Неуставные отношения были неотъемлемым атрибутом военно-учебных заведений, в том числе они были распространены в среде юнкеров Николаевского кавалерийского училища. Находясь в замкнутой учебно-воспитательной среде, юноши заводили знакомства, дружили и сплачивались между собой.

Неуставные отношения как таковые были распространены в военно-учебных заведениях еще в XVIII веке и продолжили трансформироваться в «цук» уже в XIX веке. Эту традицию можно рассматривать как подчинение и угнетение младших со стороны старших лиц. «Цук» имел немецкое происхождение и буквально означал вздрагивание лошади при резком натягивании повода. Классический «цук» в Николаевском кавалерийском училище представлял собой строго регламентированные неуставные отношения между юнкерами старшего и младшего курсов, целью которых была выработка у вновь поступивших в училище юнкеров знаний и навыков, необходимых для офицера кавалерии[473].

Еще в первые десятилетия существования Гвардейской школы в среде воспитанников учебного заведения установился культ показного молодечества, силы и гусарского ухарства. Идеалом для молодых воспитанников был собирательный образ бравого гвардейца и лихого кавалериста. Самоорганизация и корпоративность воспитанников корнями уходила к традициям офицерских кружков со своими нормами и представлениями о чести.

В Гвардейской школе в первые годы ее существования отношения между старшими и младшими юнкерами были ближе к «закальству», сопровождавшемуся нерегламентированным издевательством и господством старших над младшими. Все это основывалось на культе силы «лихого вояки и рубаки» и превосходстве военных над «штафирками» и «рябчиками» (то есть штатскими). Все это в совокупности со слабым дисциплинарным и административным контролем превращало старших товарищей в сущую грозу для новичков.

У воспитанников, получивших прежде домашнее воспитание и образование, – тех, кто раньше не был в заведениях интернатного типа, – крайне трудно проходила адаптация к новым порядкам. Отдаление от дома, от семьи и близких, разрыв с прежним образом жизни и попадание в новую среду, приобщение к новым порядкам были серьезными испытаниями для молодых людей. Новый уклад жизни был непривычным, чужим и для некоторых даже пугающим. Выпускники вспоминали, что самой трудной была первая неделя, затем юноши осваивались, постепенно привыкали к новой обстановке[474]. Попадая в учебное заведение, новички испытывали серьезное эмоциональное потрясение, происходила переоценка прежних, принесенных из дома или других учебных заведений ценностей.

В училищной среде воспитанники понимали, что им надлежало стать частью единого сообщества – корпорации со своими законами и порядками. Для этого им необходимо было заслужить место в этой группе. Новичкам предлагали жить «по закону» или по «славной училищной традиции». Выбрав второе и пройдя череду «испытаний», многие из которых принимали весьма уродливые и унизительные формы, воспитанник становился частью общей корпорации. Негласное членство в корпорации позволяло воспитаннику занять определенное место в социальной иерархии, получать при необходимости помощь, консолидировало для достижения общей цели, а также способствовало налаживанию личных связей, которые активно использовались и после выпуска. Неподчинение традиции означало травлю и фактически изоляцию от коллектива.

В училище была сильна корпоративность, и обособление от коллектива крайне не приветствовалась. Нападкам подвергались все, кто отделялся от коллектива[475]. Задумывая какую-нибудь шалость, воспитанники образовывали специальные артели: курительные, картежные, снимали вместе квартиру под притон.

Примечательно, что даже некурящие юнкера вступали в курительные артели с целью получить свое место в коллективе, заслужить уважение товарищей. Как правило, «хозяйкой» и «часовым» являлся кто-то из младших, который лишь по прошествии времени мог стать полноправным членом этого сообщества. Сам не курил, но заводил нужные знакомства, столь полезные для жизни в училище и даже дальнейшей службы. Влияние товарищей, как правило, было так сильно, что, сначала докуривая за товарищами из интереса или из юношеского самохвальства, молодой юнкер приобретал весьма реальную табачную зависимость, а привычка к курению прочно закреплялась.

Стремление занять свое место в группе, причем желательно повыше в общей иерархии, требовало от воспитанника немалой смелости и удали. «Хозяйка», помимо забот об организации курительного процесса, рисковал больше остальных товарищей и в случае обнаружения легко мог остаться без отпуска на праздники, лишиться балла по поведению и обратить на себя гнев начальства. Поведение воспитанника в рамках общего тайного соглашения и служило неким маркером, выделявшим «своих» и отбраковывавшим «чужих». Успех в деле, ловкое сокрытие тайного мероприятия от начальства, а в случае неудачи благожелательное молчание способствовали тому, что молодой приобретал уважение товарищей. Эти испытания позволяли выявлять, кому из однокашников можно доверять, с кем можно провести отчаянный маневр, а от кого держаться подальше и не иметь общих дел.

Все это было хорошей проверкой в мирное время, ведь на войне от этого зависел не только успех дела, но и сама жизнь.

После преобразования Школы в четырехлетнее училище и в связи с омоложением ее состава взаимоотношения в среде старших и младших товарищей усложнились. Сила вообще всегда пользовалась большим уважением в мужской среде, особенно в военных кругах. Среди воспитанников в училище, особенно в среде кавалеристов, имело место некое соревнование в силе, которое стимулировало юношей показывать ее путем поднятия тяжестей. Победитель получал славу и уважение, а иногда и грыжу в придачу. Все это приобретало особый соревновательный дух, так как в подростковом возрасте в условиях быстрого роста и взросления разница в годах была отчетливо заметна.

В училище, как это часто принято в мужских военизированных коллективах, поощрялась смекалка, сила, ловкость, смелость и удаль. Натуры вялые, хилые и боязливые подвергались насмешкам и даже насилию со стороны старших и даже просто более боевых товарищей.

Физическая сила в закрытых мужских сообществах превращалась в целый культ. В данном коллективе были собраны молодые люди разного возраста, следовательно, их физические возможности отличались в силу естественных причин. Четвероклассники наделяли своих старших товарищей даже особыми свойствами: «Я помню, как мы, новички, чуть не с благоговением взирали на некоторых мастодонтов первого класса», – вспоминал впоследствии один из выпускников Школы. Со временем положение новичка менялось: «С переходом в третий класс воспитанник начинал себе позволять мелкие „приставания к новичкам“, особливо к безответным; во 2-м классе он принимал относительно их уже несколько начальнический тон, а в 1-м классе, где никакой авторитет старшинства его более не сдерживал, он становился уже решительным деспотом вновь поступающих»[476].

Так, новички чуть ли не с благоговением взирали на «некоторых мастодонтов первого класса, одной пощечиной валивших с ног взрослого человека, сгибавших железные кочерги, ломавших приклад ружья и т. п.»[477]. Кошмарили новичков нередко и великовозрастные второгодники, которые, обладая преимуществом в силе, зачастую отличались не только нежеланием учиться, но и скверным характером и дурным воспитанием, но при этом мнили себя начальниками над младшими.

Как известно, для подростков в возрасте 14–15 лет очень важно, что о них думают другие в том сообществе, где он находится. Для того чтобы занять желаемую нишу в группе, мальчики хотели показать свои самые сильные стороны, а для этого стремились скорее повзрослеть. Для этого они прислушивались к соблазнительным рассказам старших товарищей, стремились показать свою смелость, нарушая порядок, подражали взрослому разгулу. Только с переходом в следующий класс воспитанники могли чуточку расслабиться.

Для укрепления и навязывания неуставных порядков использовались различные средства. «Приставание к новичкам» не регламентировалось четко каким-либо сводом негласных правил, развязывая руки старшим и превращая младших в шутов, живших в училище ради потехи публике, возомнившей себя имеющей на это право: «Одного новичка заставляли плясать, кружиться с присвистом и петь какую-то немецкую песню, и таким образом несчастный изображал из себя perpetuum mobile (вечный двигатель) целый день»[478].

Новичок, если только ему не покровительствовал кто-то из старших, подвергался разным неприятным и оскорбительным проделкам и должен был играть роль прислужника старших воспитанников: «За малейшую неисправность, особенно за неповиновение, сыпались колотушки, наказания оставить без обеда, без чая и т. п.»[479]

Старшие могли высмеивать какие-либо личные особенности, приметы. Так, например, рослый и широкоплечий новичок должен был «по первому требованию мычать наподобие молодого быка», а неуклюжий мальчишка должен был изображать «ловкого застрельщика» и для этого подлезать под столы, кровати и табуреты[480]. Все это делалось, безусловно, лишь на потеху старшим. Помимо потехи имели место и более неприглядные формы воздействия, включавшие применение физического насилия и намеренное причинение боли.

Новички находились у старших классов на посылках, выполняли разные поручения, словно лакеи. Они дежурили у двери во время курения старших, должны были предупреждать о приближении начальства. В отчетах воспитательного комитета часто в совершении какого-либо проступка как участники они фигурировали вместе.

Противиться действовавшему в училище порядку означало навлечь на себя еще большие неприятности. Жалобы к начальнику приводили к ужесточению истязаний, вплоть до жестокого избиения, а по внутренней традиции считалось, что «фискальство» ничем не может быть оправдано. Жалобы не одобрялись и в среде начальства. Даже в официально изданной инструкции указывалось, что юнкера могли обращаться с жалобой к начальству не иначе, как по команде, а всякая жалоба должна быть только о самом себе[481]. В условиях травли человеку не всегда удается свободно говорить о своих проблемах. Жертвы склонны закрываться, замалчивать свои проблемы, в то время как самостоятельно решить их они оказывались не в состоянии. В той же инструкции объяснялось, что если жалоба возникла вследствие данного старшим приказания, она могла быть принесена не иначе, как при точном исполнении приказания. Тем самым подчеркивался примат субординации над содержанием приказа. Вместе с тем утверждалось, что самоуправство в отношении своих товарищей оборачивалось для виновного строгой ответственностью, а в случае отказа принять жалобу юнкер вправе был обращаться к ближайшему старшему начальнику[482].

Неравенство между воспитанниками основывалась на копировании субординации, означавшей необходимость подчинения фельдфебелю, вахмистру и унтер-офицерам. Эти принципы переносились и на подчинение младших классов старшим, практически развязывая руки последним, превращая их в самых строгих надзирателей и «земных богов». Воспитанники первого класса, достигшие вершины в этой неуставной иерархии, становились полновластными хозяевами в Школе[483].

«Славная традиция» была очень сильна, и случаи возмущения ею были редки. Новички, попадая в новую среду, неизбежно подвергались серьезному психологическому и эмоциональному давлению. Устоять одному против всех в замкнутом коллективе было практически невозможно: «Масса юнкеров достигала своей цели, переламывая натуры»[484]. Новички привыкали к существовавшим порядкам, а обращение к начальству с жалобой считалось недостойным делом, и травля такого воспитанника, как правило, только усиливалась, и при первом возможном случае старшие ребята подвергали его жестокому избиению. Приставания к новичкам были распространены больше в кавалерии, чем в роте подпрапорщиков.

В среде товарищей крайне не поощрялось доносительство. Крайне нежелательно было жаловаться начальству, даже о каких-то серьезных злоупотреблениях со стороны старших. Сообщать родным, особенно родителям, о том, что происходило в учебном заведении, также означало навлечь на себя позор. Травле особенно активно подвергались домашние мальчики, имевшие обыкновение жаловаться лицам женского пола – маменьке, сестре. Родные реагировали часто импульсивно и обращались с жалобой к начальству, чем еще сильнее усугубляя проблему.

Училищное начальство формально пыталось облагородить взаимоотношения своих воспитанников, но решительные меры в этом направлении принимались крайне редко. А. Н. Сутгоф стремился бороться с кулачными расправами, но приставания к новичкам, не связанные с какими-то вопиющими актами применения физического насилия, регулировались слабо, и традиция продолжала жить. С открытием театрального кружка в 1847 г. отношения между старшими и младшими улучшились и традиция пошла на убыль. Несмотря на все недостатки действующей модели взаимоотношений воспитанников, сами выпускники нередко оправдывали необходимость «приставания к новичкам», отводя неуставным отношениям немалую воспитательную роль.

После преобразований 1860-х гг. Николаевское кавалерийское училище состояло из двух классов – старшего и младшего. Поскольку срок обучения составлял два года, то неформальное иерархическое деление воспитанников осуществлялось по этому принципу. Кроме того, юнкерам, окончившим училище по первому разряду, предоставлялся год старшинства в чине. По первому разряду заканчивали большинство учащихся, поэтому после производства в старший класс юнкера уже приписывали себе это старшинство и считали себя будто бы уже получившими офицерский чин[485]. На этом основании юнкера старшего курса эскадрона считали себя «корнетами». Юнкера младшего курса назывались «звери», «молодые», «скифы», «вандалы».

Классический «цук» в Николаевском кавалерийском училище оформился именно в 60-е годы, а его атрибутика окончательно сформировалась в следующие два десятилетия[486]. «Цук» представлял собой особую систему неуставных взаимоотношений между воспитанниками старшего и младшего курсов («корнетов» и «зверей»), которая основывалась на безоговорочном подчинении младших старшим, то есть на отношениях господства. Эта традиция была очень живуча, несмотря на критику и прямое запрещение ее со стороны начальства.

Согласно училищной мифологии «благородные корнеты» наделялись особыми качествами: «Вся его внешность, начиная от ладно скроенной, ловкой, изящной фигурки, тщательно пригнанных рейтуз и мундира, в большинстве случаев не казенных, а собственных, из гладкого ворсованного сукна, вплоть до особой, легкой кавалерийской походки и самодовольной улыбки на чистом, здоровом, выхоленном лице, свидетельствует, что это существо иного, более высокого, нежели мы, порядка»[487].

Для «зверей» вахмистр эскадрона был «земным богом», к которому запрещалось даже приближаться без особой надобности, а взводные портупей-юнкера («капралы») воспринимались как «полубоги». Воспитанники, оставленные на второй год, назывались «майорами». Они занимали промежуточное положение между «зверями» и «корнетами», но позволяли себе вести себя развязно по отношению к новичкам.

Просидевшие по два года в каждом классе именовались «полковниками», а те, кто провели в училище пять лет (вместо двух, как их ответственные однокурсники) назывались «генералами от кавалерии». Происхождение «корнетов» и «зверей» окутывалось легендой. Считалось, что «корнеты» родились из пены Дудергофского озера и были офицерами уже в Школе. Молодые же были сотворены из предманежной пыли и могли стать только штабс-трубачами через 75 лет службы при удачном производстве[488]. Легендарное происхождение «зверей» и «корнетов» подчеркивало их обособленность: младший курс – «зеленый» и неопытный, а старший выступал в роли ближайшего начальства. Более того, считалось, что у «зверей» имелись хвосты, которые «корнетам» надлежало переступать. Считалось, что хвосты были очень длинными и пушистыми и состояли из 365 позвонков. Каждый день по мере обучения от него отпадал один позвонок, и «зверь» приближался к превращению в «корнета»[489]. Эти легенды создавали образы «лихого корнета» и «сугубого зверя».

Привилегированное положение «корнета» описывалось следующим образом:

Такая гротескная характеристика «зверей» основывалась на действительной неопытности юношей в вопросе военной выправки и дисциплины, так как те поступали в училище из различных гимназий. Множество зачисленных в училище ребят за плечами имели лишь опыт гражданских учебных заведений, поэтому «прибывая с вокзала» они имели лишь приблизительное представление о военной службе[491].

Согласно традиции, «зверю» следовало пройти особое «представление» своему «корнету». От него требовалось подойти к «корнету» и доложить, кто он и откуда прибыл. «Корнеты» встречали молодых не вполне любезно: «Из какого болота пожаловали, сугубый? А ну-ка, вертайтесь на 360!»[492]. Если рапорт был выполнен по всем требованиям, «корнет» подавал ему руку и называл свою фамилию. Юнкера переходили на «ты» и на языке Школы становились «однокорытниками»[493].

По заведенному правилу новичок просил кого-либо из «корнетов» взять над ним индивидуальное опекунство и стать его «дядей». Младший становился ему «племянником». «Дядя» обучал «племянника», помогал ему в учебе и защищал от чрезмерного «цукания» других «корнетов». Ярким примером стало заступничество «дяди» А. Дадешкелиани, возмущенного тем, что его однокурсник юнкер В. И. Сухотин приказал приседать возле горящего камина его «племяннику». «Дядя» доложил о произошедшем другим юнкерам эскадрона, которые решили доложить об этом начальству, и по решению дисциплинарного комитета В. И. Сухотин был исключен из училища.

Во время осмотра шкафчиков не раз обнаруживались сочинения «День сугубца», письма, телеграммы, и даже рапорты, свидетельствовавшие о неравных отношениях между юнкерами старшего и младшего классов. «Звери» должны были отдавать честь «корнетам», вставать при их появлении и говорить с ними «не иначе как навытяжку»[494]. «Корнеты» следили за четким исполнением младшими своих обязанностей, проверяли, чтобы они просыпались вовремя:

Положение «зверей» не было полностью бесправным. Традиция ограничивала полный произвол «корнетов», отделяя забаву от личного оскорбления. Все притеснения со стороны «корнетов» выражались в разных, довольно глупых, но, как правило, безобидных выходках. Между тем представления о том, что считать шуткой, а что оскорблением, весьма разнились, а личные ценности нередко вступали в противоречие с групповыми.

Главной инстанцией, регулирующей неуставные отношения воспитанников, был «Корнетский комитет». В его руках находились все основные рычаги управления закулисной жизнью училища. В училище этот комитет выполнял роль суда чести. Примечательно, что инструкция гласила: «…всякие сборища как в училище, так и вне его, с какой бы то ни было целью, для выражения общего одобрения или неодобрения, безусловно, запрещаются»[496]. Таким образом, инструкция запрещала деятельность «Корнетского комитета», но фактически он все равно продолжал функционировать. «Корнетский комитет» при необходимости вставал на защиту молодого, особенно, если в отношении него было допущено физическое насилие, и здоровью был нанесен серьезный урон. Излишняя грубость не поощрялась. Если происходил инцидент, в котором можно было усмотреть «издевательство над личностью», а не «сугубое» звание «зверя», юнкер младшего курса обращался в специально созданную для этого «инстанцию». «Корнеты», замеченные в таком проступке, могли попрощаться со своим «корнетским» званием[497]. За особо серьезные нарушения «корнета» могли вновь перевести на «сугубое положение».

Следование неуставным правилам приучало юнкеров к дисциплине, так как эти нормы были обязательны для исполнения не только для «косматых зверей», но и для «благородного корнетства». Несмотря на различие в социальной иерархии старших и младших, оба они в равной степени подчинялись четкой системе правил, пусть и основанных на неуставных нормах. Неслучайно один из куплетов «Звериады» гласил: «Трепещите, все вандалы! Строг корнет, но справедлив»[498].

О существовании «корнетских комитетов» было известно и Главному управлению военно-учебных заведений. В одной из телеграмм начальнику училища требовалось отчитаться, что представлял собой некий «юнкерский комитет», вынесший постановление о нетерпимости одного из юнкеров в среде товарищей, ввиду отчисления его из училища[499].

Выпускники отмечали, что «случай, чтобы юнкер старшего курса позволил себе дотронуться пальцем до юнкера младшего курса с целью его оскорбить, был совершенно немыслим в стенах Школы, а вежливость в отношении к друг другу и, в особенности, старших к младшим – обязательна»[500].

Внешне «цук» выглядел достаточно прилично и не стремился к унижению человеческого достоинства. Лишь отдельные неприглядные рудиментарные атрибуты перекочевали в училище из Школы подпрапорщиков: «нумидийский эскадрон», вопросы о бессмертии души «рябчика», о горизонте мусорной кучи, об имени любимой женщины и прочее[501].

«Цук» был призван обеспечить важную воспитательную задачу – «подтяжку» юнкеров старшими товарищами. Старший курс экзаменовал младший днем и ночью[502]. Главная цель «цука» сводилась к «дрессировке» новичка, в ходе которой он становился частью сплочённой корпорации воспитанников. «Звери» приучались к основам воинской дисциплины, выполнению приказов, изучению всех полков русской конницы и их командиров, а также всего того, что было необходимо знать, по мнению товарищей, кавалеристу (изучали «дислокацию»)[503].

В ходе дрессировки «Корнеты» могли отправить молодого в «путешествие», заставляя приседать и одновременно рассказывать о путешествии между Петербургом и Москвой[504].

В обязательном порядке каждый молодой юнкер обязан был изучить «словесность», которая включала в себя знание всех полков русской кавалерии, их полковых традиций, униформы, быта, а также имена всех «корнетов», о которых, помимо имени, необходимо было знать и личную информацию. «Корнет» мог попросить «зверя» даже признаваться ему в любви:

За провинности перед старшими – например, слабое знание «словесности» – «корнеты» налагали своего рода взыскания, не имея на то никакого права. «Корнеты» могли вдоволь насмехаться над первогодками: приказать обежать десять раз кругом зала, дать ему 20 приседаний или 50 поворотов[506]. Выполнять все это необходимо было с улыбкой и задором, а те, кто пытался показать свое недовольство и оказывал сопротивление, портили отношения с «начальством».

Они обучались строевому шагу и военной субординации – в этом направлении «цук» дополнял усилия училищных офицеров. Старшекурсники обучали юнкеров младшего курса выправке, стойке и поворотам, часто превращая эти тренировки в настоящую муку для молодых, которые даже падали в обмороки[507]. По приказу «корнета» в любое время дня и ночи «зверю» надлежало немедленно явиться, встать смирно и быть готовым отвечать на любые вопросы, которые «корнету» заблагорассудится задать. При этом ответы на эти вопросы регламентировались соответствующей традицией, произвольное отклонение от прописанных ответов не допускалось.

Одним из любимейших развлечений «корнетов» были приседания, которые по требованию: «А ну-ка, седайте на полсотни!» – заставляли приседать молодого на носках пятьдесят раз без малейшего отдыха. Использование приседаний и вращений было продиктовано очевидной необходимостью укреплять физическую форму – эти упражнения развивали координацию и мышцы ног, позволяя потом юноше крепче держаться в седле.

Желая поскорее избавиться от излишнего внимания к себе, новички в короткие сроки усваивали все, что касалось кавалерии. Если молодой не проявлял строптивости и легко справлялся со своей задачей, его оставляли в покое и даже зачастую отмечали его способности и строгое соблюдение традиций дружеским к нему отношением[508]. Для ускорения этого процесса «корнеты» использовали различные методы.

На основании положений свода военных постановлений правами наложения взысканий на юнкеров пользовались только начальник училища, инспектор классов, командир эскадроны и эскадронные офицеры[509]. Вопреки всем узаконениям «господа корнеты» с легкой руки сами раздавали взыскания. Старшие воспитанники, безусловно, не имели никаких прав в наложении взысканий на младших, но, присвоив себе это право, зачастую им злоупотребляли. Известно, что они могли запретить уходить в отпуск со двора, хотя те имели на это полное право по распоряжению начальства. Н. А. Епанчин, будучи преподавателем, обращал внимание на неблагоприятную сторону «цука». Эта традиция, по его мнению, учила уклоняться от правды и лгать[510].

Нередко поздним вечером площадка между полуэскадронами была занята проштрафившимися юнкерами, которых ставили под ружье свои же старшие товарищи. Один из выпускников отметил, что начальство, конечно, знало о таких злоупотреблениях, но находило в «цуке» помощника в деле воспитания молодых юнкеров[511].

Положение «зверей» подкреплялось тем, что рычаги регулирования данной традиции в училище со стороны его начальства были недостаточно сильными и во многом определялись личным отношением к «цуканию» начальника училища, инспектора классов и прочих офицеров. Как правило, выносились лишь общие предупреждения о недопустимости неправильных отношений с младшими. Наказание «корнетов» осуществлялось в случае осуществления каких-либо актов вопиющей несправедливости и жестокости по отношению к младшим, или в том случае, если предупреждения об этом со стороны начальства были вынесены накануне. Этот поступок воспринималось как прямое нарушение субординации и приказа. При этом отягчавшим фактором становились попытки юнкеров отпираться, лгать, спорить и доказывать свою правоту. Поступок «корнета» обсуждался на заседании дисциплинарного комитета, решением которого становился перевод юнкера в 3 разряд по поведению и арест на 10 дней[512], то есть мера воздействия хотя и неприятная, но недостаточно строгая, чтобы искоренить это явление вовсе. Но если подсчитать количество таких взысканий, выясняется, что случаи «дерзкого обращения с товарищем» попадали в перечень проступков единично, представляя собой 1–2 примера в год[513]. Факты, свидетельствовавшие о злоупотреблениях старших юнкеров, стремились замалчивать. Генерал-лейтенант Ф. И. Симашко, инспектировавший училище в 1886 г., в своем рапорте сообщил, что «прежней ожесточенной розни между старшими и младшими классами, переходившей по традиции от выпуска к выпуску, в настоящее время, по свидетельству служащих, уже не существует», хотя очевидно, что данная традиция продолжала и дальше процветать[514].

Выпускники объясняли, что обычаи Школы были вызваны особыми требованиями жизни кавалерии: «Хочешь быть кавалеристом – исполняй их, как все; не хочешь – считай себя выбывшим!»[515]. Необходимость следовать традициям Школы выполняла социализирующую функцию – знакомила юнкеров с юнкерской скамьи с жизнью кавалерии, а благодаря завязавшимся знакомствам юнкера впоследствии находили друзей в полках. Более того, отношение к будущему офицеру в полках определялось во многом благодаря отзывам его однокурсников.

Помимо «корнетов» и «зверей» в училище обучались «пассажиры». Так назывались юнкера старшего курса, не удостоенные перевода в славное звание «корнета» или утратившие его за какие-либо нарушения по решению «Корнетского комитета»[516]. Лишиться этого звания можно было за нарушения внутренних корпоративных норм, не соответствующих благородному статусу «господина корнета», в том числе по причине злоупотребления своими правами в ходе «цукания». Отношение к «пассажирам» у старшего курса было товарищеское, но при обращении с младшим курсом «пассажиры» теряли все свои привилегии.

Все прочие лица, которые не пожелали жить по «славной училищной традиции», а выбрали «жизнь по уставу», назывались «красными» или «навозом школы». Их могли избавить от «цука», но презирали и не заводили с ними дружеских отношений[517]. Нередко таких «отступников» избивали и «выживали», вынуждая покинуть заведение.

В отношении тех, кто не желал жить по «славной традиции», бегал жаловаться начальству, случались настоящие расправы с применением силы. В отношении подобных случаев циркулярным предписанием от 3 июля 1876 г. указано было употребить все усилия к искоренению такого рода проявлений неблаговоспитанности между воспитанниками, подвергая виновных в этом серьезным взысканиям[518]. Жизнь этих юнкеров в училище становилась зачастую невыносимой. Сама система не переваривала и выбрасывала их, вынуждая переводиться или отчисляться под предлогом домашних обстоятельств.

Процесс «инициации», превращения «зверя» в «корнета» становился важным событием в жизни первокурсников. Это событие должно было фиксироваться в особой документации, а «Корнетский комитет» издавал особый приказ: «Звери, косматые звери! Трепещите и внимайте: настал, наконец, сей великий в вашей зверской жизни час, который вы ожидали с нетерпениями и сладострастным биением ваших мохнатых сердец в течение 28 лет на поприще трубаческого звания»[519]. Эти строчки подчеркивали неопытность молодых и показывали, что именно в училище они вступали в особую корпорацию, место в которой необходимо было заслужить, следуя всем традициям неуставной жизни. В этой корпорации порядки имитировали систему военной субординации, но в некой шутливой форме. Так, например, считалось, что «господа корнеты» служили в лейб-шампанском полку, а начальствующие в этой среде лица – члены «Корнетского комитета» – с легкой руки становились «майорами» и даже «полковниками».

«Цук» – очень интересное и неоднозначное явление, которое в глазах воспитанников имело как позитивные, так и негативные черты. Так, М. Владиславович считал, что «цук» обеспечивал хотя и грубую, но селекцию лиц, способных исполнять приказы вышестоящих командиров. «Цук» приучал младший курс к военной дисциплине, а «корнеты» проверяли важные навыки, необходимые для последующей службы. «Дяди» часто помогали и следили за успехами «племянника» в учебе, таким образом, выступая вторичной системой контроля полученных знаний. По мнению Б. И. Бучинского, «традиции, дух и взгляды, бывшие особенностью Николаевского кавалерийского училища, несмотря на многие недостатки и даже смешные стороны их, все же способствовали скорее формированию положительных качеств в будущем офицере»[520]. Другой выпускник училища – А. Марков – считал «цук» безусловно положительным явлением: «…это давало правильное понятие о дисциплине, так как невнимание к старшему в военной Школе легко приучало к недостаточному вниманию к старшим вообще»[521].

Пользу осмысленного и умеренного «цука» признавали как сами выпускники, так и современники. «Цук» в училище не был бессмысленным издевательством над новичками, а представлял собой стройную систему правил, основанную на принципе:

«Только тот умеет приказывать, кто сам в свое время умел подчиняться»[522].

В то же время «цук» нарушал действующие правила и оказывал сильное влияние на личность юнкера: «…дрессировка, которой мы подвергались в помещении Школы днем и ночью, была жестокая и отличалась большим разнообразием»[523].

Крайне негативно к данному явлению относился Н. А. Епанчин, преподававший в училище: «Отношения эти были возмутительнее, чем это может показаться с первого взгляда»[524]. Он вспоминал, как генерал-лейтенант М. А. Свечин, являвшийся выпускником училища, на одной из лекций в Ницце в 1931 г. ностальгически восхвалял «цукание» и идеализировал старые порядки. По этому вопросу Епанчин заявлял: «Допустимо ли, что юнкера старшего курса присваивали себе права, не предоставленные им высочайше утвержденным положением о военных училищах, допустимо ли было, что они позволяли себе „воспитывать“ юнкеров младшего курса, сами еще не окончившие воинского воспитания, допустимо ли было, что вместо добрых товарищеских отношений они ввели отношения, которые подчеркивали резкую разницу между старшими и младшими товарищами, обращая одних в господ, а других в рабов?»[525].

Разбираясь в корнях этого явления, Епанчин утверждал, что традиция «цукания» передавалась по наследству. Молодежь упитывала восхваление этой традиции от отцов, дедов и сама легко этим заражалась. Младшие, испытав все низости своего положения, заражались грубостью и злобой и, став старшими, смотрели на младших как на «зверей». Офицеры относились к этому злу пассивно, «не противясь злу», отчасти потому, что они все были воспитанниками этого училища, сами занимались «цуканием» раньше, смотрели сквозь пальцы, хотя и не могли открыто поддерживать этот прием. Юнкера смотрели на это как на традицию, которую они считали своим долгом поддерживать[526].

Явление «цук» необходимо интерпретировать с разных сторон, констатировать наличие в нем как положительных, так и негативных черт. Вместе с тем «цук» – это прежде всего традиция, которая стала неотъемлемой частью юнкерской жизни:

В 1911 г. по случаю «Лермонтовской выставки» в целях сбора средств на благотворительные нужды, в том числе на установку памятника М. Ю. Лермонтову, неуставные отношения значительно смягчились. Во время выставки продавались «индульгенции», которые давали право молодым откупиться от своего «сугубства» или даже приобрести невиданные ранее щедроты – 10 поворотов «корнета» по рублю. За повороты «майора» давали 2 рубля, за «полковника» – 3 рубля, за «нашивочных» – 4 рубля, за «взводных» – 5, а за «земного бога» (вахмистра) – 25 рублей[528]. Юнкера стремились собрать деньги на благотворительность и с удовольствием откликались на такую инициативу. Корпоративность и товарищество на проверку оказались прочнее стремления к превосходству старших над младшими. Деление на «зверей» и «корнетов» не разобщало воспитанников, а сплачивало в единую социальную общность – корпорацию действительных воспитанников и выпускников.

Взаимоотношения между юнкерами училища и вновь прибывшими из других училищ молодых людей складывались на основе негласных традиций. Отношения же между юнкерами Николаевского кавалерийского училища и юнкерами других юнкерских училищ были основаны на взаимном антагонизме, обусловленном «снобизмом» кавалерии. О юнкерах-николаевцах, противопоставляя их юнкерам других училищ, говорили: «Всегда подтянутые, дисциплинированные „до отказу“, – вежливые, выгодно отличавшиеся по форме от юнкеров других военных училищ Петербурга»[529].

В том случае, если юнкер, поступал в училище в результате перевода из другого училища, он должен был покончить с прежним укладом и войти в новую среду. Для этого существовал особый «похоронный» обряд. Если переводился юнкер из пехотного училища, существовала специальная традиция «похоронить» его штык. «Похоронная процессия» включала юнкеров старшего курса и частично младшего, а также владельца штыка. Он шел последним за хором певчих и трубачей, которые играли похоронный марш. Около манежа на территории училища выбиралось место для «могилы», которая засыпалась, а затем по ней проходили церемониальным маршем. Юнкер, «похоронивший» штык, являлся впоследствии начальству и сообщал о «потере» штыка. В качестве меры наказания ему следовало выплатить сумму за утрату имущества[530].

Очевидно, что это действие производило много шума и эффекта, который не заметить было невозможно. Следовательно, руководство училища знало о данной традиции, но, как правило, не пыталось ей противодействовать. Более того, чтобы осуществить этот ритуал, его участникам необходимо было заручиться поддержкой среди офицеров, которые были лояльны к традиции.

Выпускники отмечали, что «похоронные обряды» устраивали в дни дежурства «добрых офицеров»[531], которые делали вид, что не замечали творившихся нарушений. Офицер, обнаруживший «похоронную» процессию, мог сказать своим смущенным воспитанникам: «Продолжайте!»[532] Такой поступок офицера необходимо рассматривать с двух сторон: с одной стороны, этот факт являлся выражением солидарности офицеров училища с принятыми традициями, а с другой – это был акт нарушения возложенных на него обязанностей по соблюдению действующих норм училища. Такая лояльность объяснялась тем, что большинство офицеров эскадрона сами учились в этом учебном заведении и, соответственно, сами выступали носителями его традиции[533]. Интересно, что даже инспектор классов, которого «хоронили», знал об этой традиции, но «благосклонно закрывал на все глаза и уши».

К традициям был лоялен даже начальник училища Е. К. Миллер. Он однажды обнаружил одного из «корнетов», осуществлявшего «корнетский обход», будучи загримированным под самого начальника училища. Реакция Миллера на этот поступок оказалась неожиданной – он приказал «продолжить действие, но при условии того, чтобы шум, производимый в ходе этого действа, не был слышен из его квартиры»[534].

Однако были и борцы с подобными неуставными традициями. Одним из ярых их противников был П. А. Плеве. За свою строгость и борьбу с традициями он навлек на себя критику со стороны юнкеров. Учащиеся называли его снисходительно «Павлуша». Он стремился с помощью строгих взысканий бороться с проявлениями «цука». Однако принимавшиеся им меры не были результативными. В конечном счете, традиции жили, а запреты П. А. Плеве вызывали лишь волну ненависти и недовольства среди юнкеров:

Взаимоотношения между двумя сообществами кавалеристов – юнкерами эскадрона и юнкерами сотни – не были безоблачными.

Юнкера эскадрона называли юнкеров сотни «гунибами» и «станичниками», а те отвечали аналогичным образом, именуя своих сослуживцев «буржуазами». Казаки отличались простотой и скромностью по сравнению с юнкерами эскадрона. Оба сообщества часто оставляли неприятные надписи-послания друг другу и вступали в перепалки, вместе с тем многие юнкера эскадрона имели хороших друзей среди казаков[536].

Одной из самых интересных неофициальных традиций, действующей в училище, стало товарищество[537]. Товарищество превращало юнкеров в сплоченную организацию, направленную на объединение воспитанников перед лицом общих для этого сообщества «угроз», которые могли исходить от излишне придирчивых и строгих офицеров, нелюбимых преподавателей или других воспитанников, не считающих необходимым следовать «традиции».

Главный принцип товарищества гласил: «Не выдавать!». Старшие товарищи в рамках неуставных отношений имели обыкновение проверять младших на прочность на предмет лояльности этой замкнутой группе. Если он не бежал жаловаться начальству, принимая эти правила игры, и стойко справлялся с различными мучениями, то он мог рассчитывать стать частью этого неофициального сообщества. Все это развивало своего рода «круговую поруку», отражающую режим коллективной ответственности за свои шалости и проступки.

Сплоченность выпускников на основе неуставных традиций позволяла добиваться общих целей и избегать наказаний. «Самообороной» от воспитателей стала особая система наименований начальствующих лиц, выдуманная воспитанниками. Сменные и дежурные офицеры назывались цифрой «26», командир эскадрона – «150 малое», начальник училища – «150 большое», инспектор классов – «150 капонирное», а старший врач – «150 клистирное»[538]. Эта система была введена для быстрого оповещения в случае «опасности» – приближения кого-либо из указанных лиц во время шалостей. Кроме получения предупреждения, юнкера также понимали, насколько проблемным может оказаться этот неожиданный визитер.

Корпоративность воспитанников ярко проявлялась в тех случаях, когда группе или отдельному ее представителю грозила опасность. Если юнкера вместе планировали какое-то дело, то вместе и отвечали за последствия. Показателен случай, произошедший в 1890 г., когда юнкер младшего класса В. И. Карпович явился из отпуска в крайне нетрезвом виде. Находясь в отпуске, он с друзьями поехал обедать на один из вокзалов Николаевской железной дороги. Оттуда он отправился в цирк, где в буфете еще успел выпить лишнего. В отношении этого юнкера дисциплинарный комитет вынес решение перевести его на службу в войска, хотя и без лишения права поступления в другие заведения. Друзья Карповича, желая поддержать товарища, один за другим явились признаваться в том, что были вместе с ним и тоже позволили себе выпить, вынуждая дисциплинарный комитет принимать меры в отношении целого ряда воспитанников и, несомненно, предоставлять затем эти отчеты в Главное управление. Узнав, как рьяно ребята защищали своего товарища, комитет вынес решение оставить Карповича в училище, перевести в 3 разряд по поведению, подвергнуть аресту на 7 дней и лишить отпуска[539]. Данный случай показателен тем, что традиции товарищества поощрялись самим начальством, а сплоченность юнкеров в данном случае произвела сильное впечатление на членов дисциплинарного комитета. Эти качества признавались полезными для дальнейшей службы, ведь в боевых условиях крайне важно было иметь надежных товарищей, на которых можно в полной мере положиться, доверить свою жизнь и жизнь своих солдат.

Будучи частью этой корпоративной организации, юнкера рассчитывали на взаимовыручку и помощь, которые выражались в непременном заступничестве друг за друга, как в Школе, так и за ее пределами. Товарищество, свойственное юнкерам-николаевцам, переходило в полки: «Выпуск к выпуску относился прекрасно и в полном слове по-братски, и все старые юнкера, где бы они ни встречались, всегда сходились в общую тесную семью»[540].

Даже после выпуска бывшие юнкера продолжали поддерживать связь друг с другом и оказывали покровительство не только бывшим однокашникам, которые в этом нуждались, но и членам их семей. Выпускники поддерживали теплые отношения, устраивали встречи, вспоминали былое. По случаю одной из встреч русских эмигрантов-николаевцев за рубежом одним из них было опубликовано стихотворение, в котором содержались следующие строки, свидетельствовавшие о сохранении былой корпоративности юнкеров и спустя много лет:

В училище воспитанники становились частью единого сообщества – особой корпорации со своими порядками. Место в этой социальной группе необходимо было заслужить путем принятия действующих традиций. Самоорганизация и корпоративность воспитанников корнями уходила к традициям офицерских кружков со своими нормами и представлениями об офицерской чести.

Именно в Николаевском кавалерийском училище получило распространение явление «цук», представляющее собой особую систему неуставных взаимоотношений между воспитанниками старшего и младшего курсов, которая основывалась на безоговорочном подчинении младших старшим.

Практически бесправное положение «зверей» подкреплялось недостаточно активными действиями начальства, направленными на борьбу с этим явлением. Факты злоупотреблений со стороны старших юнкеров зачастую замалчивали или производили ряд показательных взысканий, не стремясь в корне искоренить это явление. Ярым борцом с неуставными традициями был П. А. Плеве, но принятые им меры не были решительно поддержаны штатом офицеров и вызывали озлобление воспитанников, которые, несмотря на все запреты, продолжали жить «по славной традиции», хоть и действовали осторожнее. Традиции юнкеров Николаевского кавалерийского училища проявлялись не только в стенах училища, но и во время их городского отдыха и досуга.