Питомцы Школы с момента основания учебного заведения отличались бурной общественной жизнью, становились участниками разного рода развлечений, были с легкостью вхожи в столичное общество.

Будучи частью столичного общества, николаевцы тем не менее значительно выделялись на общем фоне жителей Петербурга. Внешний вид, манеры и замысловатые выражения выдавали в них настоящих щеголей. Повышенное внимание к своему внешнему виду и ношение формы от лучших мастеров, которая отличалась особым шиком, подвергались шутливой критике – их называли «моншеры», «пижоны» и «красные шапочки». Наравне с пажами они были представителями элегантной военной молодежи, которых, в отличие от юнкеров других училищ, принять за солдат было совершенно невозможно[441].

Даже просто прохаживая по улице, молодой юнкер не мог не остаться без внимания прохожих: «Чего стоила одна только наша парадная форма! Черный мундир с алой выпушкой, двумя рядами медных пуговиц, эполеты и трехполосный ремень – крайние полосы алые, средняя – черная. Темно-синие шаровары с красной окантовкой. Черные сапоги со шпорами. Летом – фуражка с алой тульей, а зимой – кожаный кивер с султаном из перьев»[442].

Жизнь воспитанников за пределами училища имела свою специфику. Для училища важно было сохранить престиж этого учебного заведения. В инструкции для юнкеров Николаевского кавалерийского училища обязанности юнкеров вне училища неслучайно были выделены в особую группу[443].

У учащихся были свои почетные обязанности – они участвовали в воскресных разводах караула в Михайловском манеже, дежурные офицеры сопровождали представляемых государю юнкеров-ординарцев. Важной частью жизни юнкеров стали парады на Марсовом поле. Они проводились при Николае I и Александре II, затем были забыты при Александре III и возобновлены при Николае II. Подготовка к парадам начиналась задолго до наступления Пасхи, в ходе которых юнкера познавали обратную сторону кавалерийской жизни, далекую от романтических представлений юности, возвращаясь буквально «покрытыми грязью с головы до ног»[444].

Самые интересные эпизоды юнкерской жизни происходили в свободное время. Отпуск становился настоящим глотком свободы в условиях казарменной жизни закрытого учебного заведения, поэтому воспитанники «с шумной радостью выбегали из Школы, куда возвращались, конечно, с грустью и со сладкими воспоминаниями»[445]. Во время праздников юнкера навещали родственников в Петербурге, виделись с друзьями, выполняли поручения и, конечно, предавались многочисленным столичным развлечениям.

Юнкера имели право на увольнение в городской и загородный отпуска и с удовольствием использовали данное им время, предаваясь различным развлечениям. В отпуск со двора юнкера могли уходить ежедневно в то время, которое было свободно от классных и служебных занятий. При хорошем поведении юнкера младшего курса увольнялись три раза в неделю, включая воскресные и праздничные дни. Юнкера старшего класса увольнялись четыре раза таким же порядком. При увольнении необходимо было успеть вернуться до 10 часов вечера, а увольнение в ночь допускалось лишь с разрешения начальника училища только в случае уважительных семейных обстоятельств[446].

При увольнении юнкер надевал отпускную форму и являлся к дежурному офицеру, который, осмотрев увольняемого, записывал в специальной книге время его отлучки. По возвращении из отпуска необходимо было снова показаться дежурному офицеру, отмечавшему в книге, когда и исправно ли он явился[447].

После отпуска юнкера возвращались в училище не с пустыми руками, тайком в кивере или кулаке часто прятали разные лакомства и даже алкогольные напитки: «Бутылочки с наливкой или вином считались, конечно, сильной контрабандой»[448]. Особенно остро нужда в городских поставках у юношей наблюдалась в постные дни. В Школе постными блюдами кормили на первой великопостной и Страстной неделях, а также по средам и пятницам, в остальное время Великого поста давали простую пищу. Тем, кто привык поститься, приходилось питаться дополнительно принесенными постными снедями[449].

Личные расходы юнкеров включали немалую долю средств, поскольку юнкера в большинстве своем происходили из семей состоятельных, поэтому соблазн потратить родительские средства в долгожданном отпуске был очень велик, а столичная жизнь предлагала много всего интересного. Расходы юнкеров в отпуске составляли часто значительную сумму.

Столичная жизнь предлагала широкий спектр развлечений, большинство из которых были под запретом. Юнкерам было дозволено бывать в императорских театрах, цирках, концертах и на публичных лекциях, причем по статусу юнкерам Николаевского кавалерийского училища разрешалось занимать места не ближе 7 ряда кресел или стульев, а в ложах – не ниже второго яруса[450].

В ложах ниже своего яруса дозволялось быть только с родителями, родственниками и знакомыми. В столичных цирках не разрешалось занимать места в барьерных ложах и в креслах первых двух рядов. Выражение эмоций во время представления в виде одобрения или неодобрения, аплодисменты строго воспрещались. Во время антрактов юнкера, находившиеся в креслах или ложах, были обязаны стоять. В театрах, на концертах и на публичных лекциях юнкерам надлежало быть одетыми в мундир и иметь при себе тесак[451]. Юнкера носили оружие для отличия от нижних чинов.

Посещение всякого рода публичных гуляний, где установлена плата за вход, равно как и посещение маскарадов, трактиров, ресторанов, кондитерских, строго воспрещалось[452].

Юнкерам запрещалось курить в общественных местах, на улицах и вокзалах, а к буфетам запрещалось даже подходить[453]. В. Литтауэр вспоминал: «К сожалению, в городе было слишком мало мест, где мы могли бы покрасоваться. Нам было запрещено гулять по улицам, и я предпочитал ждать у входа, пока швейцар ходил за извозчиком. За два года учебы я по пальцам мог сосчитать улицы Санкт-Петербурга, по которым мне удалось пройтись»[454].

Э. Ф. Менд во время своей учебы с товарищами по субботам посещал цирк Чинизелли и «Concourshippique», которые выступали в Михайловском манеже по воскресеньям во время Великого поста. Ему запомнилось, что там собиралась почти вся конница и любители спорта, а среди дам в ложах было много красавиц. Впечатления у него остались очень яркие: «Блестящие туалеты, изящные шляпы и цветы красиво окаймляли арену, на которой состязались. Сильные мускулистые лошади, среди которых было много чистокровных, отличные и смелые ездоки, серьезные препятствия – все приковывало к себе взгляды многочисленной публики»[455].

Другим приятным и пристойным развлечением было посещение балов. Юнкеров иногда приглашали на балы в качестве кавалеров в Смольный и Екатерининский институты. Общение с дамами на балах становилось ярким, но быстротечным мгновением юнкерской жизни: «…разговаривать с нашими дамами не позволяли. Протанцевал вальс, поставил свою даму на место и прочь – таково было институтское правило. Если же кавалер не покидал свою даму, то немедленно подходила пепиньерка, то есть классная дама, и своим холодным взглядом заставляла кавалера удалиться». Кроме вальса, юнкера танцевали и другие танцы – польку, кадрили[456]. Б. И. Бучинский вспоминал, что появление юнкеров на балах производило фурор, а их «молодые лица, блестящие мундиры и „малиновый“ звон савельевских шпор заставляли трепетать сердца молоденьких институток»[457]. В. Литтауэр вспоминал: «Два раза в год мы принимали участие в балах, устраиваемых в женских гимназиях. Считалось, что мы должны получать удовольствие от посещения балов, но мы думали иначе. С одной девушкой нам разрешалось сделать только два круга по залу и поговорить после танца не более нескольких минут, и все это время за нами следили зоркие глаза пожилых дам, наблюдавших за поведением девушек. В любом случае, балы, согласно школьной традиции, не считались подходящим времяпрепровождением для благородных корнетов»[458].

В обществе бытовало множество стереотипных представлений о личной жизни воспитанников. Считалось, что юнкера были большими любителями женщин, многих из них считали настоящими ловеласами[459]. Многих юношей учеба интересовала мало – все их мысли занимал городской досуг и увлечение прекрасным полом: «Интересоваться науками вообще считалось в училище своего рода дурным тоном. Гульнуть же с хорошей бабенкой, кутнуть в веселой компании, а при случае – смазать по роже штатского интеллигента, – вот это были стоящие дела.»[460].

В действительности авторы воспоминаний утверждали, что повышенное внимание к женщинам не было свойственно поголовно всем воспитанникам, а разговоры о женщинах занимали время незначительное. Молодые люди заводили романы, общались с дамами, хотя некоторые из них излишне увлекались женским полом и становились героями разного рода скандальных историй. О похождениях своих товарищей красочно писал М. Ю. Лермонтов. В своих стихотворениях он высмеивал товарищей, влюблявшихся в разных девушек, особенно едкими были его слова в адрес тех, кто не получал взаимности от них.

Воспитанникам было запрещено появляться в окружении «женщин недостойных», хотя взаимодействие с ними для некоторых воспитанников было частью городского досуга. Старшие товарищи подсказывали молодым адреса домов, где можно было провести время, и водили туда настоящие экскурсии. Шпренгель, Шрадер, Юнкерши – все эти фирмы оказывали известные услуги. Многие воспитанники, конечно, не задерживались в известных домах, а искали скорее романтических приключений.

Интерес к подобным заведениям у молодых людей возникал на основании того, что, находясь в закрытой мужской среде, им недоставало женского общества и простого общения с прекрасным полом. Внимание дам, обитавших в указанных заведениях, вероятно, получить было просто легче. Не порок, а скорее любопытство чаще всего вело юношей к таким дамам.

Разгульное направление явилось прямым следствием тех порядков, которые проникали в училище из полков, ослабления административного контроля, а также закрытости учебного заведения, приводившей к нехватке внимания со стороны прекрасного пола.

Выпускники вспоминали, что Школа стремилась уберечь их от непоправимых ошибок и заботилась об их моральном облике. Предписывалось, что юнкера должны были вести себя скромно и во всех отношениях прилично, помня, что вне стен училища каждый из них является представителем Николаевского кавалерийского училища. Инструкция объясняла это тем, что «все замеченное в юнкере, встреченном отдельно, невольно обобщается и относится к составу всего училища»[461].

Вместе с тем юнкера далеко не всегда соблюдали задававшиеся в училище образцы поведения. Вместо того чтобы «отличаться утонченною благовоспитанностью, вежливостью и предупредительностью»[462], нередко они устраивали дебоши, жертвами которых становились случайные люди на улицах и обслуживающий персонал (метрдотели, извозчики, коридорные)[463]. В состоянии алкогольного опьянения они проявляли агрессию, портили имущество, нецензурно выражались и пугали окружающих лиц. Так, посещая танцевальные занятия: «…военная молодежь наезжала туда не столько для забавы, сколько для скандала, и одно из главных ея наслаждений состояло в том, чтобы затеять побоище с мирными гражданами и изгнать их из танцевальной залы»[464].

С Гвардейской школой, особенно в первые годы ее существования, у многих жителей столицы ассоциировались бурные кутежи и разгульная жизнь. Причем особой удалью отличались именно кавалеристы. «Гусарское ухарство» было чрезвычайно популярно у молодых юнкеров.

Запрет на посещение ресторанов юнкера обходили благодаря тому, что в большинстве таких заведений существовали отдельные ходы, ведущие в особые кабинеты. Доступ в эти кабинеты был вполне возможен, ведь хозяева ресторанов получали немалый доход от таких щедрых посетителей[465].

Помимо посещения общественных мест, юнкера проводили время на съемных квартирах – так называемых «праздничных притонах». Молодые люди объединялись в артели с товарищами и договаривались о совместной аренде. На квартирах происходило бурное веселье, употреблялись кушанья, рекой лилось вино, раскладывались карты, а общество включало в себя разных лиц – не только мужчин, но и женщин. Ввиду того, что действовать напрямую было проблематично, поиском квартиры, организацией хозяйства и взаимодействием с хозяином занимались специально подобранные с этой целью слуги. Желание снять квартиру в хорошем месте доходило до курьезов. Так, ребята однажды обнаружили, что кутить им предстоит по соседству с самим шефом жандармов А. Х. Бенкендорфом, проживавшем в том же самом доме, в котором предполагалось снять квартиру[466].

В конце XIX в. старые правила посещения общественных мест были пересмотрены педагогическим комитетом Главного управления. По новым требованиям запрещено было посещать только номерные общественные бани. Относительно ресторанов существовавшее воспрещение не распространялось на случаи, когда пребывание в них вызывалось необходимостью пообедать. Главной целью данных запретов являлась борьба с употреблением спиртных напитков в отпусках, поскольку юнкера часто являлись из отпуска в пьяном виде, участвовали в драках и порочили своим поведением авторитет учебного заведения[467]. Запрет касался езды верхом по городу, что лишало молодежь возможности пользоваться этим полезным упражнением, особенно в случае отъезда к родственникам в совсем небольшие провинциальные города.

По традиции пешком юнкерам разрешалось ходить только по Невскому проспекту, Большой Морской улице, Дворцовой площади и набережным Петербурга. Юнкерам следовало таким образом избегать нежелательных встреч с проживавшими в более удаленных местах фабричными рабочими, с которыми могли быть пьяные стычки в праздники[468].

Юнкерам было разрешено гулять на улицах только в дневное время. Как только загорались фонари, с Невского проспекта им полагалось брать экипаж. По другим улицам столицы юнкера передвигались только на скромном извозчике: «В кавалерии вообще, а в нашей Школе в частности с неодобрением относились к хвастовству, выставлению напоказ своего богатства, поэтому юнкера старались не пользоваться щегольскими экипажами на дутых шинах, с сытыми, ухоженными рысаками, которыми управляли сидевшие на козлах извозчики в добротных синих тулупах. С другой стороны, простые экипажи, одноконные пролетки, в лучшем случае на литых резиновых шинах, запряженные, как правило, тощей лошаденкой, с извозчиками в армяках, так называемыми „ваньками“, не могли развить нормальную, с точки зрения пассажира, скорость. По субботам у дверей Школы стояли шикарные пролетки, запряженные сытыми, быстроходными лошадьми. Хотя это было весьма дорогое удовольствие, некоторые из нас нанимали такие пролетки на весь выходной день»[469].

Пользоваться «лихачами» считалось дурным тоном, а ездить конкой (или трамваем) – ниже юнкерского достоинства[470]. Хотя в инструкции разрешалось пользоваться конно-железной дорогой, вероятно, традиция все же была сильнее. Вместе с тем, судя по воспоминаниям, юнкера иногда пренебрегали этими правилами:

Начальство стремилось пресекать разного рода нарушения. Известно, что командир эскадрона полковник Кардашевский был очень строг с юнкерами и в дни увольнения нарочно выезжал на главные улицы, чтобы ловить нарушителей. Его считали настоящей грозой юнкеров, потому что он, не церемонясь, отправлял юнкеров из отпуска сразу под арест[472].

Юнкера с момента основания учебного заведения отличались бурной жизнью, становились участниками разного рода развлечений, были вхожи в столичное общество. Жизнь за пределами училища имела свои формальные и неформальные стороны.

Формальные обязанности юнкеров проявлялась в том, что они наравне с гвардейскими полками принимали участие в парадах, смотрах, были почетными ординарцами.

Неформальная жизнь наступала во время отпусков, которые юнкера проводили, предаваясь разным развлечениям столицы: посещали театры, цирки, балы, выставки, сады и просто гуляли по центральным улицам. Городской отдых накладывал множество ограничений, призванных оградить нравственное развитие юнкеров от различных соблазнов, которые были доступны состоятельной молодежи. Несмотря на все запреты, юнкера отличались особой страстью к кутежам, становясь завсегдатаями ресторанов, вокзалов и буфетов. Объединяясь вместе, юнкера через третьих лиц снимали квартиры под притоны, увлекались азартными игры с денежным интересом и считались страстными любителями женского пола.