Путь будущего офицера кавалерии начинался с вступительного экзамена, в ходе которого юноши впервые вовлекались в учебную жизнь «Славной школы». Попадая в Николаевское кавалерийское училище, юнкера понимали, что теперь они находились в специальном военном учебном заведении, а значит, от них требовалось четкое исполнение всех правил внутреннего распорядка. Уставы они оттачивали в ходе учебных и строевых занятий, а в стенах Школы они приобщались к внутренней традиции, жившей в училище и тщательно передававшейся от старших к младшим.

Предвкушая наступление нового этапа своей жизни, ребята стремились выглядеть торжественно и старались соответствовать всем действующим на тот момент представлениям о моде. Об этом выпускники вспоминали: «…все мы были одеты франтами, завитые, в модных фраках и лайковых перчатках»[358].

Попадая в учебное заведение, новички привыкали жить по распорядку, знакомились с местными традициями. Для новичков существовали особые ритуалы посвящения, уходившие корнями к полковым традициям. В ходе «инициации» подчиненные показывали свое уважение к начальнику путем подкидывания его в воздух. Качавшегося поднимали наверх несколько раз с криком «ура». Качали обычно полковых и эскадронных командиров, молодых офицеров.

В эскадроне юнкеров эта традиция трансформировалась в потеху, в ходе которой старшие товарищи подкидывали новичков, причем подкидываемый должен был подчиниться всем условиям товарищей и не роптать. Это действо могло происходить как в корпусе, так и в манеже, где для подкидывания использовалась попонка, из которой легко можно было вылететь вовсе, если воспитанник совершал движения противоположно направлению качания. Увлекшись, юнкера отправляли новичков в полет высоко, под самый потолок, что неизбежно вызывало у новичка страх высоты. Этот ритуал нередко намеренно выполнялся с большой амплитудой движения, и однажды даже чуть не стоил жизни одному из посвящаемых[359].

Распорядок дня в военном учебном заведении был строго определен на протяжении всей истории учебного заведения. В Гвардейской школе воспитанники вставали уже в 6 утра по звуку барабана. При этом младшим надлежало вставать немедленно, а старшие классы могли позволить себе потягиваться еще четверть часа. Если воспитанник позволял себе задерживаться в постели дольше положенного, дежурный унтер-офицер или ефрейтор мог грозно отчитать соню, стащить с него одеяло или даже лишить чая или обеда[360]. Далее юноши отправлялись в умывальню, затем после завершения всех гигиенических процедур строились на молитву. После молитвы юнкера и подпрапорщики шли строем в столовую, где могли отведать чая (при желании с молоком) и полакомиться свежими булками.

После чая воспитанники отправлялись в классы и до девяти часов могли заниматься подготовкой уроков. Приходили учителя и проводили по две лекции до и после обеда. Между лекциями ребятам позволялось отдохнуть 5 минут в рекреации. После первого перерыва юнкерам приносили завтрак, состоявший из соленой булки или пирога с говядиной или капустой[361]. После утренних лекций начинались фронтовые занятия, продолжавшиеся до половины второго. После завершения упражнений вспотевшие и подуставшие юнкера шли переодеваться, чтобы проследовать с дежурным офицером на обед. Все гигиенические и щегольские приготовления надлежало успеть осуществить к обеду, ведь во время обеда юнкерам предстояло показываться на глаза начальству. На каждом обеде директор старался обязательно присутствовать, проявляя личностную вовлеченность не только в руководство учебным процессом, но и желал понаблюдать за своими питомцами в быту и повседневной обстановке.

Питание юнкеров осуществлялось в столовой и буфете, отличаясь разнообразием десертных блюд. Пища, по словам самих воспитанников, была хорошего качества – здоровая и сытная[362]. Было разработано семидневное меню, состоявшее из разнообразных блюд. Помимо мясных блюд, которые готовились из различных мясных деликатесов, воспитанникам пансиона отпускалось даже парное молоко. Специальный стол для лазарета включал блюда из домашней птицы и дичи – кур, индеек, тетерок, гусей, рябчиков. В меню имелось даже баварское пиво, подававшееся в честь особых случаев для юнкеров[363]. Во время летнего полевого выезда существовало свое особое меню, адаптированное к условиям лагеря. Во время поста предлагалось постное меню: на протяжении первой и четвертой недель Великого поста, а также по средам и пятницам, а желавшие могли поститься в продолжение всей четыредесятницы. Готовность обеспечить своих питомцев даже ресторанными блюдами отражает привилегированный статус этого учебного заведения.

После обеда у воспитанников был отдых до трех часов, затем начинались вечерние занятия, продолжавшиеся до шести вечера. После окончания занятий ребята пили чай, а затем до восьми часов «всякий делал, что вздумается», то есть занимался чтением, танцами, музыкой. В ходе этих развлечений происходило неформальное общение ребят друг с другом. В восемь вечера все воспитанники должны были находиться у своих коек для подготовки уроков на следующий день, а все разговоры запрещались. В девять занятия заканчивались, и юнкеров вели на ужин, а в десять полагалось ложиться спать. Лампы тушились и заменялись тусклыми ночниками. При этом даже в ночное время не воспрещалось заниматься учебой, но при собственной свечке, чтобы не мешать сну других воспитанников.

Распорядок дня юнкеров после преобразований 1860-х гг. изменился незначительно – лишь в сторону увеличения учебной нагрузки. День начинался с утреннего пробуждения. Юнкера вставали в 6 с четвертью. Дежурные портупей-юнкера вставали, чтобы к заре уже быть готовыми. В половине седьмого билась утренняя заря, и дежурные портупей-юнкера будили своих товарищей[364]. В 1890-е гг. юнкера вставали чуть позже – без четверти семь – и ложились спать в половине десятого вечера. Причем существовало правило, разрешавшее вставать по праздникам еще на час позже[365].

Процесс пробуждения был следующий. В половине седьмого подавался сигнал «слушай», по которому вставали все дежурные и дневальные. Без четверти семь вставали все остальные юнкера. Интересно, что по традиции первыми вставали «звери» и шли в умывальную комнату. За ними направлялись «корнеты»[366]. В четверть восьмого по сигналу «сбор» юнкера строились к утренней молитве[367]. После нее шел утренний чай, затем начинались занятия.

В 7 часов 50 минут подавался сигнал «аппель» (кавалерийский сигнал, подававшийся на трубе для сбора отдельных всадников), по которому юнкера собирались в своих аудиториях. Согласно расписанию с 8 до 11 часов 50 минут шли занятия. В 11 часов 50 минут заканчивались лекции, после которых юнкера относили свои учебные пособия в спальни и в 12 часов дня строились на площадках для завтрака. В 12 часов юнкеров ждал завтрак. По приказанию дежурного офицера вахмистры вели эскадрон и сотню в столовую. После молитвы юнкера садились по столам в соответствии с установленным порядковым расчетом. После завтрака юнкера готовились к строевым занятиям.

Строевые занятия в будни проходили с 12.30 до 14.30. По субботам старший курс занимался с 12.30, а младший – с 10.30, причем продолжительность занятий по вторникам, пятницам и субботам ограничивалась до трех с половиной часов[368].

После строевых занятий юнкера восполняли свои силы в столовой во время обеда, который давали в 17 часов, а по вторникам, пятницам и субботам – в 16 часов. Подавался сигнал «сбор к обеду», после которого эскадрон и сотня выстраивались на своих площадках. Юнкера строем шли в столовую, пели молитву и садились за стол[369]. Столы накрывались на 12 человек, при этом использовалась посуда высокого качества – в распоряжении Школы был серебряный сервиз с надписью «Школа гвардейских юнкеров»[370].

Во время приема пищи юнкерам запрещалось пересаживаться и вести громкие разговоры. Старшие по столам следили за тем, чтобы юнкера не клали на стол локти, сидели прямо и не заливали скатерти, употребляя пищу аккуратно. Раздача порций возлагалась на старших по столу. Обед состоял из двух блюд, которые подавались поочередно. Несмотря на запрет выносить еду из столовой, юнкера нередко тайно выносили из столовой черный хлеб, чтобы давать его лошадям[371].

По окончании обеда юнкера могли отдыхать на кроватях в течение часа. В другое время лежать на кроватях воспрещалось, и за этим бдительно следили дежурные офицеры.

После обеда начинались репетиции, которые продолжались до 20 часов, причем по вторникам и пятницам репетиции шли по особому расписанию. Расписание репетиций составлялось отдельным документом. Репетиции начинались в 6 часов вечера с переменой от 7 часов 25 минут до 7 часов 35 минут, завершаясь окончательно в половине девятого[372]. Тогда же наступал вечерний чай и перекличка. По сигналу «сбор» эскадрон и сотня строились на площадках для вечерней переклички[373]. Занятия музыкой и пением в дни репетиций шли после вечернего чая[374]. По желанию воспитанники могли отправляться спать уже в 9 вечера. При этом остальные должны были ложиться не позднее половины двенадцатого. Таким образом, на сон (за исключением выполнением обязанностей дежурных и дневальных) юнкеру отводилось от семи с четвертью до девяти и трех четвертей часа в зависимости от индивидуального графика. В действительности, юнкера нередко пренебрегали длительностью здорового сна в угоду различным развлечениям и шалостям. Воскресные и праздничные дни полностью находились в распоряжении воспитанников. В эти дни никаких обязательных занятий не назначалось.

В общей сложности в сутки предполагалось: 1 час для умывания, одевания и молитвы, 4 часа занятий, 3–4 часа строевых упражнений, 1 час на прием пищи, 2 часа перемен и отдыха, 3 часа приготовлений к урокам, около 8 часов сна. Таким образом, на умственные занятия приходилось 37,5 % времени, на физические упражнения 12,5 %, для отдыха и сна – 42 %, остальные часы уходили на прием пищи и исполнение требований внутреннего распорядка. Специфика кавалерийского училища проявлялась в том, что, по сравнению с пехотным учебным заведениям, здесь значительно больше времени и сил воспитанников уходило на строевые занятия, которые отличались большим разнообразием.

Режим 6-дневной умственной и физической работы в сочетании с часами отдыха позволял иметь достаточное количество времени для отдыха и досуга, однако указанный режим менялся во время экзаменов, когда юнкера вынуждены были тратить больше времени на подготовку, осуществляемую зачастую в ущерб сну и отдыху. По расписанию экзаменов можно заметить, что нагрузку стремились распределять дозированно, чтобы намеренно не перегружать своих питомцев. Об этом свидетельствует запрет проводить два экзамена в один день[375].

Особый режим сна и отдыха складывался при выполнении обязанностей дежурных и дневальных. Ежедневно назначались дежурные и дневальные юнкера, исполнявшие свои обязанности в продолжение суток. Они следили за порядком. Заметив беспорядок, они должны были предупреждать и прекращать его, а в случае невозможности сделать это докладывали вахмистру или дежурному офицеру. Дежурными назначались портупей-юнкера или исправлявшие их должность и часть юнкеров старшего класса по очереди, а дневальными – остальные юнкера старшего и все юнкера младшего курсов. Юнкера старшего курса, имевшие третий разряд по поведению, также систематически дневалили.

Дневальные и дежурные сменялись в будни без четверти восемь утра, а в воскресенье и праздничные дни на час позже. Сдача и прием дежурств по эскадрону заключались в «передаче списочного состояния и тех перемен, которые произошли после вечерней переклички», в обходе старым и новым дежурным и передаче полученных приказаний.

Дежурным дозволялось спать после 12 часов ночи с разрешения дежурного офицера. За четверть часа до подъема всех юнкеров (то есть в 6.30) они должны были успеть встать и одеться. Дневальные ложились в 23.30, кроме одного в эскадроне и одного в сотне, которые оставались ночными. В обязанности ночных входил обход помещения и контроль за порядком. В 1 час ночи эти дневальные сменялись следующей сменой ночных, затем это повторялось в 2.30 ночи и в 4 часа. Последняя смена дневальных бодрствовала до 5.30 часов. Примечательно, что при смене дневальных предписывалось, что «разбудивший не раздевается, пока разбуженный не будет одет»[376]. Эта мера применялась в целях упорядочивания процесса передачи обязанностей дневального и сокращения времени на процесс смены, а также для того, чтобы в подразделении оставался хотя бы один обмундированный и готовый к любым происшествиям дневальный.

Дежурные по эскадрону передавали приказания дежурного офицера и вахмистров, следили за порядком и чистотой в помещениях, вместе с дневальными будили юнкеров. Причем им следовало следить за тем, чтобы они своевременно вставали и не опаздывали в строй. Дежурный по лазарету следил за тем, чтобы юнкера, получившие нужную помощь, покидали лазарет, доносил в письменном виде дежурному офицеру обо всех принятых в течение дня юнкерах, наблюдал за исполнением юнкерами, фельдшерами и прислугой приказаний врача и дежурного офицера, следил за больными. Ежедневно один из взводных портупей-юнкеров назначался дежурным по карцерам. В его обязанности входило сопровождение юнкеров под арест, сбор запрещенных предметов (табак, папиросы, спички, запрещенные напитки и продукты питания) и обеспечение необходимых условий нахождения в карцере (вода, пища). Дежурный по кухне следил за чистотой и порядком на кухне[377].

Помимо соблюдения распорядка, к воспитанникам предъявлялся ряд требований, необходимых для исполнения. Одним из первичных требований, предъявляемых к воспитанникам, было соблюдение чистоты и аккуратности в одежде и в быту. В свое распоряжение воспитанник получал кровать и шкафчик, а за их состоянием надлежало тщательно следить[378].

Вещи должны были находиться в порядке, а самому юнкеру следовало быть чистым и опрятным. Для этой цели в училище имелась баня, которую надлежало посещать раз в неделю[379]. Увольнение от бани допускалось при наличии показаний врача и лишь с санкции ближайшего начальства. Во всех остальных случаях избежать помывки не удавалось.

Всю одежду, оружие, амуницию, белье, одеяло, кровать и шкафчик следовало содержать в чистоте и порядке.

Внешний вид воспитанника в первую очередь должен был быть опрятным – волосы коротко острижены по форме, а бороды побриты. Время, отведенное для бритья, смены белья и прочих туалетных обязанностей отводилось в перерывах перед обедом. С бритьем связывалось множество интересных убеждений. Юнкера считали, что для того, чтобы иметь хорошие усы, которые непременно составляли предмет гордости кавалериста, необходимо было бриться как можно чаще. В среде юношей было распространено мнение о том, что если они станут чаще бриться, то усы будут расти лучше и становиться еще гуще, чем прежде. Напористое стремление молодых воспитанников отрастить усы доходило до того, что те, кто не отличался заметной растительностью на лице, заставляли себя бриться даже по несколько раз в день[380].

Формальную возможность носить усы и бакенбарды воспитанникам официально утвердил полковник Я. Ф. Сиверс в 1864 г.[381] В 1880-х гг. ряд начальников военно-учебных заведений возбудили ходатайства о дозволении юнкерам бриться ввиду «соблюдения опрятности и внешней порядочности», так как многие юнкера нередко злоупотребляли этой предоставленной возможностью. Многочисленные просьбы начальников вынудили военного министра приказать, что юнкерам военных училищ бороды и бакенбарды следует все-таки брить[382].

Юнкера Николаевского кавалерийского училища традиционно отличались щегольством. Недаром о юнкерах-николаевцах пелось: «Кто шикарней всех одет? – Николаевский корнет»[383]. Вместе с тем внешний вид должен был быть выдержанным и подчеркнуто скромным, но аккуратным. Для особого фронта юнкера носили белые замшевые перчатки[384].

Во время очередного смотра в 1886 г. критике подверглась привычка юнкеров к излишне фасонному внешнему виду, причем особенно выделялись прически. Юнкера славились своей страстью к сложным и замысловатым прическам. Совершенно излишними, по мнению начальства, выглядели так любимые некоторыми модниками тщательно уложенные проборы[385].

Из множества аксессуаров юнкерам разрешалось носить напоказ лишь очки, притом лишь тем, кто отличался слабым зрением. Ношение очков разрешалось только личным приказом начальника училища на основании результатов медицинской проверки, проводимой в начале учебного года[386]. Помимо очков, юнкера могли иметь при себе часы, однако выставлять наружу цепочки, носить кольца и перстни не разрешалось[387]. У юнкеров старшего курса в ходу были даже монокли.

Юнкера эскадрона имели установленную для училища форму[388]. Юнкер получал белье, шаровары и куртки, сапоги, у которых были широкие носы, напоминавшие в фантазии юнкеров букву «П»[389]. Но казенные образцы одежды не вызывали интереса у воспитанников, поэтому они обращались к частным мастерам и изготавливали форму по индивидуальным меркам.

В училище было принято иметь собственное обмундирование, которое стоило значительную сумму. Каждый имел по два полукафтана и две куртки, сшитых из прочных материалов и подготовленных строго по фигуре. Белье производилось из хорошего полотна, на материалах не экономили. По внутренней традиции в почете было щегольство, поэтому заказывать предметы униформы необходимо было только у определенных мастеров: сапоги – у Мещанинова, Сопрунова, Гоза или Шмелева, кавалерийскую шинель – у Паца, мундир – у Родионова или Каплана, головные уборы – у Фокина, Челпанова, Пляцкого, Херкуса, шпоры – у Савельева[390]. Все это позволяло юнкеру быть членом особой закрытой корпорации, члены которой имели свою систему отличавших их символов и знаков.

Согласно правилам хорошего тона, следовало носить сапоги блестящего французского лака, шинель длиною до шпор и приталенный мундир с «тяжелым кованым галуном». Собственное обмундирование юнкеров тщательно проверялось на соответствие утвержденному официально образцу. На этот образец и ориентировались известные мастера, но все же в погоне за модой они привносили в свои изделия творческие элементы. В ходе проверки устанавливалось соответствие – данный предмет одежды признавали допустимым, и на него ставилось клеймо. Все остальные изделия, не прошедшие экспертизу, арестовывались или беспощадно шли под ножницы.

В Николаевском кавалерийском училище допускалась возможность носить свое обмундирование, но выполненное в соответствии со всеми признаками форменной одежды. Это послабление выражало важную воспитательную мысль, сформулированную начальником училища генерал-майором П. А. Машиным: «Необходимо делать юноше некоторые уступки в малозначащих мелочах для того, чтобы с большими шансами на успех представить ‹…› к безусловному исполнению более важных и более серьезных требований»[391].

Климат столицы не допускал распахнутых бушлатов, и во избежание простуды юнкера были обязаны в холодную погоду носить шинели. Их надлежало надевать, идя на учение в манеж и обратно, причем надевать шинели в накидку при температуре до 5 градусов мороза, а в рукава – при морозе ниже 5 градусов. При сильном ветре, столь характерном для Санкт-Петербурга, следовало надевать шинель в рукава и при меньшем морозе[392].

Юнкера-николаевцы в большинстве своем отличались опрятностью и чистотой. Во время смотра, проведенного в училище в 1848 г. Н. П. Анненковым, генерал обнаружил: «…пригонка амуниций и касок в отличном виде. Мундиры, куртки и брюки сшиты превосходно и щеголевато из отличных материалов. Ваты не употребляется, излишнего перетягивания нет, и за этим наблюдается…»[393]. Во время инспекции проверялась и чистота тела и белья как носильного, так и постельного. Парадная и ежедневная одежда, носильное и постельное белье и обувь клеймились номером, присвоенным воспитаннику. Белье должно было меняться три раза в неделю, а постельное – один раз. Запасное белье хранилось в цейхгаузах в должном порядке и чистоте[394]. Если в обмундировании допускались небрежности – например, пачкались перчатки, – юнкер рисковал остаться без отпуска. Воспитанникам надлежало выглядеть достойно, ведь они являлись частью привилегированного военного сообщества.

У фельдфебелей и портупей-юнкеров были особые отличия, подчеркивавшие их звание. Они имели серебряный темляк и золотые нашивки на погонах, как это полагалось в полках[395].

Новичкам сапоги сначала выдавались без шпор. Шпоры необходимо было заслужить усердием, проявленным в освоении навыка верховой езды, что становилось, по мнению воспитанников, неким пропуском в мир кавалерии. Казенные куртки (бушлаты) у новичков были без галунов. Весь их облик выражал вид «сугубый» – неправильный, неполный, недостойный. Даже во внешнем виде транслировались традиции училища, стимулировавшие «зверей» к более основательному изучению предметов, составляющих их специализацию. Несмотря на свой «сугубый» вид, младший юнкер все же терял связь со своим прошлым и обретал новый статус в обществе, попадал в новую социальную среду. Училищная форма являлась символом принадлежности лица не только к училищу как таковому, но и к военной корпорации в целом и к кавалерии в частности.

Отношение к форме у воспитанников было невероятно трепетное, а тот день, когда юнкера в первый раз надевали парадную форму, навсегда оставался в памяти. Сам процесс надевания и ношения парадной формы, особенно конногвардейской, был сложен и крайне неудобен для новичка, который чувствовал себя в ней почти связанным. Одной из самых сложных деталей гардероба были лосины. Для пущего лоска лосины надевались на голые ноги еще в сыром виде, так как им надлежало высохнуть уже на ляжках для того, чтобы не образовывалось затем ни единой складки. Процедура одевания представляла особенный ритуал, при соблюдении которого было задействовано несколько человек:

«…чтобы лосина дошла до шагу, один человек взялся за переднюю часть лосин, а другой за заднюю, и оба подняли меня в воздух, потом лосиными же подтяжками без всякой эластики туго закрепили через плечо лосину и, уже подтянув запряжник около талии, поослабили немного подтяжки. После этого лосину стали натягивать к низу, чтобы свести все складки и, добившись этого, закрепили ее внизу подвязками, проходившими под подошвой»[396]. После лосин надлежало надевать все остальное: твердые и высокие ботфорты, белый колет с короткими фалдами, портупею в охват талии, каску и перчатки. С портупеей, как и с лосинами, необходимо было умело обращаться, потому что передний пасик портупеи пригонялся так, чтобы при маршировке с карабином эфес ударялся о приклад карабина, а конец колотил икры так, что необходимо было развить сноровку, чтобы не упасть вовсе во время парадного мероприятия[397].

Стремление к излишнему щегольству и транжирству зачастую становилось проблемой для родителей воспитанников, особенно к началу XX в., когда материальное состояние некоторых не позволяло сорить деньгами наравне с богатыми однокурсниками. Стремясь быть не хуже остальных ребят, молодые люди нередко залезали в долги. Об этом с тревогой сообщало ГУВУЗ, отмечая, что юнкера «без всякого ограничения с чьей бы то ни было стороны» расходуют деньги на одежду, парфюмерию и золотые вещи в счет будущих благ, то есть в счет будущих экипировок[398].

Юнкера шили одежду из лучших материалов так, что даже ткани и крой оказывались лучше, чем носили многие офицеры армии. Чересчур активная забота о своем внешнем виде стала визитной карточкой преимущественно юнкеров эскадрона. Порядки в сотне были намного скромнее. В ответ на критику щегольства со стороны Главного управления начальник училища генерал-майор П. А. Машин сообщил, что если бы училище запретило юнкерам носить форму собственного производства и обязало надевать казенную, то на деле оказалось бы трудно проследить за тем, как они одеваются в отпусках. Он заявил, что, по его мнению, нет ничего пагубного в стремлении юнкеров к излишней франтоватости, аргументируя это тем, что щегольство свойственно кавалерии вообще. Стремясь поддерживать уже укоренившейся порядок, юнкера все равно продолжали бы носить свою одежду, несмотря на все запреты, но делали бы это в отпуске, где начальству контролировать их было намного сложнее. Кроме того, он заявил, что такое участие начальства в деталях частной жизни юнкеров совершенно шло бы вразрез с постоянным стремлением училища к выработке в юнкерах самостоятельности, которая проявлялась, в том числе в личных поступках и в распоряжении деньгами. В качестве борьбы с излишней расточительностью инспектор классов предложил обратиться в первую очередь к родителям, и не перекладывать с них эту ответственность на учебные заведения. Он считал, что именно родители должны были ограничивать своих сыновей в средствах, учили бы их пользоваться деньгами[399].

Жизнь юнкеров Николаевского кавалерийского училища и учебные занятия было бы неверно рассматривать отдельно от внутренней обстановки, царившей в училище, поэтому ключевыми характеристиками проживания юнкера являлись санитарно-гигиенические условия, в которых оказывались учащиеся. Училище концентрировало свои усилия на обеспечении оптимальных условий проживания своих питомцев.

Одной из таких характеристик было качество воздуха. Во время смотров, безусловно, учебное заведение следило за выполнением всех требований особенно тщательно, поэтому серьезных замечаний по этому вопросу в рапортах проверявших не указывается, однако в замкнутом пространстве, особенно в ночное время в спальнях, было душно. Мемуаристы вспоминают, что лишь в двух из трех комнат эскадрона имелись окна[400]. В условиях тесноты и скученности юношей в замкнутом пространстве с вентиляцией проблем не могло не быть. На фоне технических достижений в деле измерения качества воздуха в 1870-е гг. бурно обсуждались вопросы о качестве воздуха в военно-учебных заведениях. Этому вопросу стали придавать большее значение, поскольку учреждения имели закрытый характер, что означало пребывание воспитанников в помещениях училищ на постоянной основе. К этому времени были переведены и даже получили известность труды Карла Реклама («Популярная гигиена»). Карл Реклам был известен как медицинский писатель и сторонник ведения правильного, то есть здорового, образа жизни и соблюдения гигиенических норм. В своем труде он давал рекомендации, как следует организовывать быт и поддерживать санитарную безопасность. Основные причины ухудшения воздуха обуславливались недостаточным проветриванием. В целях улучшения качества воздуха было решено утром (после пробуждения воспитанников в спальнях) открывать форточки так, чтобы спальни проветривались в течение дня. К вечеру форточки снова закрывались. Юнкера засыпали в чистом воздухе, но все равно к утру воздух ухудшался ввиду значительной скученности в условиях казарменного содержания.

Санитарно-гигиенические условия оказывали значительное влияние на здоровье воспитанников, хотя при приеме в учебное заведение одним из критериев отбора поступавших была оценка состояния здоровья, телосложения, выявлялось отсутствие болезней и иных недугов, препятствовавших обучению и дальнейшей службе. Поступая в училище, воспитанники попадали в новую для себя среду, а столичная погода благоприятствовала развитию простудных заболеваний.

Примечательно, что при проведении инспекции указывалось: «Воспитанники достаточно развязны, имеют веселый взгляд и хороший цвет лица, обнаруживающий прочное состояние их здоровья»[401]. Вместе с тем сведения в прилагаемых отчетах свидетельствуют о том, что болели воспитанники все же часто, причем многие из них страдали от серьезных заболеваний.

Воспитанникам обо всех своих недугах надлежало сообщать начальству. Скрывать заболевания запрещалось, особенно это касалось венерических заболеваний, распространение которых было важной проблемой к началу XX в. Для сохранения здоровья воспитанников в училище принимались решительные меры. В одной из инструкций значилось, что юнкерам необходимо внушить, что они обязаны докладывать обо всех своих недомоганиях, а также разъяснять, какие пагубные последствия могут иметь болезни, если их лечение не начать вовремя, не допускать их лечения у посторонних врачей без ведома училищного начальства[402].

Сведения о здоровье юнкеров фиксировались в специальных медицинских отчетах[403]. Например, в 1843 г. в отчете о числе больных, умерших и исключенных по причинам каких-либо хронических болезней воспитанников выявлено за год 382 больных, при этом самих воспитанников было 264 человека. Следовательно, они заболевали несколько раз в год, причем из-за болезней трое были вынуждены вовсе покинуть Школу, а 12 человек числились хроническими больными[404].

В медицинских отчетах фиксировалось и количество обращений. Так, в 1886 г. из 183 юнкеров, обращавшихся за помощью в лазарете, по одному разу посещали лазарет 77 юнкеров, по два – 42, по три – 29, по четыре – 13, по пять – 10, по шесть – 7, по семь – 3, девять раз – 2 человека[405]. При анализе этих данных необходимо учитывать, что в ряде случаев юнкера лукавили, стремясь получить послабление по фронту или по предмету, вызывающему трудность. Тем не менее эти сведения говорят о том, что юнкера болели довольно часто, а адаптация к столичной погоде и условиям жизни в училище была сложнее, чем казалось на первый взгляд. Пик заболеваемости приходился на период резкого похолодания в ноябре и на середину зимы – январь[406].

Среди заболеваний, особенно ранней весной и осенью, выделялись преимущественно воспаления органов дыхания и желудочно-кишечного тракта, связанные с нарушением пищеварения[407]. Эти заболевания в отчетах часто фигурируют как «простудная лихорадка», на которую могли приходиться до трети всех случаев заболеваний[408]. Простудные заболевания сопровождались повышением температуры и нередко давали осложнения в виде бронхита, конъюнктивита, пневмонии.

Значительная часть молодых кавалеристов, особенно новичков, страдала вередами. Они появлялись в ходе занятий верхом в манеже, долго болели и гноились, доставляя значительные неудобства воспитанникам. Так, с нарывами, вередами и ранами за врачебной помощью обращался каждый четвертый воспитанник[409]. При верховой езде и вольтижировании юнкера подвергались ушибам и растяжениям, которые наравне с вередам вызывали перерыв в строевых занятиях[410].

Самым главным страхом начальства были болезни инфекционные, особенно оспа, унесшая миллионы жизней во всей Европе и особенно быстро распространявшаяся в замкнутых коллективах. Массовая вакцинация от оспы во многих странах началась в 1840-е гг. после мощной эпидемии. Помимо оспы в училище тревожились при распространении холеры, кори, тифа, которые, как известно, имеют тяжелые осложнения и могут заканчиваться летальным исходом. Нередкими были эпидемии гриппа, выявлялись и случаи венерических заболеваний и особенно страшного из них – сифилиса[411]. Главное управление обязало предоставлять все необходимые сведения о заболевших в случае обнаружения скарлатины, кори и других эпидемиологических заболеваний. О вспышках заболеваний необходимо было сообщать лично генерал-губернатору и в медицинский департамент Военного министерства[412].

В 1890-е гг. в военно-учебных заведениях началась работа по профилактике глазных заболеваний с целью сохранения зрения своих воспитанников. Результатом этой работы стали специально созданные наставления для ухода за зрением учащихся. В них указывалось, что в процессе обучения необходимо создать такие условия, которые бы смогли оградить зрение воспитанников от порчи. Для этого требовалось соблюдать правила гигиены, заботиться о достаточном освещении, качестве учебных пособий, использовать удобную мебель[413]. Эти наставления позднее переиздавались, так как проблема ухудшения зрения в годы учебы сохраняла свою актуальность и в дальнейшем[414], а в 1915 г. они были еще раз переработаны и дополнены[415].

Несмотря на предпринятые меры по борьбе с заболеваемостью, условия, в которых находились юнкера, нередко способствовали росту простудных заболеваний. В главных корпусах, где помещались юнкера, в спальнях и классах было холодно, особенно при морозах ниже 15 градусов. Охлаждению помещений способствовало расположение манежей и пристроек. Слабая кладка стен и неудовлетворительное состояние оконных рам немало способствовало охлаждению спален. Для того чтобы бороться с холодом, кроме усиленной топки приходилось на ночь отодвигать кровати от наружной стены, вдоль которой навешивали сукно, закрывавшее нижнюю часть окон. При морозах сильнее 15 градусов при полной топке едва получалось выдерживать 10 градусов тепла в столовой и учебном зале, химической аудитории и дежурной комнате, расположенных на нижних этажах. В спальнях и классной комнате было около 12 градусов. Лишь в лазарете вследствие его отдаленного расположения от главного входа удавалось постоянно поддерживать температуру до 15 градусов. Холод, сквозняки в сочетании со столичной влажностью способствовали развитию простудных и воспалительных заболеваний, зачастую вызывая осложнения у больных[416].

Воспитанники находились под непосредственным надзором врача, и для лечения юнкеров Николаевского кавалерийского училища действовал специально оборудованный лазарет. Его основными функциями были контроль за здоровьем учащихся, лечение заболеваний и применение мер, препятствовавших распространению заболеваний. Штат лазарета включал старшего и младшего врачей и четырех фельдшеров. Училищная церковь оказывала духовную поддержку выздоравливавшим. Для нижних чинов существовал свой временный лазарет[417].

Независимо от состояния здоровья всех юнкеров регулярно осматривали не реже двух раз в год. Для этого вахмистры предоставляли врачам подписанные командирами эскадрона и сотни списки, в которых должны были быть сделаны соответствующие отметки[418]. Результаты осмотров формировали медицинские отчеты, которые впоследствии по определенной форме сдавались вместе с другой документацией в Главное управление военно-учебных заведений. Таким образом, Военное министерство должно было получать не реже двух раз в год сведения не только об успеваемости, но и состоянии здоровья воспитанников.

Примечательно, что лазарет не всегда служил только местом для лечения, но также удобным помещением для сбора и развлечений компании друзей. Самые веселые встречи происходили именно в лазарете, причем врачебный персонал зачастую был в сговоре с юнкерами. Выпускники вспоминали, что даже сам фельдшер организовывал кутежи прямо в одной из комнат лазарета с отличным ужином и азартными играми, получая за «сервис» и молчание немалые деньги[419]. Лазарет и комнаты офицерских слуг стали главными тайниками юнкерских развлечений.

Среди воспитанников было много заядлых театралов. В 1840-х гг. для воспитанников появилась возможность ставить свои театрализованные представления в училище. На личные средства воспитанников была устроена сцена, кулисы и прочие сценические принадлежности. Подмостки соорудили в эскадронном учебном помещении, а режиссерами приглашали даже актеров Александринского театра. В результате этой творческой активности были поставлены несколько пьес: «Москал-чаровник (солдат-чародей)», «Барышня-крестьянка», «Русский человек добро помнит», сцены из «Горе от ума» и др. Примечательно, что все роли (женские и мужские) исполняли сами воспитанники. Женские роли традиционно возлагались на мальчиков, имевших наиболее привлекательные черты лица. Театр существовал недолго и был закрыт по причине того, что участники театральных представлений под предлогом репетиций крайне мало внимания уделяли урокам[420].

С проведением реформы военно-учебных заведений наступила новая веха в истории Николаевского кавалерийского училища. Если систему образования стремились развивать в направлении дальнейшей специализации для освоения воспитанниками военных дисциплин, то быт обновленного Николаевского кавалерийского училища во многом определялся стремлением начальства строже регламентировать училищные порядки, стандартизировать их, все больше приближая училищную жизнь к армейским будням, что проявилось в новых инструкциях.

Эти инструкции существенно ограничили круг развлечений, из которых разрешалась только игра в шахматы, а игры с денежным интересом оказались под запретом как в училище, так и за его пределами[421].

В отношении курения в связи с преобразованием учебного заведения правила значительно смягчились. Все ухищрения остались в прошлом. Теперь в училище в основном находились молодые люди 18–20 лет, и им разрешалось курить в рекреационное время в специально организованных для этого местах[422]. Для юных воспитанников приготовительного пансиона, конечно, курительный запрет оставался прежним.

Жизнь воспитанников Николаевского кавалерийского училища оживала новыми краскам во время лагеря, куда молодые люди направлялись после сдачи экзаменов. Там они должны были оттачивать полученные знания и умения, дополняя теорию практическими навыками. Лагерь располагался в Царском Селе. По случаю похода в лагерь существовала песня, отражавшая эмоциональный настрой юнкеров:

Достаточно было одному юнкеру запеть, чтобы хор дальше дружно подхватывал слова, и песня разливалась по окрестностям[424]. Николаевцы не были одиноки, этот лагерь собирал воспитанников всех военных училищ. Вместе с николаевцами лагерь делили михайловцы, константиновцы, павлоны.

Лагерь располагался в живописном месте на берегу озер. После окончания занятий у юнкеров было свободное время, которое они часто проводили на склонах озера, с которого открывался красивый вид на Дудергоф. Юнкера-казаки сотни там давали целые концерты, отличаясь хоровым пением[425].

На заре устраивалась перекличка, затем юнкера хором пели молитву. Караул оставался на ночь. С караульным находился трубач. Юнкера сильно уставали за день, поэтому их сон был крепким:

Юнкера проживали в специальных бараках, за качеством которых старались периодически следить. В 1887 г. были выявлены крайне неблагоприятные условия для проживания воспитанников в лагере. Выяснилось, что бараки юнкеров давно не ремонтировались и не красились, столы и двери в них были покрыты разными надписями. В офицерском доме и помещении лазарета вследствие дурного состояния выгребных ям был неприятный запах, не устраняемый, несмотря на усиленную дезинфекцию[427]. Старые бараки подлежали утилизации, и были проведены работы по улучшению лагерного быта[428].

Перед всем фронтом бараков находилась длинная, широкая дорожка, которую называли «линейкой». Вдоль линейки были расставлены деревянные «грибы» для дневальных. Между бараками помещался большой навес, выполнявший функцию походной столовой, а недалеко от него находилась лавочка и кофейная буфетчика, которую любили посещать юнкера.

Незадолго до выхода в лагерь юнкера сбивались в чайные компании, состоявшие из 6–8 юнкеров. Они совместно покупали чайные приборы, многие имели свои самовары. К чаю покупались булочки, печенье и варенье. Обыкновенно, чаепития проходили после обеда, в 4 часа пополудни. Иногда юнкера складывались и с разрешения командира эскадрона приглашали один из гвардейских кавалерийских оркестров, который играл для них в столовой. Чаепитие иногда принимало семейный характер, когда к нему присоединялись родственники юнкеров, посетившие лагерь[429].

Юнкера-николаевцы позволяли себе некоторые вольности. Они нанимали местных деревенских мальчишек, которые носили за ними «планшеты», необходимые для ведения топографических съемок. Мальчишки получали за работу по 10–15 копеек в день. Наняв 5–6 мальчиков и нагрузив их своими инструментами, юнкер теперь мог важно шествовать впереди своих маленьких прислужников[430]. Юнкера общались с местным населением, среди которого наибольший интерес для них представляли местные дачницы, которые любили при случае пофлиртовать с юнкерами в свободное время[431].

Юнкера баловали себя вкусными кондитерскими изделиями (пирожками, шоколадом, пирожными), коньяком, пивом и водкой[432]. Разнощиков снеди они прозвали «шакалами» за то, что те запрашивали за свой товар высокие цены, вдвое или втрое превышавшие реальные рыночные. Торговцы не обижались на данные им клички, а наоборот откликались на них, желая продать как можно больше. Коммерция «шакалов» была прибыльной, но рискованной, поскольку за ними следила военная полиция[433].

В свободное время воспитанники катались по озеру. Находились желающие похулиганить, которые заплывали в камыши и распивали там алкогольные напитки и, если повезет, подглядывали за купавшимися дамами[434]. Выпускники позже вспоминали, как командир эскадрона следил за проделками юнкеров и, если видел, что лодка заезжала в камыши, спешно приказывал дежурному трубачу играть сигнал «Аппель»[435].

Другой интересной игрой в лагере стали «морские баталии» между юнкерами разных военных училищ. Целью каждой из сторон было перевернуть лодки противника и хорошенько искупать гребца. Главными соперниками николаевцев были михайлоны, располагавшиеся в лагере по соседству[436]. Юнкера выказывали весьма нелюбезное отношение к другим родам войск, особенно ярко это проявилось во время сборов, когда юнкера обменивались нелицеприятными словами. Выпускники-павлоны вспоминают, что с николаевцами у них шла настоящая словесная война, они обкладывали друг друга «если не последними, то предпоследними словами»[437].

В целях развлечения в лагере проводились даже собачьи скачки. Для участия в этой игре юнкера обзавелись собаками, которых начали тренировать. Собаки были набраны самых разнообразных пород, но большинство из местных дворняжек. Тренировка происходила после вечерней переклички и производилась следующим образом: владельцы «скаковых конюшен» выстраивались на передней линейке с лакомым кормом, а их помощники отводили на веревках будущих «скакунов» на небольшое расстояние. Предварительно собаки получали из рук хозяина для приманки по небольшому куску мяса. По сигналу «стартера» хозяева свистали и звали собак, а помощники спускали своры. По мере вовлечения новых лиц в этот процесс решено было устроить даже тотализатор[438]. Эта история является интересным примером того, как соотносились писаные правила и их выполнение. Очевидно, что младшие офицеры знали о нарушениях, действовавших в лагере, и даже командир эскадрона делал вид, что не находился в курсе происходившего. Вероятно, такие забавы не считались чем-то из ряда вон выходящим и воспринимались как часть повседневной лагерной жизни, а интерес к азартным занятиям был широко распространен в кавалерийских полках.

Сборы в лагере становились объектом внимания начальствующих особ, посещали занятия и сами императоры. Так, один из курьезов связан с посещением Царского Села Николаем I. Николай встречал колонну юнкеров, которые выстроились перед ним в приветствии. Николай в ответ поздоровался весьма необычно: «Bonjour, mesdemoiselles!»[439]. Это означало: «Здравствуйте, барышни!». Годом ранее Николай повелел в целях повышения дисциплины показать молодым юнкерам требования солдатской службы. Им надлежало самим содержать лагерь в чистоте: самим чистить дорожки, подметать и убирать. Воспитанники пожаловались, что не могут этого исполнить ввиду того, что они никогда не держали в руках ни лопат, ни метел. Эти барские замашки крайне не понравились Николаю, и для того чтобы проучить ребят, он здоровался с ними именно так. После первого же хорошего учения Николай сменил гнев на милость и обращался уже юношам как подобает.

В ходе сборов в лагере производился смотр всем военным училищам. Этот период в училище назывался «зарей и церемонией»[440]. Лагерный сбор заканчивался большими маневрами войск Петербургского округа и производством «корнетов» в офицеры. По окончанию больших маневров император, как правило, лично поздравлял юнкеров с производством в офицеры.

Повседневная жизнь воспитанников Николаевского кавалерийского училища регулировалась общими принципами управления армией. Распорядок дня в военном учебном заведении был строго определен уставами, инструкциями и постановлениями.

Для воспитанников предлагался режим шестидневной учебной недели в сочетании с часами для отдыха и досуга. Особый режим сна и отдыха складывался при выполнении обязанностей дежурных и дневальных, а также во время сдачи экзаменов. Жизнь воспитанников в условиях выездного лагеря отличалась большей свободой и была полна разных развлечений.

Внешний вид воспитанника училища отличался франтоватостью благодаря тому, что воспитанники имели собственное обмундирование и аксессуары, выполненные на заказ лучшими мастерами столицы. Стремление к щегольству отличало николаевца от воспитанников других училищ. Предметом гордости кавалериста являлись шпоры, которые можно было заслужить лишь старанием, проявленным при выполнении строевых занятий. Форма являлась символом принадлежности лица не только к училищу, но и к военной корпорации, кавалерии в целом.

Жизнь юнкеров в силу привилегированности учебного заведения отличалась лучшим довольствием. Питание воспитанников определялось семидневным меню, состоявшим из разнообразных блюд. Воспитанники использовали лучшую посуду и мебель соразмерно их росту и потребностям.

Условия проживания юнкеров считались удовлетворительными, однако в зимний период температура воздуха в помещениях училища была низкой, что провоцировало рост числа заболеваний. Качество воздуха было недостаточно хорошим в условиях скученности и слабого проветривания спальных помещений. В училище принимались меры по сбережению здоровья своих воспитанников: велся контроль состояния здоровья и гигиены, выполнялись своевременные лечение и дезинфекция, принимались меры по сохранению зрения воспитанников.

Жизнь юнкера не ограничивалась стенами учебного заведения, так как они являлись частью петербургского общества.