Изменения учебного процесса, происходившие во второй половине XIX в., стимулировали дальнейший поиск средств и методов, направленных на повышение эффективности действующей модели подготовки военных специалистов в Николаевском училище. Одной из основных проблем, проявлявшихся в различных военно-учебных заведениях, был систематический отрыв теоретических знаний воспитанников от действительной службы, поэтому в сфере военного образования было выбрано направление по обеспечению выполнения современных требований и задач.

Военный министр генерал-адъютант А. Н. Куропаткин в 1899 г. четко определил, что в программах учебных предметов должны находиться именно те сведения, которые имеют «применение в быту военном». Он заявил о необходимости расширения самообразования воспитанников военно-учебных заведений, то есть получении знаний не догматически – со слов преподавателя или из учебников, – а путем получения самостоятельного опыта[129]. Он даже высказывал мысль о том, чтобы лица, поступавшие в военные и юнкерские училища, в обязательном порядке получали опыт в войсках, как нижние чины[130].

Во время одной из встреч с С. Ю. Витте Куропаткин настаивал на необходимости увеличения содержания офицеров и повышения престижа военной профессии. Он заявил, что военная служба для многих молодых людей потеряла прежнее романтическое обаяние[131]. Военный министр отметил, что многие военные училища испытывали некомплект, а офицеры были обставлены нищенски и имели массу долгов. Менялось финансовое положение дворянства, размывался социальный состав офицерского корпуса. Позиция администрации Николаевского кавалерийского училища по этому вопросу сводилась к критике «всесословности», которая развивала, по их мнению, «меркантильное направление» взамен бескорыстной любви к своему делу.

В 1897 г. генерал-инспектором кавалерии великим князем Николаем Николаевичем-младшим были критически исследованы все стороны постановки учебного процесса в кавалерийских учебных заведениях и, в особенности, в Николаевском кавалерийском училище. Он обратил внимание на весьма слабую подготовку молодых офицеров и заявил, что молодые люди, выпускаемые из Николаевского кавалерийского училища, сами не знакомы со многим из того, что они должны были объяснять в полках нижним чинам. Он заметил, что при хорошей военно-научной подготовке выпускников практическая работа сильно отставала, особенно то, что необходимо кавалеристу, – верховая езда. Нехватка практики езды, слабое знание ковки, фехтования, отчасти вольтижирования и, в особенности, правил выездки, несмотря на все усилия училища, выпускникам были известны мало. Он указал на необходимость соответствия строевого обучения в заведении к требованиям современного обучения в коннице. Все это сводилось к одной цели – «поднять упавшее у нас конное дело»[132].

Начальнику Николаевского кавалерийского училища, которым в тот момент был талантливый генерал от кавалерии П. А. Плеве, известному своей принципиальностью и скрупулезностью, было поручено составить рапорт о причинах неудовлетворительной подготовки выпускников с предложением мер по улучшению сложившегося положения. П. А. Плеве составил рапорт, в котором честно и без прикрас изложил основные недостатки, которые были замечены им в своей работе, и выступил с рядом полезных инициатив по улучшению кавалерийского образования.

По мнению Плеве, главная причина неудовлетворительного состояния кавалерийского дела заключалась в недостаточном обеспечении училища конским составом. Слабость в технике верховой езды своих юнкеров он объяснял нехваткой практики, которая возникала вследствие недостаточного числа часов, заложенных на развитие этого умения в действующей программе. Занятия верховой ездой проводились не в том объеме, какой был необходим для успешной подготовки выпускников.

Другим серьезным недостатком действовавшей системы организации учебного процесса стало то, что училище не имело своих строевых офицеров, а получало офицеров разных полков, командированных на короткий срок (как правило, до 6 лет). Они не представляли сплоченной корпорации, в которой могло бы вырабатываться единое направление в деле обучения и воспитания юнкеров. Офицер осваивался, и затем, когда он уже становился опытным инструктором и вполне сживался с училищем, его откомандировывали и заменяли новым человеком. При пересчете на количество воспитанников в эскадроне и, особенно, в сотне обнаруживалась нехватка строевых офицеров, число которых для более эффективной работы и выполнения ими своих функций должно было быть увеличено. Наблюдались и проблемы с вольнонаемными конюхами, которые зачастую не стремились справиться на должном уровне с возлагаемыми на них задачами, что приводило к ухудшению здоровья лошадей, потере их боевых качеств и способствовало в перспективе расширению расходов на их обслуживание, лечение и обновление[133].

Также Плеве критиковал чрезмерную унификацию учебных программ, принятых в военных училищах различной специализации, так как служба в кавалерии существенно отличалась от службы в пехоте[134]. Требования военного времени наделяли офицера кавалерии особой функцией – ему надлежало быть подготовленным не только для выполнения своей задачи в строю, но и к весьма важной роли искусного разведчика и ординарца. Рассуждения о модернизации кавалерийских сил способствовали обновлению нормативной базы – в начале XX в. активизировалась разработка обновленных инструкций и программ, учитывавших специфику требований в кавалерии.

Согласно действующей инструкции, лекций в младшем классе было назначено 22 часа (в старшем 24 часа), а для строевых занятий в обоих классах – по 18 часов в неделю. При этом в течение 18 часов, предназначенных для строевых занятий, от юнкеров требовалось изучить 19 разных отраслей строевого образования. Таким образом, перегруженность учебной программы препятствовала достижению достаточного мастерства в каждом изучаемом отделе[135]. Стремясь следовать инструкциям, преподаватели, тем не менее, предпринимали попытки следовать программе. Это приводило к тому, что при чтении лекций и в ходе репетиций проявлялась крайняя спешность, без которой пройти тот объем программы, который был утвержден, было бы затруднительно. Объем материала всего учебного курса в действительности не соответствовал назначенному времени и не мог быть освоен с достаточной основательностью, тем более что многие воспитанники прилежанием не отличались.

В связи с неоправданно раздутым теоретическим отделом программы и плотным распорядком дня, условия для систематической отработки текущих тем по всем предметам были не вполне подходящие. Это обстоятельство порождало стремление юнкеров готовиться к репетициям в последний момент, то есть накануне сдачи соответствующего предмета. При таком подходе юнкера не изучали предмет основательно, а лишь прочитывали отдельные части дисциплины. Наскоро схваченные сведения имели свойство быстро забываться. При этом этих знаний в отдельных случаях было не достаточно для получения удовлетворительной отметки, что приводило к тому, что у юнкеров копились «хвосты». Плеве призывал преподавателей отнестись с большей строгостью к ответам своих учеников и спрашивать их в ходе репетиции не только по конкретной теме, назначенной для проверки, но и по всему предыдущему материалу по этому предмету с начала года.

Мнение Плеве о неудовлетворительном отношении юнкеров к несданным репетициям совпадало с позицией Главного начальника военно-учебных заведений, который, рассмотрев списки с экзаменационными баллами, охарактеризовал отношение юнкеров к своим неудачам как «равнодушное»[136]. При этом юнкера сотни, со слов преподавателей, в целом отличались большим старанием в учебе, чем эскадрон. Это происходило во многом благодаря тому, что они осознавали, что их обучение и содержание в материальном отношении для их родителей было более обременительным, чем для юнкеров эскадрона.

В качестве предложения по устранению замеченных недостатков учебного процесса П. А. Плеве представил ряд корректив по развитию учебной программы. Он считал, что курс тактики необходимо было усилить путем расширением ряда отделов кавалерии в связи с развитием практических занятий, в частности, решением задач на планах и в поле. Изучение истории только двух войн – Северной и Отечественной – было недостаточно, так как военное дело шагнуло далеко вперед. В программе фортификации и артиллерии следовало сократить отделы долговременной фортификации, осадной и кратковременной артиллерии, как не имевшие практического значения для кавалерийских юнкеров, зато к курсу военной географии необходимо было прибавить географию пограничных районов России и сопредельных государств, по крайней мере, западного пространства России и восточных областей Германии и Австро-Венгрии, что впоследствии было осуществлено лишь с началом мировой войны[137].

Общеобразовательные предметы не следовало изучать обособленно от специальных, так как они должны были обеспечить базовый инструментарий для дальнейшего освоения военных дисциплин. Программу химии, по мнению Плеве, необходимо было адаптировать для лучшего понимания военной гигиены и иппологии, а прежде чем преподавать историю литературы – научить учеников обыкновенной грамоте. Для будущей службы юнкерам важно было научиться писать корректно письменные донесения и уметь делать точные словесные доклады, влиявшие в дальнейшем на важные решения начальства. Для этого наиболее полезными бы были именно практические занятия, призванные научить юнкеров правильно излагать свои мысли. Слова Плеве подтверждают размышления другого начальника училища – М. К. Марченко, – сообщавшего в Главное управление, что юнкера особенно слабы в математике и в русском правописании[138].

Таким образом, предложения по коррекции учебной программы сводились к уменьшению числа лекций (не больше 18 в младшем классе, а в старшем классе – 20), так как только при этом у юнкеров осталось бы достаточно времени для основательного ведения строевых занятий, для которых требовалось увеличение числа и качества лошадей. Эти предложения Плеве не были в полной мере поддержаны начальством, однако они учитывались при разработке новых программ и в ходе училищных преобразований. Условия содержания лошадей были улучшены. Научно-техническое развитие военной техники в начале нового столетия привело к тому, что в 1900 г. была принята новая программа по тактике взамен старой, утвержденной в 1883 г.[139]

В своем рапорте Плеве обозначил ряд смелых и необычных инициатив. Например, заявил, что проблему нехватки учебного времени возможно было частично устранить путем увеличения числа лекций и репетиций благодаря полному упразднению экзаменов. Его рассуждения в этом вопросе опирались на несовершенства процедуры подготовки и сдачи экзаменов. Он был убежден, что экзамены имели существенные неустранимые недостатки, заключавшиеся, прежде всего, в случайности, действующей при выборе билета. К тому же в течение пятинедельного периода юноши должны были изучить массу сведений, что вело к перенапряжению сил. Такая форма не могла не иметь негативных последствий для юношей – страдало качество работы, а напряжение и нервное возбуждение сменялись апатией и умственной усталостью. В задачу учебного заведения Плеве видел не в том, чтобы заставить своих питомцев учить большие объемы информации, а приучить их к систематической самостоятельной работе[140].

Другим интересным заявлением Плеве стало предложение вовсе отменить имущественный ценз, который возлагал расходы по службе на самого офицера-выпускника. Эти требования закрывали доступ молодым людям, не имевшим хорошего состояния, но искренне желавшим служить в кавалерии, и, напротив, открывали двери в училище для немотивированных учеников, непривычных и не готовых к военной службе, но имевших необходимый достаток. Плеве пошел дальше в своих рассуждениях и предложил перевести на казенное содержание всех воспитанников, соответствовавших необходимым требованиям для службы в кавалерии, а при выпуске давать им средства для приобретения верховых лошадей и конского снаряжения[141]. Эти прогрессивные идеи хоть и не получили непременной реализации, но, тем не менее, они были частично восприняты и использованы в училище в годы Первой мировой войны в процессе проведения ускоренных выпусков.

Плеве высказал верную мысль о том, что для основательной подготовки офицеров-кавалеристов в том виде, в каком об этом свидетельствовали актуальные потребности армии, недостаточно двухлетнего курса, поэтому он предлагал увеличить его до трех лет. Эта новация неизбежно бы потребовала увеличения расходов, к которым Военное министерство было не готово.

П. А. Машин, сменивший Плеве на посту начальника учебного заведения, продолжал критику существовавшей тогда постановки учебного дела, настаивая, как и его предшественник, на необходимости введения трехгодичного курса обучения с увеличением количества занятий верховой ездой, а также предоставления служебных льгот и материального вознаграждения, которым пользовались юнкера других училищ. Данные начинания впоследствии многократно декларировалось на разных заседаниях, и даже были приняты в качестве желательной стратегии дальнейшей модификации кавалерийского образования в военных училищах, но, в связи с осложнением внутриполитической обстановки в Российской империи в годы мировой войны, многие положение так и остались на бумаге.

Дискуссии о развитии кавалерийских навыков юнкеров в военных училищах дали свои плоды. Расширялась практика езды – диспропорции между различными предметами подготовки были сокращены, что позволило увеличить количество ежедневных конных выездов. Вводились два часа на практическое обучение юнкеров ковке, один час езды на вольту без поводьев и стремян, так как из практики Офицерской кавалерийской школы было известно, что это занятие способствовало развитию навыка усаживания в седло. Увеличивалась продолжительность одиночной езды с пяти до восьми часов в неделю, но были уменьшены на один час упражнения в стрельбе, а на два часа – пешие учения и уставы. В младшем классе дополнительно назначались два часа для езды на вольту без поводьев и стремян и по одному часу на вольтижировку и рубку[142].

С целью дальнейшего углубления специализации подготовки офицеров из учебной программы был исключен ряд общих предметов. Механика и химия в виде отдельных предметов больше не считались необходимыми и были выведены из преподавания, сохраняя лишь несколько разделов, преподаваемых в курсе артиллерии. Освободившиеся часы предлагалось задействовать на тактику и топографию, а также развивать навыки черчения[143].

Изменения учебного процесса отразились в новой инструкции 1902 г. и в программе, вышедшей в 1911 г. В ней стирались различия между системой подготовки в военных и юнкерских училищах, которые долгое время развивались параллельно. С 1905 г. все военные училища были разделены на две категории. Первую (привилегированную) категорию составили Павловское и Александровское пехотные училища, Николаевское кавалерийское училище и Пажеский корпус. Остальные училища вошли во вторую категорию[144].

В новой программе была представлена новая комплектация еженедельных занятий. Если в 1880-е гг. на изучение тактики приходилось в обоих классах 7 часов, то в новой программе ей отводилось 18 часов (8 в младшем и 10 в старшем классе), что свидетельствует об увеличении учебного времени более чем вдвое. Военную историю заменила история русской армии, развивалась топография, артиллерия, фортификация и конно-саперное дело. Ответом на развитие военной медицины стало развитие военной гигиены. Набор образовательных предметов сужался, программа становится более сжатой, ориентированной преимущественно на военные предметы. Так, физика и химия, математика, география, черчение присутствовали только в общем классе ряда военных и казачьих училищ, а из программ юнкеров-николаевцев они исчезли[145].

Новые программы стали еще более специализированными. В указаниях по тактике было напрямую сказано: все обучение должно быть «жизненным»[146]. Так, составители этих программ на опыте Русско-японской войны заметили, что многие офицеры оказались не готовы к войне, причем во многом из-за того, что не получили соответствующей подготовки. Одной из причин неудач России в этой кампании была признана неподготовленность к войне ввиду «малого развития солдата и недостаточного образования офицеров»[147].

В ходе войны в Николаевском кавалерийском училище применялись ускоренные курсы подготовки офицеров. Ускоренная программа несла в себе неизбежные издержки по качеству подготовки. Например, в 1905 г. военный министр разрешил ввиду ускоренного выпуска и неблагоприятной для производства полевых практических занятий по тактике погоды принимать в расчет при выпуске не три отдельных отметки по тактике, а только две – одну за теоретический курс, а другую – за классные занятия[148].

В годы войны заметно укрепился контроль над успеваемостью воспитанников. В 1904 г. Главное управление поручило начальнику Николаевского кавалерийского училища принять меры для «побуждения малоуспевающих к добросовестным и старательным выполнениям учебных требований»[149]. Начальник училища Ф. Ф. Грязнов в 1904 г. дал наставление преподавателям, в котором он призывал их добросовестно выполнять свою работу: «На всех нас лежит святой долг не сухого исключительного форменного выполнения лежащих на каждом из нас служебных обязанностей, но непременно широкого взгляда на них при любовном и серьезном к нему отношении, которое мы, воздействуя личным примером, должны вселить к тем, кого мы учим и воспитываем»[150].

Значительно больший акцент в преподавании стал делаться на развитии межпредметных связей. Топография как вспомогательная для тактики наука должна была способствовать решению тактических задач на планах. В новых программах был исправлен важный недостаток прежних – они включали в себя не только хрестоматийные примеры, но и анализ недавних эпизодов из Русско-японской войны.

В соответствии с реализацией стоящих по службе задач военное образование должно было стать все более практичным. Тактика признавалась не только ведущим предметом, но и центральной связующей дисциплиной, вокруг которой должны были группироваться другие военные предметы. Все больший вес приобретали тактические вопросы, даже действия взвода к началу XX в. рассматривались в учебных программах как тактические. Данный фактор в совокупности с появлением принципиально новых устройств (телефон, телеграф, радио) способствовал большей детализации соответствующих разделов в учебных программах. Широкое применение на войне новых технических средств вело к усложнению курса фортификации. Юнкера глубже изучали конно-саперное дело, расширился раздел военных сообщений, углублялись сведения по телеграфному и телефонному делу. Содержательная часть учебных программ увеличилась за счет изучения вопросов, связанных с применением пулеметов, воздухоплавательных аппаратов, оптической сигнализации[151].

В программу курса строевого образования входили езда, вольтижировка, гимнастика, рубка, пеший строй, фехтование, сигналы, седловка, стрелковое дело, теория езды, выездки, выдержки и расхода сил лошади[152]. Несмотря на значительное улучшение программы строевого образования, молодые выпускники нередко подвергались критике в войсках[153].

Все это стимулировало педагогический комитет не останавливаться на достигнутом, а предпринимать шаги по улучшению действующей модели обучения. Так, часть материала выносилась в сектор самостоятельной работы преподавателя и ученика. Серьезным барьером на этом пути стала перегруженность программы. Новая программа значительно увеличила учебную нагрузку, оставляя по 28 учебных часов в каждом классе. Помимо нее шли еще строевая подготовка и прочие занятия, поэтому свободное время юнкеров стремительно сокращалось. Эти стремления лишь отчасти компенсировали пробелы в изучении чересчур насыщенной программы, объем которой превосходил, как и прежде, возможности двухгодичного курса.

Проследив эволюцию учебных программ, можно отметить общую тенденцию роста количества часов, причем расширение происходило за счет усиления военных предметов. Фортификация и конно-саперное дело были объединены в один предмет. Из предметов общеобразовательных остались только Закон Божий, русский и иностранный языки, хотя Закон Божий был предметом, оказывавшим, скорее, воспитательное значение[154]. Все это позволяет сделать вывод о том, что училище стало еще более специализированным, оставив на долю общих предметов не более ¼ учебной нагрузки.

Усложнение задач, выполняемых по реализации намерения улучшения качества обучения выпускников, сопровождалось повышением требований к офицерскому составу военно-учебных заведений. Кандидаты на должность инспектора классов и его помощника при прочих характеристиках по службе в обязательном порядке должны были получить образование в одном из высших военно-учебных заведений и «приобрести известность продолжительной и полезной деятельностью» в области военного образования. Для всех лиц, назначенных на какую-либо должность по военно-учебному ведомству, действовал четкий набор требований:

1. Хорошее состояние здоровья;

2. Высокая степень умственного развития;

3. Развитые нравственные качества и житейский такт;

4. Развитые служебные качества: усердие, энергичность, распорядительность, служебный такт;

5. Аккуратность в личных денежных делах;

6. Внимание к выполнению служебных задач;

7. Безупречность семейной жизни;

8. Осведомленность во всех отделах строевого образования (для прикомандированных на строевые должности в военных училищах)[155].

Эти положения показывают, что офицеры училища должны были быть примером для своих юнкеров не только по службе, но и в быту, и поддерживали репутацию достойного семейного человека. Все это должно было стимулировать уважительное отношение воспитанников к своим офицерам, заставляя проявлять внимание на лекциях и прилагать усилия по освоению своей профессии.

По воспоминаниям выпускников можно понять, что многие юнкера старались проявить себя в учебе: «Зубрить приходилось порядочно, тем более что лекторы не бывали особенно щедры на баллы, а полученные неудовлетворительные отметки лишали права на субботний отпуск и заставляли сидеть в стенах училища в свободное время»[156].

Изменение структуры артиллерии приводило к соответствующим трансформациям в учебных программах. Наметился переход от изучения основ материальной части и стрельбы к освоению тем прикладного характера. Вместе с тем выпускники отмечали, что преподаватели в своей работе часто формулировали довольно абсурдные вопросы, тем самым смущая и сбивая способных юнкеров. Например, задавая такой вопрос своим ученикам: «Что делает артиллерия? Стреляет!» В результате бессмысленного разговора на занятии время было потрачено впустую, которого и так не хватало для освоения программы в полной мере[157]. Все это свидетельствовало о том, что многие преподаватели жили и преподавали по-старому, игнорируя те изменения, которые произошли в системе технического оснащения вооруженных сил.

Новые задачи и требования, предъявлявшиеся к военному образованию, способствовали совершенствованию учебных пособий. Особый интерес представляет обсуждение учебника по иппологии как одной из основных дисциплин кавалериста. В 1903 г. Главное управление предложило Николаевскому кавалерийскому училищу использовать новый учебник «Иппология», составленный А. Ф. Подкопаевым. Главное управление попросило начальника училища внимательно рассмотреть это пособие и дать отзыв о возможности его использовать в училище[158]. Оказалось, что учебник мало чем отличался от прежнего, «рекомендованного и выдержанного» издания Ф. Фишера, а старые взгляды училище сочло «менее вредными», чем предлагаемые новые. Несмотря на то, что знания, представленные в старом учебнике, устарели и не соответствовали развитию военной науки, новый учебник оказался хуже прежнего[159]. В 1906 г. переиздавались «Наставления для обучения войск гимнастике», составленные еще в 1879 г.[160] Вместе с тем появлялись и новые издания, которые дополняли уже известные[161].

Главное управление, как и прежде, продолжало получать обратную связь из подведомственных учебных заведений и при необходимости могло корректировать направление своей работы. Прогрессивной стороной развития военного образования стал методологический поиск. Результаты этого взаимодействия, которое усилилось к началу XX в., показали, что далеко не все пособия удовлетворяли необходимым требованиям, вместе с тем и новые пособия не были лишены недостатков своих предшественников.

Главное управление традиционно получало сведения успеваемости воспитанников, выраженные в аттестационных списках. По окончании переводных и выпускных экзаменов составлялся общий годовой аттестационный список по каждому из курсов. Эти баллы могли корректироваться по решению педагогического комитета в пользу прибавки при наличии особых обстоятельств. Принимая во внимание успехи юнкера в течение года, комитет щедро добавлял балл тем, кто находился на хорошем счету. Все эти сведения предоставлялись в Главное управление, с согласия которого производились как поощрения в прибавке баллов, так и отчисления.

Усилия юнкеров были направлены не только на получение знаний, но и борьбой за лучшие вакансии при выпуске. Хорошо окончившие училище юнкера могли выйти в желаемый полк, менее удачные – лишь при наличии мест, остальные довольствовались неразобранными вакансиями. Поэтому у юнкеров возникала конкуренция, а значит, пробуждалась мотивация к учебе.

Система оценивания эволюционировала на протяжении всего существования училища. Старшинство юнкеров при выпуске из старшего класса определялось по среднему баллу в предметах с добавлением баллов за знание строевой службы и разрядов по поведению. По итогам экзаменов юнкера старшего класса разделялись на три разряда. К первому разряду относились те, кто имел средний балл по учебным предметам и по каждому из отделов военно-служебной подготовки не менее 8 баллов, по каждому из отдельных предметов – не менее 6, а по поведению стоял в первом разряде. При выпуске они имели наибольшие преимущества – производились в корнеты гвардейской кавалерии, причем с годом старшинства. Ко второму разряду относились те, кто имел средний балл по учебным предметам не менее 7, и по каждому не менее 6, а по поведению должен был стоять не ниже второго разряда. Юнкера могли выпускаться в полки армейской кавалерии. К третьему разряду относились все остальные, то есть набравшие менее 7 в среднем балле или имевшие хвосты по одному из предметов. Им надлежало переводиться в армию унтер-офицерами с правом на производство в офицеры не ранее чем через шесть месяцев после производства их товарищей и на оставшиеся вакансии[162].

Конкуренция за обладание лучшими вакансиями стимулировала юношей показывать свои самые сильные стороны, добиваться наивысших результатов в освоении своей профессии, поэтому важно выделить стимулы, побуждавшие юнкеров к успеху, а также оценить препятствия на этом пути.

Отношение к учебе в значительной степени определялось не только личными стремлениями и амбициями ученика, но и действующими в училище традициями.

Юнкера не ставили все предметы в один ряд, а наоборот – превозносили одни и с презрением относились к другим. Так, все предметы юнкеру-николаевцу следовало делить на две части – «сугубые науки» (то есть предметы общеобразовательные) и кавалерийские науки (военные). Причем далеко не все военные науки в глазах юнкеров считались одинаково полезными.

С точки зрения «настоящего кавалериста», успехи в общеобразовательных предметах не были в почете, и со стороны «благородных корнетов» не поощрялись[163]. К наукам «сугубым» требовалось выражать особое презрение. На отношение к учебе влияли и неуставные отношения в среде воспитанников.

Одним из проявлений «цука» были особые проверки, которые старшекурсники устраивали новичкам. Эти испытания «господа корнеты» проводили даже в ночное время, чтобы убедиться в том, что даже полусонный юнкер хорошо был знаком с традициями «Славной школы». На вопрос «корнетов» о том, что такое механика, «зверю» (то есть новичку) ни в коем случае нельзя было сказать, что механика является наукой. Вместо этого следовало отвечать: «Механика – есть не что иное, как абстракт феноменальной глупости»[164]. По мнению юнкеров, истинными науками можно было считать только те, которые напрямую связывались с кавалерийской службой. Само наполнение программы общими предметами юнкерами осознавалось как нечто ненужное, лишнее.

Несмотря на сильное давление традиции, все-таки находились те, кто проявлял должное стремление овладеть «сугубыми» науками. Так, стремившийся получить хорошую оценку, рисковал получить презрительное прозвище «мыловара» и другую болезненную критику в свой адрес[165]. Традиция, таким образом, могла препятствовать освоению необходимых знаний и сдерживать порывы к знанию талантливых в этих науках юнкеров.

Пренебрежение к «сугубым наукам» ярко проявилось в отношении к книгам и пособиям по этим предметам. Согласно «приказам по курилке» (системе внутреннего неуставного контроля), книги по общим наукам следовало держать руками, одетыми в перчатки, а после сдачи экзаменов проводилось торжественное сожжение этих учебников в каминах курительной комнаты[166]. Лекции направлялись следом за учебниками. Это действо юнкера называли «похоронами капонира».

Сами преподаватели не всегда добросовестно вели предметы, зная об отсутствии внимания юнкеров к «сугубым наукам». Случалось, что преподаватели сами иногда пропускали вторую часть лекции, считая занятие бесполезным, хотя со стороны училища и Военного министерства существовали механизмы контроля деятельности преподавателей. Для этого создавалась специальная форма, которая включала в себя количество занятий по плану и количество пропущенных занятий с указанием причины отсутствия[167]. Проблемы такого рода чаще всего решались в частном порядке внутри учебного заведения, которое беспокоилось за свой престиж.

Сама система наименований, определявшая разделение на предметы военные и «сугубые», становилась способом самоидентификации юнкеров как части военного сообщества – в противопоставление гимназистам и студентам. Приобщение юнкеров к кавалерии, к традициям кавалеристов становилось способом социализации учащихся и облегчало впоследствии вхождение их в офицерскую среду и приобщение к тем негласным правилам поведения, которые в ней существовали, в том числе и в принятых формах отношения к другим родам войск.

Воспитанники выражали особое презрение к артиллерии. Юнкерам младшего курса следовало чихать, когда они проходили мимо учебной полевой пушки, стоявшей на одной из площадок внутри здания и являвшейся пособием для практических занятий по артиллерийской науке. Это орудие не раз становилось предметом глумления и использовалось как снаряд для выполнения гимнастических упражнений[168]. Тем самым юнкера подчеркивали превосходство кавалерии над другими родами войск, а саму артиллерийскую науку считали «бесполезной» для кавалериста.

Обратной стороной увлечения «кавалерийскими науками» стали значительные пробелы в знаниях не только наук общих, но и в строевой подготовке и стрельбе. Показательным является случай, когда еще в 1897 г. начальник училища генерал-майор П. А. Плеве обнаружил, что юнкера старшего курса плохо обращались с ружьем (не владели элементарным умением устанавливать прицел). Вместе с тем реалии военных действий с очевидностью доказывали, что кавалеристам необходимо было уметь стрелять и делать это на высоком уроне.

Вся нелюбовь к «сугубым наукам» с лихвой компенсировалась рвением при изучении профессиональных дисциплин – истории конницы и иппологии[169]. Эти предметы осваивались с большим энтузиазмом, так как в училище существовало особое отношение к этим животным, выраженное в настоящем культе.

Если презрение к «сугубым наукам» объяснялось внутренними традициями училища, то не всегда блестящие результаты кавалерийских наук имели иные причины – личностные. Стоит привести интересную формулировку образа жизни юнкера-николаевца, которая для многих из них стала почти что настоящим жизненным кредо:

Помимо поощрения естественной конкуренции в борьбе за лучшие вакансии существовали и другие меры побуждения юнкеров к учебе. Так, в 1915 г. по распоряжению начальника училища была установлена черная доска, на которой мелом записывались фамилии юнкеров, получивших неудовлетворительный балл на репетициях. Вероятно, это должно было пробудить у юнкеров чувство стыда и тем самым стимулировать поскорее исправить отметку.

Имена успешных в учебе юнкеров записывались на почетных досках. Для записей за отличную учебу существовали почетные белые мраморные доски. На черные мраморные доски в училищной церкви заносились фамилии бывших воспитанников, павших на поле боя. За особые успехи в строевом образовании достойнейшие юнкера получали жетоны «за езду», «за фехтование», «за рубку», «за вольтижировку», «за гимнастику». Лучшего фехтовальщика из сотни и эскадрона даже награждали призовой шашкой[171].

В училище активно поддерживалась спортивная жизнь. По разным видам спорта (гимнастика, легкая атлетика, лыжи) проводились соревнования с поощрительными призами. Известно, что в училище действовал гимнастический кружок «Заря»[172].

С началом Первой мировой войны произошли важные изменения в организации учебного процесса. Резко возросла потребность армии в увеличении численности офицерских кадров, поэтому в военных училищах была организована ускоренная подготовка юнкеров, перешедших в старший класс. Состав воспитанников стал более демократичным, так как образовательный ценз кандидатов был скорректирован. В 1914–1917 гг. было проведено восемь ускоренных выпусков[173]. Для Николаевского кавалерийского училища был установлен 8-ми месячный срок обучения с возможностью его увеличения при необходимости до 12 месяцев[174].

В годы войны было издано множество сборников, освещающих новые приемные правила в военные училища. В них молодые люди могли найти сведения о том, как поступить в училище, какие для этого были испытания и ограничения, и какие документы должны были быть предоставлены в училище[175].

Принятые в ходе войны меры способствовали резкому увеличению количества выпускников. Необходимость форсировать количественные показатели образовательного процесса неизбежно сказывалась на содержательной подготовке. К тому же в училище хлынул поток вчерашних гимназистов, которые в короткие сроки должны были освоить не только сложные компоненты своей специальности, но и получить основы строевой подготовки, что представляло значительные трудности для тех, кто не имел за плечами опыта кадетского корпуса. К тому же потребности военного времени опустошили материальную базу, сократили довольствие и лишили училище самого главного – полноценного конного фонда, который был необходим для качественной отработки езды. Несмотря на очевидные трудности, вытекающие из осуществления форсированной ускоренной подготовки офицеров, в годы войны были сделаны важные шаги по улучшению действующей модели кавалерийского образования.

Первая мировая война расставила новые приоритеты в военных дисциплинах. Военный министр приказал приблизить программы военно-учебных заведений к требованиям опыта идущей войны и постоянно освежать их сведениями, получаемыми с фронта. Для решения этого вопроса были собраны на совещание в Главном управлении военно-учебных заведений начальники военно-учебных заведений с инспекторами классов. Результат этого совещания указал на требование ввести в программы военных предметов все то, что проявилось в новой войне и было полезно офицеру-кавалеристу.

По тактике преподавались междуокопный поиск (как следствие нового вида войны – позиционной), устройство пулеметного коридора (как средство для облегчения поиска), ведение пристрелки пулеметов с вечера, снабжение разведчиков для поиска, тактика действия ракетами, ночные разведки, борьба с аэропланами, интенсивная маскировка.

Юнкера должны были узнать не только правила, по которым должна вестись война, но и примеры вероломного нарушения этих установок. Например, одной из приоритетных задач для офицеров было как можно скорее внедрить в систему военного образования представление юнкеров о том, что белый флаг противника может использоваться с целью обмана, а противник может применять различные методы и средства, в том числе расходящиеся с общепринятыми представлениями о морали и нормах международного права. Юнкера обучались военной гигиене и медицине – учились останавливать кровь, оказывать первую помощь, правильно действовать при атаке газов, отработать надевание противогазовых повязок людям и лошадям.

Окопная действительность позиционной войны требовала усвоить, что гигиена – это предмет первостепенной важности, а офицер являлся главным ее блюстителем среди нижних чинов. Предлагалось обратить внимание на угрозу обмораживания, дизентерию, укусы комаров, дезинфекцию, изоляцию, карантин, баню[176].

По опыту войны была осознана необходимость совместных действий пехоты и кавалерии с артиллерией. Требовалось развивать безупречное чтение карт – русских, германских и австрийских. По фортификации следовало обратить особое внимание на обучение устройству проволочных заграждений и преодолению их, развивать умение строить фальшивые окопы, бросать ручные гранаты и устраивать дымовые завесы. Для организации учебного дела в училище были отпущены боевые ручные гранаты и учебные гранаты с опилками. Юнкера должны были освоить новую реальность – основы позиционного боя.

Педагогический состав в лице инспектора классов и части сменных офицеров училища в большинстве своем стремился приобрести военный опыт. Пользуясь передышками между выпусками и на Рождество некоторые офицеры училища отправлялись на фронт для сбора информации для ее последующего применения в училище. В результате были сделаны сообщения о тактике немцев, применении пулеметов, развитии подрывного и телеграфного дела. При приезде в училище офицеров действующей армии проводились сообщения о том или ином боевом эпизоде[177].

Таким образом, учебная программа была значительно скорректирована и обращена к потребностям текущей военной действительности. Война в очередной раз подчеркнула необходимость умения после выпуска работать с нижними чинами, поддерживать дисциплину и обучать их.

Война дала ценнейший опыт, который военные педагоги планировали использовать в дальнейшем после ее завершения и перехода к мирному развитию. В 1916–1917 гг. в ходе официальной переписки педагогического комитета училища и ГУВУЗ шли обсуждения по разработке перспективных новых учебных программ, в которых должны были учитываться те моменты, которые ранее были упущены и болезненно проявились в ходе реальной войны.

Последним начальником Николаевского кавалерийского училища стал генерал-майор Я. С. Сулейман-Улановский. Он приступил к работе в условиях тяжелейшего политического кризиса, вызванного событиями Февральской революции. Прежние государственные институты показали свою несостоятельность, столица погрузилась в полный хаос. Ряд учебных заведений подверглись полному погрому, многие их воспитанники были убиты и искалечены, улицы были наполнены вооруженными солдатами, матросами и иными лицами, представляющими опасность для прохожих. Одним из самых громких событий в жизни училища того периода стало нападение на командира эскадрона полковника Г. В. Левенца в его собственной квартире и его последующее убийство, совершенное группой запасных солдат. Столкновения юнкеров с восставшими на улицах продолжались.

Слабость центральных государственных институтов способствовала росту самостоятельности учебного заведения, которое по инерции стремилось с помощью внутренних ресурсов решать стоящие перед ним задачи. Административные связи с центральными институтами были нарушены.

На заре лет Улановский вспоминал, что Временное правительство настоятельно требовало от него привести к присяге его училище, но начальник намеренно оттягивал исполнение приказа под предлогом различных обстоятельств, не желая выполнять приказ, в корне противоречащий его убеждениям и установкам.

Свою уклончивость в исполнении приказов Временного правительства Улановский показал и в кадровых вопросах, отказываясь с помощью различных ухищрений принимать в училище молодых людей еврейской национальности, которым после революции открывалась широкая дорога в различные учебные заведения[178].

В столь неспокойное время к Улановскому не раз обращались представители различных организаций с личной просьбой организовать охрану важных объектов и находящихся там лиц. Так, например, во время беспорядков в Петрограде юнкера защищали воспитанниц Смольного института благородных девиц, сотрудников французского и английского посольств и многих других лиц.

Даже после падения монархии и ухудшения внутриполитической обстановки летом 1917 г. члены педагогического комитета надеялись на возвращение к нормальной работе, указывая различные предложения по улучшению действующей системы подготовки на ближайшую перспективу. Ввиду нового революционного подъема масс дисциплинарному комитету оставалось лишь с горечью фиксировать обстоятельства падения дисциплины в рядах своих воспитанников и рапортовать о том, как трудно в этих условиях лишь своими силами удерживать стихию, рвущуюся в училище с улиц Петрограда.

После Октябрьской революции оставшихся в училище юнкеров распустили, отправив в отпуск «до конца Рождественских каникул». Одни вернулись домой к семье, другие примкнули к Юнкерскому батальону Добровольческой армии и сражались против «красных».

Судьба николаевцев после октября представляет собой отдельное направление для исследования. Подробнее о наследии, сохранившемся после закрытия училища, сообщается в заключительном разделе книги.