Вести дела у нас не получалось, да и вообще ничего не получалось, кроме как слушать музыку, рыться в книгах, пить пиво, ухлёстывать за девушками и спать посреди дня. Мы не кичились этим, однако вот он, единственный честный и ясный вывод, к которому мы с Клодом и Сартром пришли.
Нельзя сказать, чтобы мы не пытались. Поначалу мы взяли себя в руки. Я одолжил боґльшую часть моего наследства Клоду, на его фирму мототакси, но что-то постоянно было не так с работниками, полицией, налогами, чиновниками. Один его водитель оказался замешан в аварии со смертельным исходом, второй столкнулся с президентским кортежем. Разбирательство длилось три года, в итоге Клод потерял лицензию, и ему пришлось самому вернуться за руль мотоцикла. Мечта быть начальником и только снимать в конце дня показания счётчиков растаяла вместе с его последними сбережениями.
Я же так никуда и не вернулся. Отдав боґльшую часть наследства Клоду, я отказался от мыслей о путешествиях и вложениях в недвижимость, во Франции меня никто не ждал, а воспоминания о давно оставшейся в прошлом карьере совсем не вдохновляли. Чтобы не злоупотреблять гостеприимством Евсевии, я нашёл комнату в модном районе Кимихурура. Мы делили дом и плату за жильё с англичанином и шведом, которые работали в сфере новых технологий. Несколько месяцев я встречался с одной голландкой, которую командировало сюда какое-то агентство ООН, и по её рекомендации меня взяли на должность юриста в американский фонд, занятый вопросами психического здоровья в Руанде. Через полтора года я уволился из-за выгорания, вызванного токсичным начальством. Я вращался среди людей, которые сами себя называли “экспатами”. Большинство приезжали в Руанду в командировку, на год или два, разок привозили сюда семью, чтобы – за огромные деньги – отправиться в горы к гориллам, отпуск проводили в Занзибаре, Ламу или Ватаму, на побережье Индийского океана; восхищались чистотой улиц в Кигали (особенно “для африканской страны”), восхваляли экономический рост и “стойкость” руандийцев. Но в узком кругу, среди своих, шептались, что местные слишком суровые и скрытные, что им не хватает экспрессивности, в которой и состоит знаменитое очарование Африки, “бедной, но улыбающейся”. Они сожалели об ограничениях свободы слова, считали, что за фасадом страны-отличницы, живущей по заветам мировых финансовых организаций, стоит, по большому счёту, диктатура и что руандийцы превратили “свой геноцид” в “выгодный актив”, поминая его по любому поводу.
Когда у моих соседей закончился контракт и они уехали, мне пришлось одному платить аренду, а она стала совсем астрономической, потому что владелец – руандиец, которому со времён Хабьяриманы принадлежало полквартала, – решил заодно задрать цены вдвое. Ещё одна уловка: я взял у перекупщика внедорожник “хёндаи” из Дубая со скрученным пробегом. В итоге ремонт вышел дороже самой покупки. Вообще же я занимался неизвестно чем. Метался между развлечениями и знакомствами, слонялся по барам и модным ресторанам в компании новых друзей, молодых мажоров, которые говорили о ерунде – чаще всего о деньгах, удачных сделках с недвижимостью и любовных интрижках в их замкнутом кигальском мирке. В итоге я оказался по уши в долгах, так что был вынужден просить помощи у отца. Он и мечтать не мог о таком случае вытащить из-за пазухи давно припасённые нравоучения.
– А я ведь предупреждал тебя, Милан! Наследство было для покупки недвижимости. А ты вместо этого всё спустил, играя в мать Терезу. Когда ты уже образумишься? И почему во Францию не вернёшься? Если затянешь с этим, твой диплом уже не будет котироваться на рынке труда. То, как ты живёшь, – это несерьёзно. Мать тебе не говорит, но она тоже ужасно волнуется.
– Вы с ней что, общались? – спросил я, удивившись такой новости.
– Да. Я позвонил, чтобы она объяснила мне, что ты забыл в Руанде. Она говорит, это загадка. По её мнению, у тебя запоздалый переходный возраст. И ты её таким странным образом наказываешь.
– Да ну? И за что же именно?
– Ой, я не знаю… Лучше обсуди это с ней сам! Ну а пока, Милан, пора тебе опомниться. Вся эта бредовая эпопея затянулась! Тебе как-никак тридцать три года!
Всё-таки он отправил мне денег, чтобы перебиться ближайшее время. После американского фонда у меня не было сил искать постоянную работу, так что я быстро оказывался на мели, тем более что стоимость жизни в Кигали росла с каждым годом, и это не говоря о переоформлении виз – сборы за них были такие, что глаза лезли на лоб.
Тогда же Евсевия оказала мне бесценную услугу, сообщив, что по закону любой, у кого есть родственник-руандиец по восходящей линии, может ходатайствовать о гражданстве. Мать, у которой до получения французского паспорта была лишь справка от комиссариата ООН по делам беженцев, потому что она наотрез отказалась получать гражданство Руанды, попыталась меня отговорить в электронном письме: “Когда опять начнётся геноцид, если тебя посчитают руандийцем, эвакуировать не будут”. Мне пришлось привезти в Кигали Бабулю, чтобы она подтвердила под присягой, что она мать своей дочери, а я – сын моей матери. Я немного беспокоился, потому что она начала терять память, однако она всё засвидетельствовала верно, и я получил гражданство Руанды. Но, только придя получать паспорт, я вдруг осознал: я не просто экономлю на визах. Я сделал ещё один шаг к моим корням, той их части, которая так долго от меня скрывалась.
Но всё равно я был без гроша. Вернувшись к тому, с чего начал, я решил переехать из модной Кимихуруры обратно в Ньямирамбо, к Сартру с Клодом. Их маленькое жилище снова превратилось в неописуемую свалку книг, пластинок, дисков, аудио- и видеокассет, которые захламляли любой закуток, собирая паутину и пыль. Всё выпущено строго до 1994 года, из-за чего пожелтевшая от времени коллекция напоминала лавку старьёвщика.
Избавившись от машины, космической квартплаты и необходимости продлевать визу, я наконец почувствовал свободу! Я перебивался случайными уроками французского для англоязычных экспатов и нескольких детишек из богатых семей в районах Кийову и Ньярутарама. Мы с Клодом и Сартром вели богемную жизнь. Целыми днями я читал, слушал музыку, слонялся по округе и учил киньяруанда, что давалось нелегко. Время от времени ко мне возвращалась мысль написать историю моей семьи. Я часто сиживал на террасе “Кафе Флор” – кабачка, который Сартр открыл в Ньямирамбо. Стены внутри были оклеены китчевыми фотообоями с пляжем и кокосовыми пальмами, и, за неимением реального рая, этот стал нашим пристанищем.
В ту субботу я припозднился. В баре было уже не протолкнуться. Клод был там, и Стелла тоже, вместе с подругой детства Стейси. Обе учились на программе, готовящей выпускников к поступлению в знаменитые университеты американской Лиги плюща. Сартр порхал между посетителями, попутно требуя от официантов убирать со столов бутылки, как только те пустеют, чтобы больше заказывали.
– Ну, мой любимый дядя, как оно?
– Мне больше нравилось, когда ты меня звала старшим братом. А то когда ты говоришь “дядя”, я чувствую себя стариком.
– Тридцать три – тоже, знаешь ли, не первая свежесть.
– Ты слишком жестока, – возразила Стейси. – Как по мне, ты, Милан, ещё ничего, есть можно.
– Вы мне вечер испортить сговорились?
Клод позвал официантку, а Сартр тем временем уселся между Стеллой и Стейси.
– Как поживает будущее страны?
– Ой-ёй, если мы – её будущее, то пора за неё беспокоиться! – откликнулась Стелла.
– Как с подготовкой? – спросил я.
– Очень плотно. Каждый день занятия допоздна, на этой неделе, например, мы спали в среднем часа по четыре.
– И на выходных, вместо того чтобы отсыпаться, ты идёшь накидаться пивом? – заметил Клод с улыбкой.
– Так это потому, что на следующих уже начнутся дни поминовения и несколько недель будет не потусить.
– В любом случае, девочки, родители могут гордиться вашими успехами! – сказал Сартр.
– Пф-ф, мать вложилась в меня и ждёт отметок, как акционер дивидендов. Ладно, если дипломы с мантией её осчастливят – пускай.
Стейси кивнула, а потом прибавила:
– Мысленно наши родители всё ещё в партизанском отряде. В их понимании учёба – это как продолжение войны. И требует жертв.
– Вот да! – подхватила Стелла. – Мы для них на службе у Родины.
– И вообще, стоит хоть чуть-чуть на что-то пожаловаться, они тут же отвечают, что в наши годы прятались по кустам и жили в лишениях, а мы не осознаём, как нам повезло. И что с того? Я вот, если поступлю в США, буду только рада отсюда свалить. Нет, честно, вам не кажется, что тут всё как-то давит? У нас три месяца траура в году! Это вообще нормально? Я понимаю – день, два дня. Но три месяца!
– Но если ничего не проводить, люди ведь всё забудут, не думаешь? – возразила подруге Стелла.
– Можно было бы просто поменьше всего этого и побольше смотреть в будущее.
– Ты утрируешь, страна только будущим и занята, – встрял Клод. – “Видение две тысячи двадцать”, инвестиции, политика Примирения – всё это делается ради будущего. На самом деле о выживших никто всерьёз и не думает.
– Наоборот! – возмутилась Стейси. – Государство помогает выжившим, устраивает месяцы траура, только и делает, что напоминает нам про девяносто четвёртый. А про молодых забывает. Мне хочется хоть иногда пожить легко. Без мыслей о том, что моё единственное предназначение – быть несущим стержнем в руандийском экономическом чуде.
– Малышка-то завелась, – заметил Сартр со смехом.
– Так… Давайте о другом, ладно? – отрезала Стелла. – Я пришла расслабиться, а не ввязываться в вечные споры.
– Ну и чудненько. – Сартр хлопнул в ладоши. – Что будете пить? Я угощаю!
Посетителей всё прибывало, и внутри становилось нечем дышать. Я заметил Аманду, изящную бурундийку со спиральными дредами, с которой у нас когда-то была интрижка. Она не удостоила меня взглядом. Стелла и Стейси тем временем строчили в Вотсапе приятелям, чтобы те тоже подходили. Клод пересел за дальний столик к какому-то типу в чёрной кепке NYC, лицо которого показалось мне смутно знакомым, хотя, может, он просто походил на американского баскетболиста Коби Брайанта. Сартр ставил последние хиты. На смену конголезскому ндомболо 1998 года и танзанийскому рэпу 2010-х пришёл нигерийский афропоп, под который танцевала вся африканская молодёжь, а вскоре затанцует весь мир.
Позже друзья Стеллы и Стейси вышли вместе с нами на танцпол. Мальчики и девочки из хороших семей, все трилингвы, выпускники одних и тех же школ, примерные дети якобы постэтнического общества. Представители крошечного меньшинства руандийцев, которые однажды отправятся учиться за границу, везя с собой ценности этой страны и становясь глашатаями её сложной истории, которую, как правило, понимают мало. Им придётся объяснять ничего не знающим людям на званых ужинах и фуршетах, в чём причины геноцида, в чём отличия между хуту и тутси или в чём суть конфликта в Южном и Северном Киву. Им никогда не побыть собой без последствий – страна всегда будет рядом, напоминая о себе, как бдительный конвоир. Они будут её адвокатами и поручителями, её официальными послами. Битва предстоит тяжёлая, и победа не гарантирована. Они это понимают, ведь они получили образование. Всё, чем они пользуются, – плод чьих-то жертв и пролитой крови. Страна повторяет им это каждый день. И очередная ночная гулянка со спиртным помогает им хоть на миг забыть об этой ноше – так люди на поколение старше пили, чтобы забыть о долгих годах на чужбине, об унижениях, о том, как пахнет смерть и груды трупов.
В углу Стелла томно целовала Нельсона, парня с подготовительных курсов, с которым они начали встречаться ещё в выпускном классе, – милый и умный мальчик, без ума от неё. Но его дед был министром во временном правительстве, устроившем геноцид, и Международный трибунал по Руанде приговорил его к тридцати годам заключения. И хотя Нельсон публично отрёкся от деда, Стелла понимала, что их отношения дальше флирта не зайдут, иначе это бы значило принять остальных членов семьи, с куда менее однозначным взглядом на тёмное прошлое. “Я его люблю, но ничего серьёзного не получится. Знаю, что несправедливо винить его за поступки деда, но я не могу так обойтись с мамой. Это убьёт её”.
Когда нигерийская музыка стихла, Клод поставил свой плейлист с руандийскими песнями, и зал загудел от свиста и радостных криков. Официанты сдвинули столики, чтобы расчистить место, и в образовавшемся кругу все стали бить в пол ногами, вскинув руки, ладонями к небу, изображая рога коров, а потом стали показывать свои таланты – отточенные годами традиционные движения народных танцев. После бессмертных и объединяющих всех песен Сесиль Кайиребвы, Флориды Уверы, Муйанго и Массамбы стало светать, и толпа разбрелась по ждавшим перед кафе мототакси.
Музыка смолкла, но Стелла и Стейси продолжали танцевать на тротуаре под аккомпанемент хлопков и восторженные реплики друзей, повторяя изящные движения предков. Занимался рассвет. Солнце только взошло.
Бабуля с любопытством наблюдала за нами – как Стелла ставила на стол магнитофон, а я на четвереньках пытался дотянуть удлинитель до розетки. Я ещё раз объяснил ей, что хочу записать её слова, чтобы лучше понимать историю семьи. Поскольку она смотрела на меня с недоумением, Стелла повторила то же самое на киньяруанда. Бабуля ответила раздражённо: “Да, да. Поняла я”. Жозефина тихонько пристроилась позади нас – всё это её, похоже, развлекало. Старый Гастон давно умер, пёс тоже, теперь с Бабулей жила только Жозефина. Даже летучие мыши исчезли с тех пор, как застройщик вырубил на улице деревья и соорудил на их месте безликую гостиницу, почти всегда пустую. У Бабули всё было по-прежнему: просторный и печальный дом, жалобы на то, как всё дорожает, беспокойство о деньгах. Главным предметом её тревог была, как всегда, цена на сахар, так что я привёз ей пять килограммов. Такой подарок, я с ума сошёл, совсем, наверное, разорился, сказала она Жозефине. Память у неё окончательно сдала, за исключением молитв и церковных песнопений. Вообще говоря, ежедневные походы в церковь остались единственным её занятием. Ездить в Бутаре мне было далеко, но всё-таки я старался бывать у неё дважды в месяц. На этот раз Стелла непременно хотела поехать со мной. Мой замысел напомнил ей, как они беседовали с Розалией.
– Готова, Бабуля?
Она кивнула и нахмурилась.
– Поехали!
Стелла нажала на запись.
– Бабуля, можешь рассказать о своём детстве?
– Зачем ему это знать надо? – спросила она на киньяруанда у Стеллы.
Жозефина прыснула, а Стелла остановила запись. Я терпеливо повторил цель нашего разговора и снова нажал на кнопку.
– Начнём заново. Бабуля, я уже спрашивал тебя однажды, и ты так и не ответила. Но так как я упёртый, спрошу снова: можешь рассказать о моём дедушке Эмманюэле?
– Ох, нет, нет, не хочу о нём говорить. Он пьяница.
– Как вы познакомились?
– Нет, нет, не знаю. Забыла.
– Ты его любила?
– Не любила я этого пьяницу. Он был плохой, очень плохой.
– Вы поженились в церкви?
– Он меня замучил вопросами, – возмутилась она на киньяруанда. – Оставьте меня в покое!
Она встала и вышла, мы выключили магнитофон и пошли за ней. Снаружи было прохладно, что обычно для Бутаре. Мы со Стеллой уселись на ступени террасы и смотрели, как Бабуля крошит вокруг себя чёрствый хлеб, подманивая курицу с цыплятами.
– Она не заговорит, – сказала Стелла.
– Она не хочет.
– Нет, думаю, она не может. Жозефина сказала, болезнь у неё прогрессирует. Воспоминания требуют слишком много усилий.
– Повезло мне: мама не хочет ничем делиться, а бабушка теряет память! Такое чувство, будто я что-то у них вымогаю. Какое же счастье, что ты росла с Розалией с её любовью к рассказам.
– Поверь, я это понимаю.
– У нас вот о семейных историях молчат. В итоге ничего не известно, и люди угасают вместе со всем, что пережили. Говорят, сказанное уходит, а написанное остаётся, но если нет ни слов, ни записей, то как быть?
Бабуля, в вискозном цветочном платье, медленно обходила свой сад, любуясь клумбой вдоль забора, а следом за ней семенили курица и цыплята. При всей досаде я не мог не улыбнуться, глядя на неё.
– А ты, Стелла, как? Волнуешься насчёт завтра?
– Постоянно об этом думаю. Моя мать тоже никогда про себя не рассказывала, а мне бы хотелось узнать раньше других. Как ни странно, ей проще заговорить об этом перед миллионами, чем наедине с собственной дочерью.
На подступах к стадиону Амахоро толпа. Напряжённая тишина накрыла Кигали. Клод шепнул мне, что 7 апреля птицы не поют. Я прислушался – он был прав. От этого мне стало не по себе. После того как многолюдная служба безопасности тщательно осмотрела сумки и обыскала нас, мы молча прошли на стадион. Мы со Стеллой, Клодом и Сартром сели на трибуне рядом с молодыми людьми в сиреневых шарфах – цвет траура – и со значками “Квибука” (“Помни”) на одежде. Скамьи заполнялись под звуки военного оркестра, сверкающего на солнце трубами. Я заметил, что в каждом закоулке дежурит медперсонал, на жёлтых жилетах у них было написано: Mental Health.
Ещё два часа мы прождали на солнце, пока на трибуну, под аплодисменты и крики тридцатитысячной толпы, не вышел президент республики. Ещё несколько официальных речей и траурных песен – и вот в микрофон объявили, что сейчас прозвучит свидетельство выжившей. На огромных стадионных экранах, транслировавших прямой телеэфир, я видел, как Евсевия, с непроницаемым лицом, спокойно подходит к трибуне. Услышав из динамиков голос матери, Стелла сжала мою руку.
– Меня зовут Евсевия, я родилась в Кигали в 1955 году. Покоя я не знала. В 1959 году, спасаясь от убийств тутси, мы с семьёй укрылись в церкви, то же самое повторилось в 1961-м и 1963-м. Помню, как в начальной школе учитель на первом занятии сказал всем тутси встать. Многие мои одноклассники не знали, что у них в этнической графе. В 1973-м я заканчивала школу. Когда на неё напали, убив многих учителей и учеников-тутси, мне с товарищами пришлось бежать в Бурунди через Заир. Пересказывать всё, что случилось в пути, слишком долго. Жить в изгнании было так тяжело, что в 1978-м я вернулась в Руанду. В 1980 году мы с Эженом, моим мужем, поженились, и у нас родились четверо чудесных детей, три девочки и мальчик, – Кристель, Кристиана, Кристиан и Кристина. До 1990 года наша семья жила почти обыкновенной жизнью, хотя, будучи тутси, мы должны были таиться и вести себя тихо, а также мириться с каждодневными унижениями, особенно от коллег по работе. Муж был адвокатом, я – секретарём в городской строительной компании. Всё изменилось, когда в октябре 1990 года РПФ начал наступление. Всех нас, тутси, стали воспринимать как сообщников бунтарей. Эжена, вместе с тысячами других тутси, заперли здесь, на стадионе. Пока он находился под стражей, его пытали. Вернулся он другим человеком. Вместо того чтобы замолчать или уехать, он решил действовать. Они с коллегами, как хуту, так и тутси, создали ассоциацию борьбы за права человека и стали предавать огласке случаи нарушений, из-за чего нам часто угрожали. Трижды солдаты вламывались к нам в дом, арестовывали нас и избивали. Эжена постоянно забирали на допрос в Службу госбезопасности. Когда в 1991-м на севере произошли массовые убийства багогве[10], он свидетельствовал об этом для одного иностранного канала, дал несколько интервью международной прессе. Несколько дней спустя его убил солдат-десантник, прямо на улице. Не было ни расследования, ни суда. Убить тутси не считалось преступлением.
Когда вечером 6 апреля 1994 года был сбит самолёт президента Хабьяриманы, я уже два года была вдовой и жила одна с четырьмя детьми. После смерти Эжена я не стала уезжать из Руанды, думая, что если не буду вмешиваться в политику, то ничего не случится. Кроме того, уже несколько месяцев в Кигали находился внушительный контингент сил ООН. Я думала, если что-то начнётся, они нас защитят.
Шестого апреля как раз начинались пасхальные каникулы, и я планировала отправить детей к родственникам в Бурунди. Вечером Нигерия играла с Кот-д’Ивуаром за Кубок африканских наций. Я помню это, потому что мой сын Кристиан увлекался футболом, ему нравилось, когда мы смотрели матчи в гостиной, всей семьёй. Мы услышали взрыв, но не догадывались, что творится. В последовавшие за тем минуты весь район перегородили заставами. Я включила радио, но вместо передач играла классическая музыка. Я поняла, что дело серьёзное. Венсан, наш сосед, бывший коллега мужа, постучался и рассказал о гибели президента. Он был напуган. “Евсевия, в списке тех, кого убивать, мы на первых строках. Они начнут с нас”. Я попыталась успокоить его, но он всё предчувствовал верно. К рассвету на их участок пришли солдаты. Мы слышали крики их детей и выстрелы. Потом солдаты ушли.
Весь день мы прятались в доме. Я безуспешно звонила в иностранные посольства и пыталась связаться с ООН. Девочки были в ужасе. Кристиан, мой отважный мальчик, как мог, успокаивал сестёр. Я позвонила за границу всем, кого люблю, чтобы проститься, потом помогла детям спрятаться в подвесном потолке. У меня не было выбора – нужно было идти искать помощь. Мы поцеловались на прощанье. Все плакали. Дети взяли с меня клятву, что я вернусь за ними. Из-за многочисленных застав ехать на машине было нельзя. Я решила срезать путь через соседский участок и зашла в дом Венсана, проверить, вдруг кто-то выжил. Все были убиты. Я попыталась незаметно пересечь район Кийову, но в нижней его части Интерахамве перехватили меня на заставе и потребовали показать документы. Я сказала, что у меня их с собой нет. Они рассмеялись и сказали, что с таким как у меня носом и так всё ясно, я однозначно из тараканов. Они велели мне ждать на обочине, где уже были другие люди. Так как все стояли, один из убийц сказал, что нам нужна скамейка, чтобы сесть. Тогда они взяли четырёх молодых людей, братьев, и убили их у нас на глазах. А потом заставили сесть на их трупы.
На этих словах Евсевия прервалась из-за нахлынувших чувств. На трибунах кто-то вдруг закричал. Потом ещё кто-то, подальше, и ещё, ещё. Бригады “скорой помощи” побежали к ним, чтобы увести. Тогда я заметил слева от Евсевии мужчину в чёрной кепке, с которым Клод беседовал несколько дней назад в “Кафе Флор”, – тот внимательно слушал. Евсевия продолжила:
– На заставу приехал на джипе какой-то важный военный чин. Он притормозил и велел убийцам работать как следует, пообещав награду. Я знала его, этот офицер пытал Эжена на стадионе в 1990-м. Узнав меня, он спросил, где мои дети, “Эженовы таракашки”. Он и его солдаты отвели меня к моему дому. Я сказала, что детей там нет. Солдаты обошли дом. Потом офицер приказал одному поджечь его. Тогда я призналась, что мои дети в подвесных потолках, и мне пришлось позвать их по именам из сада. Солдаты вернулись в дом. Потом раздались выстрелы.
Голос у Евсевии дрогнул. Стелла пронзительно вскрикнула, но тут же зажала себе рот. Вопли ужаса грянули залпом, стадион будто дрожал от тревожного гула. Евсевия промокнула глаза белым платком. Кого-то еще вынесли с трибун. Часто на одного человека нужно было пять-шесть санитаров. Некоторые корчились, хрипели, как звери в предсмертных судорогах. Многие из этих людей были совсем юными и родились уже после геноцида. Клод держался за голову, а Сартр замер, уставившись в пространство. Евсевия продолжила:
– Военные отвели меня назад к заставе. За это время всех, с кем я стояла, уже убили. Ополченцы были пьяны и на взводе. Они стали спорить. Одни хотели убить меня сразу, другие – сперва изнасиловать. Меня моя участь уже не заботила. Я была готова к смерти. Смысла жить дальше не оставалось. Я потеряла всё. Настало время смириться, что тутси не имеет права на существование. Так вот оно было… Снова подъехал джип того офицера. Он приказал мне садиться в машину и повёз в дом, который охраняли правительственные солдаты и много ополченцев. Офицер велел, чтобы меня не трогали – хотел приберечь для себя. Меня бросили в сарай в глубине двора, где уже были заперты молодые женщины. Некоторые были ровесницами Кристель, моей старшей. Ночью ополченцы и солдаты забирали нескольких, для группового изнасилования. Большинство убивали, а выжившие были в таком состоянии, что вскоре умирали от ран – или от болезни, потому что у многих насильников был СПИД. В одну из ночей дверь в нашу тюрьму не заперли, и я смогла сбежать. Я не знала, в какой я части города. Скорее на окраине, потому что рядом были поля с высокой травой. Когда я заметила, что скоро начнёт светать, я спряталась в поле. Ужасно хотелось есть, так что я вырыла из земли какие-то клубни, которые можно было грызть. Днём я слышала, как дети играют в охоту на тутси. Из моего укрытия было видно дерево, на котором прятался мужчина. Дети заметили его и сначала бросали в него камни, а потом привели родителей. Те знали его, называли по имени. Несколько человек стали рубить дерево. Они пели, что сейчас его убьют, и дети хором подхватили песню. Когда дерево упало, толпа бросилась на него. После дети продолжили играть в эти страшные прятки.
Весь день я пролежала не шевелясь. Как только стемнело, я двинулась дальше, не зная, куда иду. Я вверила жизнь в руки Бога. Очень хотелось пить, я ослабла. На холмах впереди горели дома, и тишину прорезали крики жертв. Я нашла пещеру, где спряталась и просидела до полудня. Я уже два дня не ела и не пила, так что у меня начинались галлюцинации. Не знаю, как у меня нашлись силы двинуться дальше. Я сильно рисковала, выходя так, среди дня, но понимала, что если останусь в пещере – умру. Нужно было найти воды. Наконец показалась река Ньябаронго, но пить из неё было невозможно, в ней повсюду плавали трупы.
Тогда-то ко мне и подошли двое. Крестьянин хуту с сыном. Я думала, они убьют меня, но мужчина, наоборот, помог мне спрятаться и сказал, что вернётся ночью. Он сдержал слово. Принёс мне воды и немного батата. Прежде чем уйти, он указал мне путь до приходской церкви. Мне показалось, что это знак. С 1959 года наша семья спасалась, укрываясь в церквях. Мужчина ушёл, и я до сих пор жалею, что не спросила, как его зовут.
Я благодарила Бога, когда добралась до церкви. Там нас было много. Целые семьи, много детей. Все спали и готовили прямо на полу. Я нашла крошечный угол, чтобы присесть. В ту ночь я почувствовала жар. И быстро поняла, что у меня малярия. Я ослабла и целыми днями спала. Старые женщины заботились обо мне как матери, кормили и поили, потому что сама я была не в силах.
На седьмой день священник провёл службу – со множеством враждебных намёков и двусмысленностей. Мы много плакали, потому что поняли, к чему он ведёт. К десяти часам начальник полиции, мэр, солдаты и ополченцы Интерахамве окружили церковь, приказав укрывавшимся с нами хуту выйти. Священник послушался первый. Он с самого начала был в сговоре. План властей был в том, чтобы собрать тутси вместе и убить. В 1994 году церкви стали смертельной западнёй. Солдаты заблокировали двери толстыми цепями с амбарными замками, а потом разбили витражи и закинули внутрь гранаты. Затем ополченцы вошли и стали добивать раненых мачете, молотками, копьями, мечами и дубинами с торчащими гвоздями.
Голос у Евсевии дрожал. Человек в кепке поднёс ей стакан воды. С последними словами по стадиону прокатилась волна посттравматических припадков. Двумя рядами ниже нас женщина страшно кричала, отбиваясь так, будто вокруг неё бушевал огонь, и повторяя на киньяруанда: “Не убивайте! Не убивайте!” Я взглянул на Стеллу, её лицо исказилось от ужаса. Совсем рядом юноша рухнул на пол и стал биться в конвульсиях. Клод сжимал голову руками, вздрагивая, как от сильной икоты. Я заметил, что одна из женщин в нашем ряду, стоя, справляет нужду под себя. Я задыхался, мне не хватало воздуха. Евсевия, несмотря на общий хаос, продолжала рассказывать:
– После бойни прошло много времени, прежде чем я очнулась. Может быть, дня два или три, не знаю. Казалось, никто больше не выжил. Всюду была кровь, над тысячами тел жужжали мухи. Я была ранена. Меня несколько раз ударили молотком в голову, а осколки гранаты посекли ноги. У меня текла кровь. Я выползла наружу, где тоже было много тел. Там трое ополченцев сидели и пили, покуривая коноплю. Увидев меня на паперти среди трупов, они засмеялись. “Куда эта-то собралась?” – сказал один, а второй прибавил: “Кто готов потрудиться, добить тараканиху?” Третий ответил: “Пусть ползёт, её там дальше убьют. Нечего из-за старухи напрягаться. Мы и так сегодня хорошо поработали”. Я доползла до поля. Мимо пробежала собака с детской ногой в пасти, вороны ели человеческую плоть. Ночью я мёрзла и решила, что больше не увижу солнца. Однако я не умерла и на следующий день проснулась от свиста и лая собак. Охота на тутси продолжилась. Я слышала крики тех, за кем гонятся, мольбы жертв. Убийцы приближались. Конец был рядом. Я уже давно смирилась со своей участью. Но начался дождь, и ополченцы прервали поиски. Тогда я поползла под дождём вперёд, не зная куда. И, видимо, опять потеряла сознание. Очнулась я сильно позже. Дождь ещё шёл. Меня нёс на спине мужчина. Заметив, что я очнулась, он сказал просто: “Ты будешь жить”. Он передвигался в темноте как кошка, минуя заставы убийц. К рассвету мы добрались до лагеря РПФ. Мой спаситель тут же ушёл, и я не успела его поблагодарить. Меня перевезли на север, в Мулинди, где три месяца лечили, и в конце июля я вернулась в Кигали. Дом стоял пустой, всё разграбили. Я искала детей, но потом узнала, что приезжала одна моя родственница из Бурунди. Она нашла в доме тела и взялась похоронить их в саду. Под большим деревом.
На этих словах Стелла взглянула на меня изумлённо и испуганно.
– Я потеряла всё: родителей, мужа, детей. Много раз я хотела покончить с собой. Думала, никто не страдал так, как я. Но после геноцида мне встречались другие выжившие, в ещё худших, чем у меня, обстоятельствах, и я поняла, что должна жить за всех тех родных, которых больше нет. Выбора у меня не было. Тела моих детей перенесли в мемориальный комплекс, и я смогла похоронить их по-достойному. Я опять пошла учиться. В 1998 году снова стала матерью. Дочь Стелла – смысл моего существования. Все мои родные теперь живут во мне, но и в ней тоже. Нужно помнить, что тутси убивали не за мысли или поступки, а за само наше существование. Мы должны рассказывать о том, что случилось, чтобы это передавалось из поколения в поколение и никогда, нигде больше не повторилось.
Мужчина в кепке подошёл и помог Евсевии спуститься с возвышения. Потом проводил до места рядом с собой. Какое-то официальное лицо поблагодарило её за свидетельство и пригласило на трибуну президента республики.
Стелла молча встала и пошла к выходу. Я двинулся было за ней, но она перешла на бег, и я не смог её догнать. Кругом на стадионной парковке нескончаемым хороводом сновали машины “скорой помощи”, забирая людей на носилках. Какой-то мужчина никак не давался четверым санитарам, пытавшимся его усмирить. Он бешено отбивался – из-за галлюцинаций он принимал медработников за ополченцев Интерахамве. Рядом со мной молодая женщина смотрела в небо безумными глазами и, заново переживая, как её убивают, повторяла: “Пощадите! Пощадите!” Прошлое было здесь, геноцид продолжался.
Начались дни поминовения, и всё замерло. Все общественные события, свадьбы, концерты, соревнования откладывались, бары, рестораны и казино стояли закрытыми. Мы втроём сидели дома. Клод уходил в свою комнату и безвольно лежал на кровати – каждый апрель к нему возвращались головные боли. Я готовил ему еду и оставлял у двери, но он к ней почти не притрагивался. Ночами я слышал, как он всхлипывает и стонет. Сартр по-прежнему читал и слушал пластинки, но был мрачный, растерял свою обычную шутливость. Стелла же не отвечала мне ни на звонки, ни на сообщения. Я немного беспокоился и как-то вечером наведался к Евсевии. Войдя на участок, я тут же увидел Стеллу – на самой верхней ветви её дерева. Я взобрался к ней, запыхавшись, уже не так ловко, как раньше.
– Кажется, с годами нам придётся перестать сюда залезать.
– Привет.
– Я волновался. Кучу сообщений тебе отправил.
– Прости. Я не видела.
Листья жакаранды дрожали под порывами ветра, устилавшими сад цветочным ковром. Сиреневые колокольчики падали как снег.
– Я поговорила с матерью. Она подтвердила, что сёстры и брат были погребены здесь. Под деревом.
Тут я заметил надписи на стволе. Сверху на коре виднелось “Розалия”, а рядом – “Кристель, Кристиана, Кристиан и Кристина”.
– Узнать, что выросла в доме, где их убили и где их тела пролежали три месяца… Ни мама, ни Розалия мне не рассказывали. Но я будто чувствовала. Я знала, что у дерева и у дома есть своя тайна. Всегда знала.
Когда Клод сказал нам, что едет в Кибуе, я предложил поехать с ним, но он наотрез отказался. Он должен побыть один. Недели в Кигали тянулись бесконечно. Клод время от времени присылал СМС, чтобы я не волновался, но когда собирается обратно, не говорил.
И вот одним июньским вечером он объявился вместе с человеком в чёрной кепке. На этот раз я был уверен, что мы с ним точно где-то встречались. Когда он представился, в голове наконец щёлкнуло.
– Альфред, очень приятно.
– Альфред, ну конечно! Я сразу понял, что у тебя лицо знакомое!
Клод с Сартром уставились на меня удивлённо, а мужчина в чёрной кепке явно насторожился:
– Мы знакомы?
– Да-да. Мы пересекались в девяносто восьмом. Ты тогда собирался в Конго.
Он всё ещё не понимал.
– Помню, ты ещё в родстве с человеком, который валюту менял, – прибавил я.
– Да, он племянник Деды! – удивился Клод.
– Точно, Деда!
Альфред нахмурился, как будто отматывал память назад. И вот наконец его лицо просветлело в искренней улыбке.
– Вспомнил теперь?
– Да. Невероятно! Но ты-то что здесь делаешь?
– Клод – мой… В общем, мой родственник. Вот ведь как совпало!
– Да, совпадение… или судьба.
– Ну и ну, ну и ну… – повторял Клод.
– Это всё здорово, но не открыть ли нам по пивку? – предложил Сартр.
Приезд Клода с Альфредом мы отметили по всем законам жанра. Выпивка. Смех. Музыка. Клод наконец всплыл со дна, куда его затянул апрель. Он был оживлён и выглядел хорошо. Невозмутимый, но ужасно харизматичный Альфред говорил мало и больше наблюдал, а его редкие реплики звучали естественно и авторитетно. Казалось, он точно знает, чего хочет. Сартр был рад видеть Клода воспрянувшим и решил спрыснуть это дело с особым усердием. Он применял ту же тактику, что у себя в кабаке, – как только кто-то из нас допивал, он ставил ему новое пиво, отмахиваясь от возражений Альфреда, уверявшего, что он не привык пить.
Не прерывая разговор, Сартр откупорил ему очередной “Мюциг”:
– Не скромничай давай, приятель.
– Ну, рассказывай, что ты там делал в Кибуе два месяца? – спросил я Клода.
– Я был с Альфредом, – объяснил он, заговорщически улыбнувшись.
– Ах вы хитрецы! Ну и что вы там замышляли?
Сартр шутил, а язык у него уже пьяно заплетался.
– Альфред искал дом подальше от всех. Я рассказал ему про то шале на берегу. Он съездил туда и на следующий день купил его.
– Да это же развалюха.
– А сам-то ты, Сартр, не развалюха? – вставил я, вызвав общий смех.
– Мы с Клодом и несколькими тамошними крестьянами привели его в порядок, – продолжил Альфред. – Его ещё надо покрасить как следует, но в остальном он чудесен. Надо вам заехать в гости!
– Ты больше не служишь?
– Нет, с армией всё. После Конго я провёл несколько лет в Дарфуре и год в Центральноафриканской Республике, в составе миротворцев. Но, как любой кочевник, мечтаю где-нибудь осесть.
– И чем займёшься?
– Ничем. Буду наслаждаться тишиной и покоем.
– Ну а пока можешь насладиться хорошим пивом, – вставил Сартр, протягивая ему открытую бутылку, к которой Альфред не притронулся.
– Нет, спасибо, правда. Мне и так хорошо. К тому же мне всё равно скоро идти.
– Ты вроде хотел что-то спросить у Сартра? – напомнил ему Клод.
– Ах да, чуть не забыл. Клод сказал, что у тебя прекрасная коллекция книг, музыки и фильмов.
– Да, можешь убедиться. – Сартр ораторским жестом развёл руки, указывая на содержимое комнаты.
– Я хотел бы выкупить у тебя всё. У меня будет много времени, и я мечтаю о таком доме, где собраны под рукой истории со всего света.
– Выкупить всё? Да у тебя, дружок, на это целое состояние уйдёт.
– Уверен, ты ведь дашь мне хорошую скидку, правда? – предложил Альфред с улыбкой.
– Это с какой стати?
Сартр, как часто с ним бывало, когда он выпьет лишнего, вдруг переключился с веселья на агрессию.
– Брат, всё в порядке, – вмешался Клод. – Не надо напрягаться. Альфред – мой друг.
– Слишком самоуверенный у тебя друг, раз думает торговаться, будто баклажаны на рынке покупает, когда речь о моём сокровище. Ничего я ему не продам. Я вообще его не знаю.
Альфред принял выпад Сартра с невозмутимым спокойствием, чуть улыбнувшись. Он откинулся в кресле и скрестил длинные мускулистые руки.
– А вот я тебя знаю. Ты сын Матиаса, известного торговца из Гитарамы. Того, которого в девяносто восьмом расстреляли на стадионе.
Сартр изменился в лице.
– Ты ошибаешься, – возразил он, стараясь овладеть собой.
– Нет-нет. Это ты. Во время геноцида РПФ убил твоих братьев. Они держали заставу перед школой Святого Андрея. Ты был ещё мал, так что просто грабил, пока они убивали. В этой стране всё выплывает наружу. Как ты мог думать, что мы забудем? Но это уже не моё дело. Я покончил с войной и с убийцами вроде твоих братьев и отца. Всё, чего я хочу, – покой и безмятежность. Я ещё зайду. Подумай над моим предложением. Уверен, ты можешь скинуть мне цену, по-приятельски.
Альфред ушёл, а мы втроём остались сидеть в гостиной как громом поражённые. Будто пережив бурю.
– Брат, я всё тебе объясню…
– То, что сказал Альфред, правда? – глухо спросил Клод.
– Ты знаешь всё, что я сделал для тебя и сирот. Ты знаешь, что я не плохой человек.
– Ответь. То, что сказал Альфред, правда?
– Брат…
– Ты предал меня, – прорычал Клод, сжав челюсти и кулаки. – То есть ты не был сиротой? Твои родители не погибли в девяносто четвёртом?
– Прости! Мне было стыдно. Мы не выбираем того, что делают родители.
– А Дворец? Тех, кто раньше в нём жил, тоже твои братья убили, да?
– Клод, я к этому отношения не имею.
На сей раз Сартр был по-настоящему разбит. Он плакал как ребёнок. Я, оцепенев, следил за их разговором.
– Ты поселил нас там, где твои братья убивали?
– Только чтобы спасти нас. Прости меня, брат!
– Хватит! Больше никогда не зови меня братом. Я открыл тебе сердце и душу, а ты по ним прошёлся.
Клод поднялся и вышел из дома. Я глядел на осевшего, раздавленного Сартра и не мог пошевелиться. Наконец он поднял на меня красные от слёз глаза.
– Я не в ответе за поступки отца и братьев, Милан, – повторил он.
– Но ты в ответе за правду. Надо было сообщить об их преступлениях, рассказать Клоду, как всё было.
– Я не мог. Это же моя семья, понимаешь?
– Не проси меня понять.
– А что я должен был делать? Отречься от семьи? От родных?
– Такова цена любви Клода. Что-то приходится терять.
Клода я в ближайшие дни не видел. В итоге Сартр всё отдал Альфреду. Он боялся проблем с правосудием и предпочёл расстаться со своим “сокровищем”. А потом сам ушёл из дома. И даже из района исчез. Я остался один. По пустым комнатам, которые я раньше видел в завалах вещей и пыли, бродило грустное эхо.
Когда прошло десять дней, а вестей от Клода всё не было, я сел на автобус до Кибуе. Может быть, Клод у Альфреда. Автобус высадил меня в центре, и дальше я пошёл пешком, мимо церкви Святого Иоанна на высоком мысе, где от видов вокруг захватывало дух. Дорога вела вниз, к побережью в бурной зелени. Вечернее озеро было глубокого синего цвета с серебристыми бликами. Бриз дул мне в лицо, пуская рябь по воде и приятно забираясь в волосы. Я сошёл с асфальта на белую песчаную тропинку в звёздной россыпи кристалликов слюды, которая вела на самый конец полуострова, засаженного пальмами, фикусами, гревиллеей и фруктовыми деревьями. Низкие лучи проникали сквозь ветви, расчерчивая дорогу полосками света, в которых клубилась безобидная мошкара. В воде шумели дети, а между двух островков в озере мокло стадо коров, из воды торчали только их длинные рога. Высоко в небе пронеслась треугольником стая ибисов. Наконец тропа вышла к белому деревянному шале на берегу. Панорамные двери были распахнуты настежь, бриз раздувал занавески, а из глубины дома звучала музыка. Внутри всё было идеально восстановлено. По трём стенам гостиной шли огромные стеллажи, вмещавшие коллекцию, некогда обитавшую во Дворце. Все книги и пластинки, знакомые мне по пыльным стопкам, были расставлены аккуратными рядами. Я позвал Альфреда, постучался в двери спален, но дом стоял пустой. Было странно вновь оказаться здесь в одиночестве, через столько лет после тех напряжённых выходных со Стеллой, Клодом и Сартром, когда мы трудились над её сочинением. Выйдя на террасу и усевшись лицом к озеру, я вспоминал те дни. Музыка летела прямо в небо. Я не знал, что это – любовная баллада или молитва на суахили. Голоса Макебы и Белафонте изящно сплетались, лёгкая и хрупкая “Малаика” витала в воздухе, пленяя и заставляя тосковать.
Солнце только-только зашло, когда на воде показалась, а потом и причалила к пирсу лодка. Альфред вернулся от рыбаков из ближайшей деревни, куда плавал за рыбой. Он попросил меня помочь с ужином так, будто я был здесь всегда. Зато про Клода он совсем ничего не знал. Ночь выдалась прохладная, так что он разжёг камин, и мы поужинали, сидя перед огнем. Он принёс мне пива, сам же по-прежнему пил воду. В прошлый раз, из-за спиртного, радости от встречи и шокирующих откровений о Сартре, я даже не успел поговорить с ним про 7 апреля.
– В день памяти я видел тебя на стадионе. Ты знаком с Евсевией?
Он, похоже, удивился.
– Да, а что, ты тоже?
– И очень близко. Они с моей мамой дружат с детства. И мы с ней дружим.
– Ну и ну… А я ещё говорил: вдруг наша встреча не случайность…
Он задумчиво встал, сходил к холодильнику за пивом, молча сделал пару глотков и только потом продолжил:
– Я встретил её в геноцид. Мы тогда устраивали спасательные вылазки в Кигали и окрестностях. И узнали, что на юге, немного за городом, напали на церковь. Мы отправились отрядом в двенадцать человек, больше было нельзя, потому что передвигаться приходилось быстро и скрытно. Когда мы прибыли на место, шёл дождь, и это снижало вероятность встречи с врагом. В церкви от невыносимого запаха и вида тысяч разлагающихся тел солдат вырвало. Мы обошли всё, чтобы проверить, нет ли уцелевших, и один из наших нашёл в этом царстве зловония маленькую девочку. Ранена она не была, но говорить не могла. Она несколько дней просидела рядом с трупами родителей. Этот ребёнок, в клоаке самого дикого людского варварства… Я часто об этом вспоминаю. Куда бы мы ни смотрели, можно было только гадать, до какой жестокости нужно дойти, чтобы случился такой невообразимый кошмар. Убийцы даже статую Богоматери в алтаре обезглавили. В зарослях кустарника вокруг церкви мы нашли ещё выживших – всего восемь, из нескольких тысяч. Потом мы с ними двинулись назад. Кто-то мог идти сам, остальных несли на наскоро сделанных носилках. Шёл дождь, но месяц иногда проглядывал между тяжёлыми тучами, немного рассеивая темноту. Нужно было оставаться начеку. Когда мы шли через поле, я заметил в грязи тело. Женщину. Я хотел проверить, жива ли она, но солдат, с которым мы вместе держали носилки, шёл слишком быстро. Через пару часов нам повстречались наши патрульные, они переняли раненых, потому что сами мы совсем выдохлись. Мы уже двинулись дальше, но та женщина в грязи никак не шла у меня из головы. Она напомнила мне мать. Одно связанное с ней детское воспоминание. В Букаву, после того как умер отец, она впала в глубокую депрессию. Однажды она вышла на улицу в дождь и лежала прямо в грязи. Не знаю почему, но в тот день я остался сидеть внутри и смотрел на неё. Не шевелясь. Не придя ей на помощь. Старшие браться сходили за ней и потом ворчали, упрекая меня за бездействие. Годами я носил в себе этот стыд. Вот почему та женщина под дождём стояла у меня перед глазами. Я сказал патрульным, что вернусь проверить. Они решили, что я рехнулся, но главный не стал меня отговаривать. Обратный путь я нашёл без труда. Женщина не сдвинулась с места. Она так и лежала в грязи. Я дотронулся до неё. Кожа была холодная из-за дождя, но пульс бился сильно. Как будто сердце из последних сил поддерживало жизнь. Я поднял её, взвалил на спину и зашагал быстрее, чтобы нагнать отряд. В какой-то миг она открыла глаза, и я подбодрил её, пообещал, что всё будет в порядке. Что было полной чушью: дождь кончился, и я уже слышал, как вокруг ходит враг. Охота на тутси возобновилась. Пришлось хитрить, чтобы нас не засекли, но к рассвету я чудом дошёл до лагеря. Остальные были в шоке. Я сразу отнёс ту женщину в медпункт. Времени было мало, меня ждало следующее задание. Но, прежде чем уйти, я всё-таки спросил, как её зовут. Она прошептала: “Евсевия”. Ты слышал эту историю на стадионе.
Альфред встал подкинуть в камин полено, подул на угли и молча сел обратно.
– Вы потом виделись?
– Один раз.
– На стадионе, имеешь в виду?
– Нет, когда я вернулся с Первой конголезской войны, в девяносто седьмом. Не знаю, как она умудрилась отыскать меня, да ещё тогда, когда жить мне совсем расхотелось. Мы оба были как потерянные души, как мертвецы. В тот раз уже она вернула нас к жизни, билась, чтобы нас не утянуло на дно. Да, теперь она спасла меня, убедила, что жизнь ещё возможна.
Спали мы спокойно, под убаюкивающий плеск волн и хриплое кваканье лягушек. Ночной бриз навевал приятные сны… Сперва в них проник металлический грохот, а потом лучи света вспороли мрак ведущей к шале тропы и скользнули по стенам спальни. Шум мотора приближался к нам медленно, как похоронная процессия.
– Кто это?
Альфреда я застал уже на ногах – он вглядывался в ночь сквозь занавески.
– Какая-то машина. Похоже, фургон.
Он зажёг наружный свет, уверенно вышел на террасу и громко спросил, кто здесь. Мотор замолк, фары погасли. Не говоря ни слова и не глядя на нас, Клод вылез из-за руля, направился к заднему борту пикапа, откинул его и, напрягая все силы, стал вытаскивать оттуда большой джутовый мешок, крепко перетянутый верёвкой, который затем бросил на землю. Внутри кто-то глухо вскрикнул. Мы с Альфредом, изумлённые, подошли ближе. Клод по-прежнему молчал. Выглядел он измождённым и словно бы не в себе. Одежда перепачкана кровью. Альфред присел, не без труда развязал узлы и раскрыл мешок. Внутри оказался согнутый в три погибели мужчина с кляпом во рту, связанными за спиной руками и обезумевшим взглядом.
– Ты зачем это ко мне привёз? – спросил Альфред спокойно.
– Да чтоб тебя, Клод, что за игры! – закричал я в ужасе. – Это кто вообще?
– Кот, – хладнокровно ответил Клод.
Человек на земле трясся от страха. Нос и голова у него были в крови.
– Что ещё за Кот? – Вид у Альфреда был по-прежнему спокойный, но тон ледяной.
– Убийца его семьи, – ответил я вместо Клода, пребывая всё в том же оцепенении.
Альфред с досадой покачал головой. Похлопал по карманам, достал пачку сигарет, закурил и, пару раз выпустив дым, наконец произнёс:
– И что ты собираешься с ним делать?
– Убить. Я ждал, пока он выйдет из тюрьмы.
Альфред нервно хохотнул.
– Скажи-ка, малыш, ты раньше кого-нибудь убивал?
– Нет, но я не боюсь. За то, что он сделал с моей семьей, он заслужил смерть.
Альфред продолжал спокойно курить. Я сел на ступени террасы. В полной растерянности. Не в состоянии ничего сказать.
– Я убью его и брошу этого пса в озеро, – продолжил Клод, плюнув на лежащего и пнув его под рёбра. – Утоплю ублюдка.
– Ты, разумеется, прав, – сказал Альфред. – После того, что он сделал, большего он не заслуживает. Если хочешь, я даже помогу тебе, но сперва позволь кое-что рассказать. За время геноцида мы повидали, на что способны эти дикари, так что когда мы отвоевали страну, некоторые мои братья по оружию решили расквитаться с ними самолично. Большинство потом предстало перед трибуналом, и их расстреляли. Я так многих друзей потерял. Но я понимал их. Понимал их ненависть. Целиком и полностью. Так что когда в девяносто шестом те убийцы бежали в леса Конго, прикрываясь населением как живым щитом, а нас отправили в погоню за ними, я дал волю всей скопившейся во мне ненависти. В глуши конголезских джунглей, вдали от командования, я впал в экстаз мести. Я вырезал, стирал с лица земли, без разбора, где гражданские, а где враги. В голове всё смешалось. Я просто забивал их, как скот.
Клод слушал внимательно, не шевелясь. Кот свернулся в комок на гравии.
– Я стал как они. Не лучше. – Он затушил окурок и подытожил: – Месть, братишка, это круг, которому нет конца.
Затем он развернулся и вошёл в дом, а через несколько секунд вышел оттуда с пистолетом. Он зарядил его патроном, пока шёл к Клоду, и вложил ему в руку. Кот издавал невнятное бурчание и заглушённые кляпом крики.
– Если раньше не убивал, советую пустить пулю сюда, – объяснил Альфред, надавив указательным пальцем Клоду на затылок. Затем пожелал нам доброй ночи и вернулся в дом.
Я, кое-как собравшись с силами, встал и подбежал к Клоду, чтобы выхватить пистолет. Он высвободился, стал бить меня кулаками, потом велел не подходить. Я крикнул:
– Не делай этого, это худшая дичь на свете! Родных так не вернёшь!
Клод сунул пистолет за пояс. Схватил Кота за ноги и поволок к пирсу, где поставил на колени. Потом вынул кляп и зашёл ему за спину, уперев напряжённой рукой дуло прямо в затылок. Кот знал, что всё кончено. Он тихо молился. И ждал смерти. Как семья Клода двадцать лет назад.