение количества проступков в начале года объяснялось приходом новых лиц. Уменьшение частоты проступков к концу года, скорее всего, свидетельствовало об успехах воспитательных мер, которые проводились в ходе учебного года, так как пример взысканий, наложенных на вновь поступивших или их товарищей в начале курса, часто был достаточным, чтобы отвратить воспитанников от новых нарушений. К тому же в конце года в училище составлялись годовые аттестационные списки, поэтому воспитанники желали иметь наиболее высокие баллы в этих документах.

В ходе многочисленных заседаний педагогического и дисциплинарного комитетов неоднократно обсуждался вопрос, как лучше всего заставить юнкеров учиться, и какие средства воздействия для этого необходимо было использовать. Было установлено, что в этом направлении было эффективно оставление воспитанников без отпусков в совокупности с усилением административного контроля в учебе. Юнкера, отличившиеся слабой успеваемостью, должны были оставаться в третьем разряде по поведению вплоть до исправления отметок и поведения. К 1868 г. число воспитанников третьего разряда значительно увеличилось, а среди юнкеров, произведенных в третий разряд, на заседании комитета было уже более трех десятков, в то время как юнкеров первого разряда можно было пересчитать по пальцам.

В том же году комитет разработал некоторые правила, которые должны были заставить юнкеров относиться к обучению серьезнее. Юнкер, в течение месяца получивший один неудовлетворительный балл по какому-нибудь предметному отделу, все еще продолжал пользоваться в течение этого месяца правом на отпуск того разряда, в котором находился. Если у него набиралось два и более неудовлетворительных балла, то он лишался права на отпуск до тех пор, пока у него оставался только один неудовлетворительный балл, причем он мог пересдать его только один раз. Во второй раз он должен был получить не менее 8 баллов. Все поощрения, в том числе прибавки баллов, запрещались, если юнкер в течение месяца получил неудовлетворительный балл и не исправил его ко дню заседания дисциплинарного комитета[286].

Деятельность дисциплинарного комитета включала множество задач. Нередким явлением в среде юнкеров были драки, исход которых становился не раз предметом обсуждения на заседании дисциплинарного комитета. За такое нарушение дисциплинарный комитет мог вынести постановление о переводе на службу в войска, хотя нередко личное заступничество начальника училища или иного влиятельного лица приводило к тому, что строгое взыскание заменялось более мягкими санкциями – перевод в третий разряд по поведению и арест[287].

Безусловно, на поведение воспитанников оказывала значительное влияние та среда, в которой они находились, поэтому начальство стремилось следить за поведением всех обитателей этого микромира. В этом отношении усиливалась борьба с распространенными пороками, которым предавались нижние чины, в первую очередь с пьянством и разгулом, вплоть до предания их военному суду[288].

Одними из наиболее строгих санкций, действовавших в училище, являлся запрет продолжать образование, в том числе в других учебных заведениях. Эти сведения отправлялись по всем учебным заведениям с целью не допустить прием вольнодумцев. Помимо воспитанников учебных заведений в неблагонадежности были замечены и преподаватели. Информация о них также рассылалась во все учебные заведения. В 1874 г. циркуляром по военно-учебным заведениям предписывалось обо всех случаях, «выходящих сколько-нибудь из ряда обыкновенных», доносить управлению немедленно[289]. Государство стремилось ограничить умы своих воспитанников от тех идей, распространение которых считалось вредным и разрушительным для армии, государства и для общества в целом.

Наиболее серьезные нарушения разбирались комиссией военного суда. Одна из них была учреждена 25 августа 1865 г. по случаю неправомерных действий юнкера А. Цурикова, оказавшегося на суде «за оскорбление начальника бранью и поднятие на него руки». Помощник инспектора классов Кругликов сказал раздосадованному неудачей на экзамене юнкеру: «Возьмите тройку и поезжайте домой!» – тем самым спровоцировав взрыв эмоций, с которым огорченный Цуриков не смог справится. Он бросил мелом в грудь инспектору классов, при этом сопровождая этот выпад бранными словами. Цуриков был отчислен и разжалован в рядовые в армию, а не вполне педагогичный поступок помощника инспектора классов обсуждался и подвергался критике уже со стороны профессионального сообщества в лице педагогического комитета[290]. В следующем 1866–1867 учебном году помощником инспектора классов на его место был назначен штабс-капитан В. Г. фон Бооль. По данным за 1869–1870 г. в армию за проступки были исключены три человека[291].

Данный инцидент очень показателен для понимания системы военного образования и воспитания 1860-х гг. С одной стороны, происходили значительные перестановки, в ходе которых проявлялось стремление Главного управления и училищного начальства установить крепкую дисциплину в этом учебном заведении. Все эти меры должны были четче упорядочить и регламентировать взаимоотношения преподавателя и ученика, привить воспитанникам прочные представления о субординации и обязанностях службы. С другой стороны, реакция помощника инспектора классов показывает, что далеко не все сотрудники готовы были перестроиться и не стремились приводить свою работу в соответствие с новыми педагогическими требованиями, не успевали адаптироваться к происходившим изменениям, а также не учитывали, что и на состоянии воспитанников перемены отражались не так гладко. Очевидно, что профессиональные компетенции инспектора классов должны были продемонстрировать большую гибкость и тактичность.

Приемы воспитания, основанные только на применении силы, осуждались как поверхностные. Для наилучшего укоренения правил дисциплины наиболее действенными признавались способы, основанные на изучении характера и личных качеств каждого воспитанника[292].

При наложении взысканий офицеры не стремились реализовать исключительно карательную функцию, а должны были показать реакцию учебного заведения на нарушение какого-либо установленного правила. Применение этих мер должно было иметь превентивный характер. Взыскания должны были препятствовать появлению таких нарушений в дальнейшем, побуждая юнкеров заниматься и стараться лучше. Последнее хорошо заметно в регулировании отпусков, среди которых самым долгожданным были каникулы на Рождество.

По общему правилу для всех военных училищ, в том числе Николаевского, главный начальник военно-учебных заведений приказывал при увольнении юнкеров на рождественские праздники в загородный отдаленный отпуск увольнять на три дня раньше тех ребят, которые успешно сдали все свои репетиции в срок. При этом в качестве воспитательной меры представлялось возможным сократить отпуск тем юнкерам, которые отличились неудовлетворительными отметками и поведением в течение декабря. Для нарушителей отдых мог быть даже сокращен на 1–3 дня в зависимости от того, какие проступки они совершали накануне праздников. Лица, отличавшиеся слабыми результатами, могли потерять целых три праздничных дня[293].

Различные меры дисциплинарных взысканий отразились в стихотворных воспоминаниях юнкеров:

Развитие военной педагогики стимулировало появление новых подходов в восприятии проступков воспитанников военно-учебных заведений, а дисциплинарные взыскания проходили модернизацию. Так, например, в 1914 г. на заседаниях дисциплинарного комитета шло активное обсуждение предписания ГУВУЗ, состоящего в запрете применять к юнкерам дисциплинарное взыскание в виде постановки под шашку или винтовку. В среде воспитанников применение этого взыскания называлось «сушить шашку» в случае наказания «зверя» или «идти на охоту», если наказывали «благородного корнета»[295]. Педагоги считали, что подобная мера взыскания пробуждала в юнкерах озлобление по отношению к оружию, которое они должны были любить, и являлась по отношению к ним унизительной.

Это взыскание стало активно применяться в 1910 г. по ходатайству начальника училища Е. К. Миллера ввиду неэффективности других средств наказания. Он руководствовался тем, что оставление без отпуска за маловажные проступки являлось слишком жестким взысканием, так как оно лишало юнкера необходимого для него отдыха после усиленных занятий в стенах училища, влияло на продуктивность его занятий и состояние здоровья. Арест в качестве средства немедленного воздействия за проступок применить зачастую было невозможно из-за недостатка карцеров на всех нарушителей. Этот просчет приводил к тому, что это взыскание приходилось иногда накладывать даже спустя месяц после совершения проступка, когда юнкер уже даже успевал забыть о причине своего ареста. Таким образом, эти меры не достигали своей исправительной цели, а наоборот, зачастую лишь озлобляли юнкеров, так как те могли даже не понимать, за что их посадили в карцер. Именно при отсутствии иной возможности наказывать за маловажные проступки стало применяться стояние под шашкой. По мнению членов комитета, более унизительным наказанием являлся арест, так как представлял собой лишение человека свободы[296].

В действительности сфера дисциплинарных взаимоотношений не всегда регулировалась формально. Одной из таких традиций являлись «похоронные обряды». «Хоронили» офицеров, преподавателей, сжигали учебники и конспекты.

Одной из самых известных церемоний были «похороны» инспектора классов. У этой традиции был свой детально разработанный ритуал: юнкера передавали друг другу «новость» о якобы полученной из Женевы телеграмме, извещавшей об ухудшении здоровья инспектора. По мере успешного прохождения экзаменов его «состояние» становилось все хуже и хуже. После окончания экзаменов следовал «летальный исход», и проводились «похороны» с использованием разнообразных реквизитов, переодеванием в костюмы и организацией бутафорской похоронной процессии. Судя по сохранившимся описаниям, такого рода «похороны» были очень пышными и шумными, они не могли остаться без внимания со стороны начальства. Следовательно, для осуществления традиции юнкера должны были заручиться поддержкой офицеров или хотя бы невмешательством с их стороны. Поэтому «похоронные обряды» устраивали в дни дежурства «добрых офицеров», которые делали вид, что не замечают творившихся нарушений. Бывали и такие случаи, когда дежурный офицер, обнаружив «похоронную» процессию, командовал: «Продолжайте!»[297].

Преподаватели сами иногда участвовали в подобных забавах. К тому же некоторые из них воспринимали такие действа как неотъемлемую часть традиций данного учебного заведения. Офицеры, не являвшиеся выпускниками-николаевцами, могли относиться к этим обрядам негативно, но такое случалось нечасто[298]. Примечательно, что даже инспектор классов, которого «хоронили», знал об этой традиции, но делал вид, что ничего не замечает. Например, генерал А. П. Цирг, прослуживший в училище два десятка лет инспектором классов, очень интересовался ритуалом в отношении себя и «как будто даже был доволен, когда узнавал, что его в должное время, с установленной традицией помпой похоронили»[299].

Конечно, не все воспитанники были нарушителями. Юнкера, добросовестно соблюдавшие все требования учебного заведения, могли рассчитывать на снисхождение начальства в разных случаях, например, при возникновении финансовых затруднений. Показателен случай, когда юнкер М. П. Транквилевский, будучи сиротой, со смертью своего дяди лишился единственного источника дохода, позволявшего ему оплачивать свое обучение в училище. Невозможность осуществления платежей поставила его в затруднительное положение. Он получил поддержку начальника училища, который лично составил ходатайство об отсрочке взносов до вступления юнкера в наследство[300]. Заступничество начальника обуславливалось тем, что юнкер состоял на хорошем счету – имел отличное поведение и хорошие отметки как по предметам, так и по строевым занятиям, а также был удостоен производства в портупей-юнкера. Все это позволило ему впоследствии окончить учебу и продолжить службу в 13-м уланском Владимирском полку. Начальство стремилось помогать своим лучшим питомцам, поощряя исполнительность и аккуратность по службе.

Ускоренные выпуски в годы войны способствовали притоку гимназистов, не имевших за спиной образования и выучки кадетских корпусов. При необходимости форсировать учебную программу все меньше учебного времени оставалось на воспитание. Педагогические комитеты регулярно обсуждали проступки юнкеров, число которых вследствие нарушения привычной системы подготовки возросло. Так, например, на пятый ускоренный курс поступило 267 юнкеров. Из них закончили курс только 250, а остальные были отчислены[301].

В 1917 г. произошло закономерное падение учебной дисциплины. Журналы дисциплинарного комитета 1917 г. отражают последние попытки педагогов восстановить ломавшуюся на их глазах систему военного образования и воспитания. Примечательно, что при принятии своих решений педагоги считались с неким «юнкерским комитетом», выражавшим мнение данного сообщества о том, насколько поведение юнкера соответствует общепринятым в данной среде правилам[302]. Слабость административного ресурса восполнялась неуставной традицией, выражавшей мнение: «Товарищами признан нетерпимым»[303]. Часть юнкеров покинули учебное заведение после Февральской революции, хотя все еще формально продолжали числиться в учебном заведении, другие же на фоне общей дезорганизации вооруженных сил позволяли себе самовольно отлучаться, пропускать лекции и репетиции. В училище стали нередки случаи воровства, хамства и неподобающего поведения в адрес преподавателей. К началу октября 1917 г. члены дисциплинарного комитета почти опустили руки: «…если мы не примем решительных мер, я боюсь, что в дальнейшем уже никакими мерами не удастся наладить постановку учебного дела и развал юнкеров пойдет быстрыми шагами»[304]. Все это стало проявлением системного кризиса, который охватил армию и государство. Справиться своими силами с этой стихией оказалось невозможно.

Школа гвардейских подпрапорщиков учреждалась с целью изменить моральный облик будущих офицеров гвардии путем прививания молодым дворянам ясных представлений о воинской дисциплине. Эти представления, как и степень строгости при наложении взысканий, менялись на протяжении всего времени существования учебного заведения.

Начальный этап истории Школы характеризовался слабой учебной и корпусной дисциплиной. Многие воспитанники вели разгульный образ жизни, допускали различные нарушения внутреннего распорядка, зачастую при попустительстве начальства. Все это выделяло Школу на фоне прочих заведений, отличавшихся более строгими порядками.

С преобразованием учебного заведения, поведению воспитанников стало уделяться все большее внимание. При участии воспитательных комитетов жизнь юношей в училище все более регламентировалась, отношение к проступкам персонала стало более бдительным.

В 1860-е гг. дисциплинарные правила регламентировались рядом специально созданных инструкций. Стремление приблизить жизнь юнкеров военных училищ к действительным военным порядкам и общее повышение требований, которые предъявлялись как к самим юнкерам, так и к офицерам училища, способствовали более детальному контролю поведения и в стенах училища, и за его пределами. Ввиду централизации управления военно-учебными заведениями в этом процессе активно участвовало ГУВУЗ. Опыт войн и социальных потрясений начала XX в. обусловил необходимость плотнее заняться вопросами военного воспитания, в том числе проблемой укрепления дисциплины, которой придавалось решающее значение. В этом направлении активно работали дисциплинарные комитеты, действовавшие в училище.

Формирование необходимых представлений о воинской дисциплине проводилось разными средствами, которые должны были развивать необходимые личные и боевые качества будущих офицеров. Для этого использовалась особая система поощрений и наказаний, отличавшихся разной степенью эффективности. Однако общая тенденция снижения числа проступков к концу учебного года свидетельствовала об относительной успешности проводимых мер со стороны преподавательского состава.