16

Я положил хризантемы на могилу дедушки и бабушки. Они покоились теперь рядом – бабушка умерла в начале года. Время не успело ничего занести – ни белый мрамор, ни мою грусть. Через несколько недель после смерти Балюбули со мной связался её нотариус, сообщив, что она оставила завещание на моё имя и я унаследовал круглую сумму. Мне в этом виделся знак. С годами я стал воплощать всё, что меня раздражало в отце: дрожащий за своё будущее офисный работник, вечно ждущий отпуска и зарплаты в конце месяца. Мне казалось, я застрял в подростковом возрасте, мусолю своё расставание с Надеж и всё больше тону в рутине. Жизнь стала чередой бесцветных будней. Пора было всё менять: уволиться с должности корпоративного юриста, на которой я чах, съехать из квартиры-студии, которую снимал все эти годы, оставить Париж, отправиться в тур по Европе, о чём я всегда мечтал, выучиться играть на гитаре, а то и, чем чёрт не шутит, начать писать…

Но сперва я должен был вернуться в Кигали. И, как бы это ни было странно для двадцативосьмилетнего парня, сначала надо было убедить родителей. Отец настаивал, чтобы я вложил наследство в недвижимость, постоянно слал свои экспертные прогнозы, говорил про льготные ставки, нотариусов, выгодные предложения. А мать попыталась было отговорить меня возвращаться, но потом передумала. К тому же, учитывая звонок Стеллы, сомнений у меня не оставалось: я должен был лететь.

Стелла сообщила, что старая Розалия умерла. Ей хотелось, чтобы я был рядом, и я тоже хотел быть с ней. Я взял билет на первый же рейс в Руанду, но где-то в Исландии вулкан с непроизносимым названием вздумал извергаться, и на Европу обрушилось облако пепла, на несколько дней парализовав всё авиасообщение.

Это дало мне время заехать к матери, чтобы она передала со мной письма. Но, уже под железнодорожным мостом на улице Шантье, я очутился посреди жуткого хаоса – там скопилась пробка из-за аварии. Мотоциклист лежал на земле, машина с наклейкой начинающего водителя впечаталась капотом в его мотоцикл. Проходя мимо, я заметил кровь на асфальте и остановился, смешавшись с толпой зевак, наблюдавшей за действиями спасателей. Однако я быстро почувствовал, насколько моё любопытство непристойно, и, устыдившись, скорее зашагал дальше, вспоминая Руанду и мою последнюю поездку туда в 2005 году. То, чему я был свидетелем. Как под палящим солнцем вскрывали яму с телами жертв, как пахло разложением и с каким извращённым любопытством заглядывали туда деревенские жители, голодные до зрелища, которого так ждали их глаза, – вида смерти.

Пять лет минуло с того дня и с той ночи в Ньямирамбо, когда Клод поделился с нами замыслом убить Кота. Пять лет я не возвращался в Руанду, потому что тогда испугался. Меня окунуло в мир немыслимой боли и запредельной жестокости, от которой земля уходила из-под ног. Я вырос в мирной стране, оберегаемый со всех сторон, не зная о жестокости мира ничего, кроме того, что показывали по телевизору. Из страха, как бы всё это не поглотило меня с головой, я уже пять лет избегал любых напоминаний о Руанде. Материнские предостережения вдруг показались мне справедливыми. Вдобавок я провалил защиту диплома о народном правосудии. Комиссия не впечатлилась моим выступлением, сказав, что работа больше напоминает рассказ, чем диплом по праву, и в ней недостаёт теоретической и юридической базы. Один из её членов спросил, нет ли у меня руандийских корней, а потом сказал, что это чувствуется, что для работы над такой темой мне, вероятно, не хватило дистанции и я дал “эмоциональной вовлечённости” взять над собой верх.

Мама немного неловко поцеловала меня в щёку. И пригласила сесть в гостиной, обставленной так, словно это был экспонат на выставке. Мы уже давно виделись не чаще пары раз в год, и всегда в Версале.

– Уже съехал с квартиры?

– Да, странное чувство на самом деле. Правду сказать, даже немного грустно.

– В любом случае лучше ни к чему не привязываться. Всё-таки летишь завтра?

– Да. В полдень обедаю с папой, а вечером самолёт в Кигали.

– А где ночевать сегодня будешь?

– У одного давнего знакомого, мой бывший однокурсник, живёт в двадцатом округе.

– Знаешь что, лучше положи письма сразу, пока мы оба не забыли, – сказала она, беря их с журнального столика. – Значит, вот это для Евсевии, а это…

– Бабуле. Там подписано.

– Только осторожно – в конверте, что для Евсевии, деньги.

– А что в Бабулином конверте?

– Письмо и кое-какие документы.

Мама прошла к мини-кухне, чтобы сделать кофе. Она что-то произнесла, но из-за шипения кофеварки я не расслышал. Я подошёл к ней и попросил повторить.

– Можешь остаться ночевать, диван в гостиной удобный, – проговорила она быстро, не глядя на меня.

По спине побежали мурашки. Последние годы мы виделись так редко и общались так поверхностно, избегая опасных тем, что её простое предложение растрогало меня, точно признание в любви.

– С удовольствием, мама.

В китайском ресторане можно было самим накладывать себе что захочешь. Мне предстоял целый вечер наедине с матерью. Такая редкость, что я даже не мог вспомнить, когда это случалось в последний раз. Мы были единственными посетителями на всё заведение. Мама попросила вилку, потому что не умела есть палочками. Внешне она не менялась. Только кожа на шее стала не такой гладкой. С её моложавым видом она вполне могла сойти за мою старшую сестру.

Зал ресторана, залитый красным неоновым светом, был оформлен вполне китчево: искусственные растения, светящийся в полумраке аквариум, и в каждом углу пластмассовые кошки будто приветствовали нас, помахивая лапой. Из музыкального центра звучали рождественские песни на китайском, хотя был апрель.

– Официанты тебя как будто знают. Часто здесь бываешь?

– Да, так удобно. К моему магазину близко, не нужно ждать, и недорого. К тому же сюда мало кто ходит, мне это в самый раз. Можно не беспокоиться, что встречусь с клиентами.

Я представил, как мать в одиночестве ест в пустом ресторане пекинский суп, и мне стало немного грустно.

– Как дела в магазине?

– Нормально, ничего нового. К счастью, у меня есть свои постоянные клиенты, а так онлайн-торговля сильно порушила рынок готового платья.

– Ты всё время работаешь?

– Нет-нет. Отдыхать тоже успеваю. По-прежнему хожу в бассейн три раза в неделю.

– А в сердечном плане? Ты с кем-нибудь встречаешься?

– В каком смысле?

– У тебя есть мужчина?

– А ну замолчи! – вскрикнула она возмущённо, оглядываясь так, будто на нас смотрят. – Таких вопросов сыновья матерям не задают.

– Да ладно тебе, мам… Мне же не десять. Если у тебя кто-то есть, вполне можешь сказать. И вообще, что это ещё за правило?

– Ну уж нет… Я с тобой о таком говорить не буду. Это не твоё дело.

– Ладно-ладно, понимаю, личная жизнь. – Я вскинул ладони с лукавым видом. – Но ты же не хочешь сказать, что после папы у тебя никого не было?

– Хватит, – сказала она строго. – В нашей культуре так не принято.

– В нашей культуре? Погоди… ты о чём?

Она отвела взгляд и жестом велела официанту принести ещё два пива “Цинтао”. Как раз в ту секунду колокольчик над дверью звякнул и в ресторан вошла пара – закутанные в тёплые пальто пожилые версальцы. У мамы вдруг исказилось лицо.

– Не может быть… – прошептала она, растерявшись. – Это моя постоянная покупательница. Не хочу с ней видеться. Пересядь напротив, прикрой меня.

Я передвинул стул, чтобы мы были напротив друг друга, а она как можно дальше откинулась на спинку своего, опустила голову. Пара сняла пальто и шарфы и направилась мимо нашего столика к буфету, поприветствовав попутно: “Мсье, мадам”. Ответить мама не решилась, лишь когда они прошли в обратную сторону, уже с едой, я пожелал им приятного аппетита, на что они очень учтиво улыбнулись.

– Ну всё, можешь расслабиться. Угроза миновала, – прошептал я. – Похоже, она тебя не узнала.

– Думаешь?

– Знаешь, как говорят? Все чёрные на одно лицо!

Маму разобрал смех, она попыталась сдержаться, прикрыв рот рукой. Но вот уже мы оба тряслись в беззвучном хохоте. Наконец она отдышалась, обмахиваясь ладонью.

– Спасибо, давно я так не смеялась.

– Тебе бы взять отпуск.

– Да, уже запланировала. В августе.

– До августа далеко. Хочешь, полетим вместе?

– Куда?

– Ну как… в Руанду.

На секунду она перестала жевать, от смеха не осталось и следа.

– Для меня Руанда не отдых.

– Но ты планируешь ещё съездить туда как-нибудь? С прошлого раза двенадцать лет прошло.

– Такого в планах нет, – сказала она сухо.

– Слушай, мам, я не хотел тебя смущать. Я спросил без задней мысли.

– Замечательно, и я, кажется, ответила ясно?

– Не до конца. Я просто хочу понять.

Она отодвинулась на стуле, окончательно уйдя в оборону.

– Понимать тут нечего. Я уехала оттуда без малого сорок лет назад. Это уже не моя страна. Я выбрала себе жизнь, выбрала перевернуть ту страницу, разве это кому-то мешает?

– Мешает, мама. Мне мешает, потому что я не знаю, что осталось на той странице. Ты мне её так и не прочла.

– Брось ты эту дурацкую метафору.

– Но ты ведь сама её предложила!

– Милан, я устала от твоих вопросов.

– А я, мама, от твоего молчания.

Она застыла, и несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Я видел, что она готова взорваться, но сдерживается. Потом она совладала с собой и сказала спокойно:

– Ешь.

– Я уже сыт.

Она глянула на меня холодно, с недовольным лицом, и продолжила есть. Я встал из-за стола. Когда вернулся из туалета, она уже расплатилась. До её дома мы возвращались молча. Было от силы десять, но улицы уже опустели, и она шла на пару шагов впереди меня.

– Мама, прошу тебя. Это нелепо – ни разу нормально не поговорить, хоть чуть-чуть.

Она посмотрела на меня сурово:

– Мне нечего тебе сказать, Милан.

– Но мне-то есть. Например, я никогда не рассказывал тебе о прошлом Клода и о том, что я пережил там в последний приезд.

– Повторяю: что было, то кончено, – бросила она нетерпеливо. – Хватит думать об этом без конца. Ну как, ты заходишь? – спросила она, придерживая для меня дверь.

Секунду я колебался, но потом сказал:

– Спасибо за ужин, мама. Как прилечу в Кигали, напишу тебе.

Я развернулся и пошёл прочь, в душе молясь, чтобы она окликнула меня, позвала вернуться, чтобы мы наконец смогли поговорить, выслушать друг друга, чтобы она рассказала мне о себе, о прошлом, о том, что занимает её мысли, а я – о том, что у меня давно на сердце, чтобы мы наконец открылись друг другу, естественно, свободно, мирно. Как мать с сыном. Я молился изо всех сил, но ответом мне был только грохот закрывшейся двери в подъезд.

17

Самолёт приземлился на заре. Воздух был влажный, Кигали утопал в плотном тумане. Видимость – метров десять от силы. Когда я приехал к Евсевии, она не находила себе места. Стелла пропала.

– Я проснулась, а её нет в постели. Сходила к соседям, проверила ближайшие улицы – пусто. С тех пор как похоронили Розалию, она постоянно сбегает. Вот где ей быть? Устраивает мне адскую жизнь. Знаешь, ей скоро двенадцать, она уже не та маленькая девочка, которую ты помнишь. Всё бы ничего, но у меня с утра важная встреча. Мать говорила, что я теперь депутат? Сегодня выношу на слушания в парламенте проект закона. И уже опаздываю.

– Не беспокойся. Беги по делам. А я как найду её, позвоню.

– Спасибо, мой мальчик, только держи меня в курсе!

На террасе далёкий городской шум перекрывался щебетом птиц. Я остановился. Повсюду вокруг лежала роса. “Ты вернулся”, – пело у меня в голове. Солнце пробилось сквозь облака, открыв клочок синего неба, по которому вспышкой пронёсся ястреб. Проследив за ним взглядом, я вдруг заметил на мшистой верхней ветви жакаранды какой-то силуэт. Стелла. Я не стал окликать её, а решил взобраться на дерево сам, хотя из-за лишайника ствол был скользкий. Она была погружена в себя, взгляд блуждал в тусклом утреннем свете.

– Я должен был догадаться, что ты на своём дереве.

Стелла обернулась. Она стала прелестной девочкой-подростком: мягкие и тонкие черты, высокий лоб, светящийся взгляд больших зелёных глаз.

– Я видела, как ты выходил из такси.

Она улыбнулась печально.

– Мои соболезнования, Стелла. Мне жаль, что я не смог приехать сразу.

– Ничего. Она теперь здесь. – Стелла погладила кору. – Милан, если я попрошу тебя хранить одну тайну, ты сможешь?

– Какую тайну?

– Тайну дерева.

– Да, конечно.

– Сегодня утром я видела, как мать повсюду меня искала, на участке, потом на улице. И ни разу не подняла глаза. Точно так же неделю назад. Она не видит мир выше собственного роста. И многие другие тоже. Но не ты.

У меня вдруг закружилась голова. Может, от усталости, или нехватки сахара, или от непривычки к высоте, на которой расположен Кигали.

– Всё хорошо? Ты совсем бледный.

– Ничего, если мы спустимся? Всё равно мне надо позвонить – успокоить твою мать.

Созвонившись с Евсевией, я вышел к Стелле на террасу. Она ждала в плетёном кресле, том самом, где часто сидела Розалия.

– Боюсь спрашивать, надолго ли ты… Стой, не говори. Не хочу знать. Я молилась, чтобы ты остался навсегда. Теперь, когда ушла Розалия, у меня никого больше нет.

– Ну что ты, неправда. С тобой рядом мама.

– Нет, она постоянно на работе. А когда дома, всё равно как будто не здесь. Мне так не хватает прабабушки…

Голос у неё дрогнул. Я подошёл и обнял её.

– Я её записала, – сказала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– В смысле?

– Каждый раз, когда она мне что-то рассказывала, я записывала на кассету, чтобы не забыть. Хочешь послушать?

– Конечно.

Позже мы со Стеллой пошли в Ньямирамбо и встретились с Клодом и Сартром. Раньше они не виделись. Дворец остепенился, стал, можно сказать, почти стерильным. Во дворе уже не было прежнего фантастического бедлама. Дети улиц отправились строить жизнь в другие места, в перекрашенные хижины на участке вставили новые окна и двери. Теперь их занимали семьи со скромным достатком, платившие Сартру за аренду. Одну снимал Клод, но сам Сартр жил всё в той же комнате, в завалах из книг и пластинок. Войдя, Стелла присвистнула от изумления при виде таких богатств, а потом немного удивлённо наблюдала, как мы обнимаемся, радуясь встрече, точно дети. Время шло, бежали годы, но мы будто расстались вчера. С моего первого приезда больше всего изменился сам город. Кигали стал огромной строительной площадкой. Кругом новые дороги, новые районы, новые высотки, сверкающие торговые центры.

– Я ничего не узнаю, – сказал я, дуя на заваренный Клодом чай.

– Это нормально, мы тоже, – ответил Сартр. – Мчим на всех парах в “видение двадцать-двадцать”, как власти говорят.

– Они хотят к две тысячи двадцатому году сделать из Руанды африканский Сингапур, – объяснил Клод серьёзно.

– Но работёнки ещё много, – съехидничал Сартр.

– А как с твоим бизнесом, Клод?

– Через пару недель ко мне из-за границы приедут десять мотоциклов, фурой из Дар-эс-Салама, сборка китайская. Уже начал нанимать водителей. Хочу организовать крупнейшую в городе фирму мототакси. Так что к Рождеству стану бизнесменом! Настоящим боссом!

– Поздравляю! Помню, ты ещё пять лет назад делился задумкой.

– Да, всё копил потихоньку, а теперь воплощаю мечту.

– И главное, сможешь наживаться, как истый капиталист! – подколол его Сартр.

– А заодно спонсировать твоё безделье, – парировал я.

– Я отстаиваю право на безделье. Особенно в городе, где все только и говорят, что о возможностях, бизнесе, инвестициях и всякой предпринимательской лабуде. Даже из культуры делают товар. Нужно быть начеку, а не то поэты скоро станут декламировать одну только таблицу умножения.

– Ну а у тебя, Милан, что нового?

– Да толком ничего. Последнее время у меня в жизни бардак. Надо взглянуть на всё со стороны и понять уже, чем я правда хочу заниматься.

– Значит, повесил адвокатскую мантию на крючок? – спросил Сартр.

– Я был юристом. Но да, думаю, право – это не для меня. Как и офисная работа.

– И что тогда делать будешь? – насторожился Клод.

– Не знаю. Путешествовать, читать, слушать музыку, писать… Только серьёзные вещи.

– Писать? Что писать? – Сартр вдруг воодушевился.

– Что угодно. Впечатления, истории.

– Ты сейчас о чём вообще? – Клод смотрел на меня так, будто я спятил.

– Ты можешь написать о Розалии, – вставила внимательно слушавшая нас Стелла.

– Кто такая Розалия? – спросил Сартр.

– Моя прабабушка. Она умерла неделю назад. Ей было сто пятнадцать.

– В этой стране что, ещё остались прабабушки? – рассмеялся Клод.

– Сто пятнадцать лет! Мама Уэ, Господи! – воскликнул Сартр. – Она наверняка столько всего тебе рассказывала?

– Да, я знаю всю прежнюю историю Руанды.

– Ты смотри, – улыбнулся Сартр. – Милан мог бы пересказать историю Руанды с детства твоей прабабушки до наших дней. Сколько это – четыре, пять поколений?

– Как тебе, Милан, такая мысль? – Большие глаза Стеллы смотрели на меня с вопросом.

– Если ты не станешь, я эту историю сам напишу! – Сартру явно нравилось, какой оборот приняла беседа.

– О чём думаешь? – спросил меня Клод. – Вид у тебя озабоченный.

– О Бабуле. Я её двенадцать лет не видел. Сможешь отвезти меня в Бутаре на неделе? Хотелось бы её навестить.

– Можно с тобой? – стала упрашивать Стелла.

– Нет, в другой раз. Тебе надо в школу ходить, – ответил я, словно старший брат.

– Отвезти могу, но сам не останусь, – сказал Клод.

– Даже на одну ночь?

– Не хочу с ней видеться. Она меня не любит.

– С чего ты так считаешь?

– Просто знаю, и всё. Я для неё ублюдок, которого нагулял её муж. – В голосе Клода не было ни грусти, ни злобы, он отметил это самым спокойным тоном. Как факт. – В девяносто четвёртом она взяла меня к себе из чисто христианского милосердия. Потому что её попросила твоя мать. Но я быстро понял, что мне в её доме не рады. Я воплощал неверность и предательство её мужа. Да и всё равно моя родня здесь, во Дворце.

Будто семейную фотографию разорвали на моих глазах и вручили мне половинки. Клод догадался, насколько я потрясён:

– На этот счёт не парься. Я съезжу с тобой в Бутаре. Тебя она обожает. Только и разговоров, что про тебя. Как-никак единственный внук!

18

Через несколько дней Клод высадил меня перед гостиницей “Сокол” в Бутаре. Уезжая, он пообещал, что за пару суток у Бабули я сдохну от скуки. Поскольку было ещё рано, я решил сперва пройтись и осмотреться. Главной своей улицей со сгрудившимися на отрезке в двести метров заведениями – конторами мелких банков, маленькими заправками, небольшими административными зданиями, такими же гостиницами, магазинчиками и почтой – Бутаре напоминал Дикий Запад. У дороги на Гисагару я увидел статую Девы Марии – единственное белое пятно в охряном латеритном пейзаже. Она благословляла проезжающие фуры, машины неправительственных организаций и велорикши, которые уносились под гору к пёстрым болотам; по левую руку от Богоматери росла жакаранда. За спиной статуи возвышался самый большой в стране собор, построенный в честь “Светлой памяти Её Величества Астрид, королевы бельгийской, матери, любимой своими подданными в Европе и Африке”. Дьявол крылся в деталях, и у входа в храм табличка с клеймом “Ювелир Э. Отфен, Брюссель, 1936 г.” сообщала, что материалы для строительства были “доставлены из леса Ньюнгве тяжким трудом носильщиков-аборигенов”. Ловкий эвфемизм для истощения, болезней и смертей в дороге.

Я уселся на траве под жакарандой. Начинало вечереть – солнце в этот час к нам благосклонно. От пыли я чихнул; сестры-монахини в белых одеждах, смеясь, переходили дорогу; муха на миг приземлилась мне на руку и полетела дальше покорять пространство. Я обдумывал мысль, которую заронила Стелла, – написать историю пяти поколений наших семей: Розалия, Бабуля, моя мать с Евсевией, Клод и сама Стелла.

Солнце скользнуло за колокольню. Пора было выдвигаться. Клод нарисовал мне на бумажке, как найти дом Бабули. Прогулка получилась приятная. Благодаря университету Бутаре когда-то считался интеллектуальным центром страны. Теперь это был сонный город с обаянием ветхости. На углу проспектов Горы Мон-Хуе и Рвасаве я заметил симпатичный, наполовину затянутый вьюнком домик белого кирпича, без ограды и решёток на окнах. Я остановился и на пару секунд представил, как прожил бы в нём совсем другую жизнь, счастливую, среди большой и любящей семьи, без гнетущей тени всего того, что сотрясало страну с первой резни 1959-го года. Я двинулся дальше, вдоль пустых мощеных улиц, под сенью высоких и старых деревьев, мимо квадратных домов с красными жестяными крышами и неожиданными для здешних широт каминными трубами. Пока мы ехали на мотоцикле от Кигали до Бутаре, я, прижавшись к спине Клода, всё думал о нашей с ним связи, о которой ни он, ни я толком ничего не знали. За эти несколько дней я могу выяснить что-нибудь о своём деде Эмманюэле. Я подошёл к дому Бабули – большому и непримечательному, с серой штукатуркой на стенах. Подобрав с земли камушек, я постучал им о железные ворота, вместо звонка. Залаял пёс.

Высокие потолки, эхо от каждого шороха, тишина – вот первые мои впечатления от этого дома. Вечером к Бабуле в гости зашла соседка. Послушав с полчаса, как они говорят на киньяруанда, я, не имея возможности ни уйти, ни занять себя чем-то, вдруг захотел описать наблюдаемую сцену глазами натуралиста. Я достал из кармана блокнот с ручкой и стал записывать.

Внутри уже темно. Кружевные шторы не пропускают свет. Две тени беседуют. Бабушка заваривает чай, пахнет лимонным сорго. Она приносит мне стакан простокваши, а гостье – бутылочку пива “Амстел”. Кружки стоят на накрытом белой скатертью журнальном столике, рядом перламутровая раковина и пластмассовые цветы. На комоде – плетёные корзинки, на стенах – картинки со светловолосым, голубоглазым Иисусом. Единственным оставшимся в жизни Бабули мужчиной. Она с гордостью демонстрирует соседке недавний подарок – кружку с эмблемой РПФ и портретом президента Руанды. Бабуля открывает пиво, а соседка поёт “Тора, тора, тора Кагаме” (“Голосуйте, голосуйте за Кагаме”). Они знакомы со времён Бужумбуры, когда обе жили как беженки в районе Нгагара, в квартале, построенном ещё OCAF[8]. Теперь, вернувшись на родину, они не упускают случая попеть вдвоём. Громкость разговора колеблется от шёпота до резких возгласов. Соседка с восхитительной простотой, не сдерживаясь, рыгает посреди фразы. Давно стемнело, и летучие мыши ужасно галдят. Приходит ещё одна соседка, с тонометром. Электронное гудение. Прибор сжимается вокруг бабушкиного запястья: “Одиннадцать и семь, хорошо!” Она довольна. Соседка зовёт её “Мама Венансия”. Беседа все тянется. Догадываюсь, что они говорят о знакомых, о родственниках, о чём-то невинном и будничном. Мобильные телефоны жужжат и позвякивают. Они отправляют эсэмэски. Одна из соседок показывает на простеньком экране фотографию младенца. Вслух больше не говорят. Только шепчутся. Вдруг голоса снова набирают громкость. Совсем темно. Я уже не вижу, что пишу. Бабуля включает белёсую люминесцентную лампу, к которой тут же слетаются насекомые. Разом возникают лица. Невыразительные. По стене бежит и вдруг замирает геккон. По красноречивым жестам и паре французских слов я понимаю, что речь зашла о чьей-то племяннице с красивым лицом, но огромным задом. И о другой, с толстыми руками. Слышно, как снаружи Бабулина прислуга разговаривает, включает радио, открывает кран. Речь заходит о грустном. Я выхватываю слово “геноцид”. Соседка произносит: “Йооо”. Бабушка тянет слова, напирает на согласные, начинает фразу медленно и затем ускоряется, усиливая трагизм. Соседка прижимает ладонь к щеке и качает головой, будто не веря. Когда заговаривает соседка, Бабуля ей поддакивает, “йего”, или мычит по-бычьи, варьируя это “мммм” на все лады – то удивлённо, то согласно, то осуждающе. Соседка считает, что я похож на “араба”. Несколько раз мелькают французские слова “брак”, “союз”, “конец траура”. Соседки жалуются. Каждую неделю надо ходить на свадьбы, похороны, передачу калыма или завершение траура. Сколько раз приходится наведываться к парикмахеру, к портному за мишанана (традиционное платье). А ещё вносить “лепту”. Бабуля для себя решила не дарить больше 5000 франков за один раз. Но так как приглашают три-четыре раза в месяц, под конец бывает нелегко. Вдруг соседки откланиваются, допив последний глоток пива. Мы провожаем их до ворот, где все быстро расходятся. В большом безмолвном доме скрипят двери, щёлкают замки. Бабуля всё запирает, огромную связку с ключами она хранит в бюстгальтере. У неё есть ключи от всего. От дверей, чемоданов, шкафов, стеллажей, прачечной, магазинчика, кассы. Десятки ключей разложены по конвертам из крафтовой бумаги. А ещё у неё есть специальный шкаф с тарой. Для бытовых нужд, для масла, для сахара, чтобы утром греть на углях воду для мытья. У неё ничего не лежит где попало. Она всё расставляет по местам и целыми днями занята тем, что открывает и закрывает замки. Все, кто окружают её, под подозрением. Она одинока. Дом пахнет свечным воском и отварной фасолью. Она гладит на большом столе свои просторные бубу[9] и платки из китенге. Я спрашиваю, почему она не доверит это Жозефине. Бабуля бормочет, что та не знает, как правильно, что надо остерегаться уцелевших, они завистливые и злые. Мы садимся за стол, я пью чай с лимонным сорго из сада. На ужин мягкая жареная картошка, зелёный горошек, хлеб и маргарин. Бабуля благословляет пищу. Я, перед тем как есть, тоже крещусь. Она, не будучи глупа, смеётся и спрашивает, хожу ли я в церковь. Я трусливо отвечаю: “Иногда”. Она знает, что я вру, но ответом довольна. Она всё подкладывает мне добавки: “Кушайте, кушайте” – её неизменный призыв. Бабуля по-прежнему со мной на “вы”. Но это не из-за особой церемонности, просто, видимо, с тех далёких времён, когда она учила французский, ей запомнилось только множественное число второго лица. Говорить “ты”, когда с тобой на “вы”, невозможно, поэтому я с ней тоже на “вы”. Поздний вечер перетекает за полночь. Огни магазинчика освещают тёмную и пыльную улицу Бутаре. Безымянный пёс несёт караул. Его донимают клещи, левого глаза нет, задние лапы не ходят, и весь он кожа да кости. Я иду спать в репеллентных парах, которые не столько отпугивают комаров, сколько создают им привычную среду. С улицы доносится адский визг летучих мышей. Слышно, как бабуля шаркает по коридору. Большой дом отзывается эхом. Скрип дверей. Бабуля проверяет, надёжно ли они закрыты.

С утра Бабуля сразу ринулась в бой, не щадя обоих своих работников – Жозефину, которая спустя двенадцать лет после первого моего приезда всё ещё с ней, а также сторожа Секюрите, тоже из уцелевших. Она без конца подзывала их: Нгвино! (Иди сюда!) и недовольно кхекала. Ещё на участке жил Гастон, её двоюродный брат, которого прочая родня бросила из-за умственной отсталости и о котором она много лет заботилась. Он целый день просиживал на стуле и много кашлял. Бабуля объяснила, что он заработал невралгию, когда таскал ящики пива и мешки макалы, древесного угля, и заодно посадил себе лёгкие. Она говорила о нём как о ребёнке и злилась, когда он забывал принять лекарства. С тех пор как я приехал, Гастон успел несколько раз попросить у меня денег на пиво, чтобы купить его в Бабулином магазинчике, которым сам же и заведовал. Магазинчик был устроен в бывшем грузовом контейнере, и там можно было найти сардины в масле, маргарин, газировку, пиво, туалетную бумагу, сигареты поштучно, молоко, порошковое и в пакетах, презервативы, висячие замки и сахар.

Пока я завтракал маленькими бананами с чаем, Бабуля вела учёт товаров в школьной тетрадке, на обложке которой значилось: “Имя: Нтааокайа Бернар; школа: начальная школа «Голубятня»; класс: 5”. Она прилежно писала левой рукой, а правой брызгала инсектицидом в кружащих рядом мух. За прошедшие два дня я мало что вызнал о ней, разве что понял, что она родилась в 1931 году, когда в документах ввели графу с этнической принадлежностью. Она была из первого поколения руандийцев, которых массово обращали в католическую веру. Когда моя мама улетела в Европу, Бабуля отправилась на чужбину, в Бурунди, надеясь отыскать мужа, с которым они разлучились в 1973 году во время убийств тутси. Когда в 1994-м начался геноцид, она вступила в ряды РПФ, чтобы в тылу лечить раненых. Перебравшись в 2001-м в Бутаре, она продолжила работать медсестрой в местной больнице, одновременно став судьёй гачача, о чём я не знал, когда писал диплом. Она была сильной женщиной, в округе её прозвали “мадам мсье”. Она всё делала сама: построила дом, открыла магазин, покупала, продавала. И объясняла мне, с калькулятором в руке, что к своей пенсии в двести тысяч руандийских франков прибавляет выручку от магазина и сдачи гостевых комнат в садовых постройках, чтобы хватало на жизнь. Каждое из этих сведений было добыто ценой долгой борьбы. Я чувствовал, что любой мой вопрос неприятен ей и смущает её – черта, объединявшая их с матерью. И всё-таки тем утром я рискнул:

– Бабуля, вы не могли бы рассказать мне о дедушке?

Она подняла голову над тетрадкой и взглянула на меня возмущённо.

– Нет-нет-нет… – повторяла она, будто я был надоедливым попрошайкой.

– Как его звали?

– Эмманюэль.

– А кем он работал?

– Никем не работал.

– Клод говорил, он был портным.

– Нет-нет-нет… Лодырь и пьяница. Всё.

– Бабуля, а у вас нет фотографий Эмманюэля?

– Нет-нет-нет… Никаких фотографий. Нет ничего.

Она посмотрела на меня поверх очков своим особым ледяным взглядом, цокая и бормоча что-то под нос. А затем отправилась ругать прислугу.

Два дня спустя, в утро перед моим отъездом, Бабуля вошла в мою комнату, чтобы преподнести мне подарок. Она плотно закрыла за собой дверь и попросила меня сесть. Затем торжественно вручила мне бутылочную открывашку в форме молота и фигурку крестьянина из дешёвой древесины с надписью “Бурунди” на подставке. Выходя, она обернулась и прибавила: “Простите, денег мало”. Мне, приехавшему с пустыми руками, не считая конверта от матери, было ещё более неловко, чем ей.

Автобус на Кигали отправлялся в девять часов. Мы с Бабулей были на вокзале уже в восемь. Мы сидели бок о бок под умирающей акацией, на низенькой ограде у заправки, и молча ждали автобус, наблюдая в утренней прохладе, как на главной улице Бутаре перед нами идёт жизнь. Время тянулось медленно. В какой-то момент Бабуля стала пристально меня рассматривать. Я чувствовал её взгляд. Она щурилась на меня под разными углами, и это уже начинало меня смущать. Вдруг она воскликнула:

– Вы похожи на Эмманюэля. Тот же профиль. Копия!

И рассыпалась в звонком смехе. Лицо её в ту секунду осветилось, вся суровость исчезла. Это было лицо юной, влюблённой девушки. Когда наконец подошёл автобус, она на миг взяла мои руки так, словно держала сокровище. А потом сказала, что я красивый.

19

Дом Тёти Евсевии кутался в плотную зелень, в ней резвились мириады птиц, чьи мелодичные напевы я уже начал понемногу узнавать. Евсевия появлялась редко, потому что в поте лица трудилась над новым законом. Стелла теперь училась в средней школе, так что каждый день специальный автобус забирал её у крыльца в шесть утра, одетую в тёмно-зелёную форму – юбка и полосатая блузка с галстуком, – и возвращал под вечер. Евсевии было важно, чтобы она ходила в частную международную школу, основанную американскими филантропами для подготовки детей элиты к поступлению в лучшие вузы США и Европы. Стелла была трилингвой – она с поразительной лёгкостью переходила с французского на английский, а с английского на киньяруанда. Но я чувствовал, что она ещё не оправилась после смерти Розалии, и уже дважды откладывал отъезд. Она могла расплакаться посреди фразы и часто прогуливала уроки, проводя дни на жакаранде. Тогда Евсевия всюду искала её, звала, обходя участок и ближайшие улицы. Я молчал, верный обещанию не выдавать её укрытия. Я был хранителем тайны её дерева. Евсевию всё это выводило из себя. Как-то вечером, после изнурительного дня в парламенте, терпение её лопнуло и она вызвала Стеллу на разговор:

– Я тебе запрещаю сбегать снова, ты поняла меня? Мы тебя сегодня целый час искали. Думаешь, мне делать больше нечего, кроме как бегать за тобой каждый второй день?

Стелла слушала, опустив голову.

– И вообще, мне звонили из школы, насчёт твоих прогулов и успеваемости, которая стремительно падает. Я что, на дуру похожа?

Стелла теребила пальцы.

– Хочу напомнить, что за твою школу я плачу уйму денег. Я так много работаю, только чтобы у тебя было будущее. Ты даже не понимаешь, как тебе повезло. Да что с тобой? Я не узнаю тебя, дочь.

– Просто… мне грустно… у меня больше нет бабушки Розалии, – сказала она.

– Ну и что? Я вот лишилась мужа, детей, родителей, братьев с сёстрами. Но я не сижу и не маюсь.

Стелла, не поднимая головы, разглядывала свои туфли, подбородок у неё дрожал.

– Чтобы с этого дня не пропускала школу ни разу. Повторять не буду.

И Стелла больше не пропускала уроков. Каждое утро она заставляла себя вставать и начинать новый день. Из-за чего у неё начались жуткие боли в животе, которые она скрывала от матери, но о которых я в конце концов догадался. У меня в её возрасте тоже были такие: живот ныл от подавленной злости, тоски, обиды, от того, что глотаешь слова, которые хочется выкрикнуть миру в лицо. Смерть Розалии опустошила Стеллу.

Как-то вечером мы сидели с ней на самой верхней ветви жакаранды и наблюдали за кружащими над районом ястребами.

– Хорошо, что ты со мной. Может, по мне и не видно, но с тобой я счастливая. Хотя я знаю, что тебе надо будет возвращаться во Францию и скоро я останусь одна. Теперь уже по-настоящему.

Стелла была права, я должен был лететь назад. Отец каждый день твердил мне, чтобы я вернулся, нашёл квартиру, вложил наследство в недвижимость. И без конца пересылал рекламу и предложения по банковским займам, как будто от этого зависела его жизнь. Но я хотел сперва развеяться, не спеша объехать Европу и только потом всерьёз думать, чем я намерен заниматься. Да, Стелла была права, скоро она останется одна. Я теперь видел, что Евсевия была далеко. И мыслями, и физически. Стелла жила на отдельном, заброшенном острове и взбиралась на верхушку своего дерева, как юнга на грот-мачту.

– Милан, у меня есть к тебе просьба. В школе устраивают литературный конкурс на французском. Нужно написать портрет кого-то из родственников, необязательно живого. Они выберут лучший текст, и автор прочтёт его перед всеми на дне рождения школы, а ещё его потом напечатают и раздадут ученикам. Прежде чем уедешь, может, поможешь мне написать самый лучший портрет, в память о Розалии?

– С радостью, Стелла! Когда сдавать сочинение?

– Через десять дней.

– Ты хочешь описать всю жизнь Розалии? Но это тогда будет целый роман, а не портрет!

Я улыбался, но Стелла была серьёзна как никогда.

– Ты поможешь?

– По рукам!

Она хлопнула по моей ладони, затем опасно выпрямилась на ветке и издала ликующий крик в сторону хищных птиц, круживших в иссиня-черном небе. В тот же день я позвонил отцу сообщить точную дату приезда, чтобы он не волновался, договорился по мейлу посмотреть пару квартир и забронировал билеты на поезда и автобусы для будущего путешествия по Европе.

Тем вечером воздух во Дворце был пропитан напряжением. В самом центре толпы Сартр с Клодом ожесточённо препирались с тремя полицейскими. Если Сартр размахивал руками и горячился, Клод старался играть роль посредника и сглаживать углы. Но офицер, бывший за главного, с бесстрастным лицом предъявил им ультиматум. Когда полиция ушла, Клод с Сартром, расстроенные, рухнули на пропылённое заднее сиденье старой машины, игравшее во дворе роль дивана. Арендаторы, вышедшие из хижин на шум спора, вернулись к своим делам.

– Что у вас с лицами? Может, скажете, в чём дело?

– Монархии конец, – проговорил Сартр, глядя в пустоту. – Нам вручили приказ о выселении.

– Погоди-погоди, это ещё что за ерунда?

– Собственники требуют свою землю.

– Собственники? Разве Дворец – это не твой дом?

– Разумеется, мой дом! – воскликнул Сартр. – И в этом королевстве я государь! Но, если вдаваться в технические подробности, законы и прочие тонкости… можно сказать, что… я государь, который занял Дворец самовольно.

– Не понимаю, вы что, все эти годы жили тут просто так? Как это возможно?

– Все так делали, – объяснил Клод. – После геноцида, если ты искал жильё, то мог просто войти в дом и он становился твоим. Что Сартр и сделал.

– А до геноцида ты где жил?

– Я родом из Гитарамы. Но когда мне было восемь, родители умерли, я оказался на улице и пришёл в Кигали, где и стал майибобо.

– Во время геноцида Сартр занял этот брошенный дом и превратил его в убежище для детей, которые ему попадались, выживших сирот вроде меня, которые не знали, куда идти. Он их прятал, кормил, лечил. Это святой человек.

– Ну-ну, будет, – смущённо засмеялся Сартр.

– А как это ты ходил везде, не боясь за свою жизнь, когда кругом были заставы? И книги ты что, так и собирал с тачкой посреди бела дня?

– Сартр хуту. – Глядя на моё удивлённое лицо, Клод повторил: – Да, он хуту. Его отец был хуту. Но, вместо того чтобы примкнуть к убийцам или забавляться, выслеживая тутси, как другие дети, он нас спасал. Говорю тебе, это самый праведный из праведников.

– Ну а что за люди вас выселяют?

– Одна руандийская семья, которая уже давно живёт в Канаде, – сказал Клод. – В девяносто четвёртом они приютили у себя уцелевшую в геноциде тётю. В прошлом году она умерла. Возвращаться в Руанду она не хотела, но завещала, чтобы её земельный участок достался тем родственникам.

– И у них есть на это право?

– А как же, – сказал Сартр. – На их стороне закон, на нашей – нищета.

– И никак нельзя это оспорить?

– Никак, – обречённо проговорил Клод.

– Нам, друг мой, остаётся заняться единственным, в чём мы знаем толк, – свыкаться! – бросил Сартр, глядя на меня глазом, который, как всегда, плевать хотел на другой.

Клод встал и сказал, что кое-что мне покажет. Это было недалеко, всего пара кварталов. Когда мы дошли, он толкнул железные ворота, и мы оказались в крошечном дворе. В глубине был гараж, запертый на толстую стальную цепь. Клод открыл его, зажёг люминесцентные лампы, которые секунду-другую моргали, а затем осветили десять новеньких мотоциклов, стоявших в ряд.

– Вот наш путь к отступлению! С этим мы вырвемся из нищеты! – сказал он, и глаза его засияли.

Сартр шёл за нами и теперь стоял позади, улыбаясь во весь рот:

– По счастью, в этом бренном мире есть не только плохие новости!

20

Наше со Стеллой сочинение понемногу продвигалось. Каждый вечер после школы мы усаживались на траве под жакарандой и, прислонив магнитофон к стволу, слушали голос Розалии. Стелла переводила мне на французский, я записывал, и потом мы вместе сокращали, убирали лишнее, спрессовывали некоторые куски, делали текст последовательнее и стройнее. То, что вначале казалось мне простым домашним заданием, превратилось в целую эпопею. Благодаря фантастическим поворотам жизни Розалии я понемногу начал понимать историю этой страны. Хотя Стелле было всего одиннадцать, она поступила мудро, втянув меня в это приключение. И оживила заодно мою идею записать историю Бабули и всей нашей семьи.

– Ну вот, готово. – Когда кассета щёлкнула, Стелла встала и пошла за следующей.

– Постой… Ты говорила, что хочешь описать всю жизнь Розалии? Правильно? То есть не только молодость?

– Да-да. Всю жизнь.

– Но мы с тобой сидим над этим уже неделю, а в тексте Розалии нет ещё и тридцати. Учитывая, что умерла она в сто пятнадцать, может, скажешь, сколько нам ещё кассет переписывать?

– Э-э… ещё несколько, – призналась она с невинным видом.

– Несколько?

Минуту спустя Стелла вернулась из своей комнаты с картонной коробкой в руках и вывалила её содержимое на траву. Я вскочил на ноги. Передо мной лежала груда кассет размером с небольшой термитник.

– Ты шутишь? Нам никакого времени не хватит их переслушать!

– Не горячись.

– Да я не горячусь, – сказал я, горячась ещё больше. – Просто… чёрт возьми, нам уже на следующей неделе сдавать чистовик, а тут выясняется, что у нас перевода на все тома Большой энциклопедии!

– Ты обещал помочь…

– Да, конечно, я сказал, что помогу, но я не представляю, как мы успеем закончить за четыре дня…

Стелла смотрела на меня покрасневшими глазами. Было ясно, что портрет очень важен ей, что он – дань уважения прабабушке. Слушать Розалию вместе со мной стало для неё лекарством, утоляющим грусть. Моя реакция была глупой и чрезмерной, так что я взял себя в руки.

– Дай подумать, мы что-нибудь сообразим. У нас есть четыре дня, включая два выходных. Как-нибудь сделаем.

Несколько минут я расхаживал по саду взад-вперёд, пока мне наконец не пришло в голову позвать Клода с Сартром и объяснить им суть дела. Они сразу же согласились помочь, а Клод вообще предложил уехать на выходные за город, на берег озера Киву, и работать там в заброшенном доме, куда он сам иногда сбегает, когда ему нужно побыть в покое, без людей. “Там мы будем одни в целом свете”. Убедить Евсевию было непросто, поначалу всё это показалось ей нелепой затеей, но я смог объяснить, как много пользы для Стеллы в таком занятии. “Ну, если считаешь, что из-за портрета прабабушки ей станет легче, езжайте”.

На следующий день мы отправились с автовокзала Ньябугого до городка Кибуе на берегу Киву. Спустя три часа, когда автобус заходил на крутой поворот на вершине холма, нам открылось озеро, и Сартр со Стеллой раскрыли рты, глядя на необъятную водную гладь величиной с опрокинутое, усеянное лесистыми островками небо. Дом, задрапированный тропической растительностью, стоял у самой воды. Это было старое, разрушенное шале с маленьким частным пляжем и ржавым пирсом. До геноцида оно принадлежало одной швейцарской фирме, затем в нём расположились солдаты, поскольку здесь была стратегическая точка у входа в залив: укрывшиеся на конголезском острове Иджви убийцы приплывали сюда на лодках по ночам, чтобы сеять хаос в окрестностях. С тех пор шале стояло заброшенным и внутри было в ужасном состоянии. Видимо, пастухи заводили сюда спать коров, потому что грязный пол был весь в лепёшках. Ни воды, ни электричества, разумеется, не было, окна выбиты, двери сняты с петель. Увидев всё это, я поначалу впал в уныние. Вместо того чтобы спокойно дописывать портрет в рабочем кабинете, мы теперь должны разбивать лагерь на природе. К счастью, Клод нашёл в ближайшей деревне людей, готовых нам помочь. Они принесли матрасы для ночёвки, и вместе мы кое-как расчистили дом. Пока мы выносили на пирс стол, раскладывали на нём кассеты, проигрыватель, бумагу и ручки, Клод ушёл в город за съестными припасами, газировкой и пивом. Договорились так, что мы со Стеллой продолжим работать в паре, а Клод и Сартр будут слушать кассеты, каждый в своих наушниках, и переводить с киньяруанда на французский. Сартр радовался: у него отрастали писательские крылья. Когда Клод вернулся с покупками, мы сидели на пирсе лицом к озеру и наблюдали, как день клонится к закату и стая бакланов рассекает бронзовеющее небо. Мы открыли бутылки и, чокнувшись, выпили за этот чудесный подарок.

– Ну и жмот этот Клод, – сказал Сартр. – Ни с кем своим тайным раем не делился.

– Как ты нашёл это место? – спросила Стелла.

– Наткнулся на дом случайно, когда гулял. Поначалу я сюда ездил ради Киву. Мне про него дядя Бертен в детстве рассказывал. Он был учителем в начальной школе и много чего знал. Рассказывал, что на западе страны есть озеро размером с море. Он часто про него говорил, мечтал как-нибудь добраться. Несколько лет назад, когда у меня только появился мотоцикл, я поехал сюда. Это был шок! Никогда не видел столько воды.

– Я тоже впервые, чтобы столько, – сказала зачарованная видом Стелла.

Сартр кивнул, и Клод обвёл горизонт взглядом:

– Прав был дядя Бертен… Как море.

В тот же вечер, при свете походной лампы, мы принялись за работу. Мерный плеск волн вторил ритму голоса Розалии, заполнявшему ночь. Клод с Сартром сидели в наушниках и сосредоточенно переписывали её слова на бумагу, а Стелла с отменным усердием переводила мне фразу за фразой. Мы слышали, как в горах Конго на том берегу перекатывается гром. Время от времени темноту расчерчивали молнии. Вскоре повеяло холодом, и мы занесли вещи обратно под крышу. Клод развёл в большом камине огонь, а мы разложили матрасы вокруг очага, чтобы согреться. Мы продолжили работать допоздна и заснули под голос Розалии, говоривший с нами из иного мира.

Наутро Стелла начала беспокоиться, осознав, что сдавать работу ей в понедельник, а сейчас суббота и мы ещё далеки от финала. Я заверил её, что мы успеем, нужно только ускориться с переводом. Солнце нещадно палило с самого утра, так что мы перенесли стол под большой фикус на пляже, с которого оторванными гирляндами спадали в воду лианы, и погрузились в работу. Клод скоро начал жаловаться на головные боли из-за того, что приходится много сосредоточиваться. Дальше помогать он не стал и весь день плавал и готовил еду, насвистывая церковные гимны. Сартр, в плотно прижатых наушниках, реагировал на рассказы Розалии вслух – то смеясь, то утирая слезу, то приговаривая восторженно: “Потрясающая женщина! Потрясающая!” Лицо Стеллы расплывалось в гордой улыбке.

Где-то к полуночи мы наконец закончили с переводом всех кассет. Некоторое представление у нас вырисовывалось, но чтобы договориться, какие из всех событий долгой жизни Розалии войдут в сочинение, потребовалось время. Настала очередь Стеллы излагать портрет прабабушки своими словами. На это у нее был один воскресный день, так что она пошла в дом спать, а мы с Сартром и Клодом остались снаружи, на террасе, попивая тёплое пиво и глядя в звёздную ночь. Я был весь выжат, но счастлив.

– Хорошо. Кажется, я бы всю жизнь мог прожить здесь.

– А я слишком люблю Ньямирамбо, – сказал Сартр. – От такой тишины мне не по себе.

– Вы уже знаете, куда податься, когда из Дворца выселят?

– Я нашёл нам хибарку рядом с мотогаражом, – пояснил Клод. – На следующей неделе перетащим туда вещи.

– Но напоследок закатим самую мощную прощальную вечеринку со старыми майибобо! Ради такого они все съедутся, кто-то даже из Конго, Бурунди, Уганды.

– Это будет что-то! – воскликнул Клод.

– Надеюсь, всеобщий слэм тоже в программе, – рассмеялся я.

– А как же! И целые баки бананового пива!

По тёмной воде в лунных лучах тихо скользила пирога. Звук вёсел, зачерпывавших волны, был едва слышен. Серьёзным голосом Клод объявил:

– Я поеду на холм, где провёл детство. Вернуть землю моей семьи.

Лодка удалялась в густую ночь. И вскоре совсем исчезла, будто её и не было вовсе.

– Давно ты решил?

– Когда нам вручили требование выехать из Дворца. Те люди правы, что забирают своё. Геноцид уже отнял у нас родных, нельзя, чтобы он забрал ещё и памятные места.

– А дальше-то что? Думаешь зажить на том холме среди убийц и их родни? – усмехнулся Сартр.

– Я просто хочу заставить уважать свои права. И напомнить им всем, что я ещё жив.

В воскресенье весь день шёл дождь. Тяжёлый ливень решетил воды озера миллионами мелких взрывов. Небо налилось всеми мыслимыми оттенками синего и серого. Клод с Сартром проспали почти до вечера, а Стелла тем временем приводила свой текст в порядок. Она продолжала писать всю обратную дорогу, хотя автобус трясло на поворотах и ухабах, и закончила в последний момент, когда мы уже въехали в столицу. В толпе на автовокзале, среди толкотни и дыма выхлопных труб, она поблагодарила нас и широко раскинула руки, чтобы обнять всех троих.

21

На следующий день Стелла сдала сочинение, а я отправился с Клодом на холм, где прошло его детство. Часть дороги, во времена суда гачача представлявшая собой пыльные колеи, была теперь заасфальтирована. На месте полей и рощиц выросли из-под земли новые жилые кварталы, сделанные по образцу американских пригородов. Коттеджные миражи – ряды одинаковых малоэтажных домиков, как в зеркальной галерее, бесконечно повторявшей одни и те же отражения. Мне было тоскливо смотреть на эту типовую фантазию о жизни западного среднего класса, которая докатилась до зелёных руандийских пастбищ. Клод не понимал, что не так, – сам он мечтал жить в одном из этих новых домов, в благоустроенном районе с водопроводом и электричеством, где чистят улицы и следят за порядком.

С широкой междугородней трассы мы свернули на грунтовую дорогу, которая шла мимо рисовых полей и запруд рыбных ферм, перепрыгивая через небольшие протоки. Затем мотоциклу пришлось карабкаться по ещё более узкому серпантину, ведущему на их родовой холм. Клод объяснил суть вопроса в окружной администрации и узнал, что надо делать, чтобы вернуть права на землю. Затем мы направились в деревню, где на нас, двух чужаков, один из которых белый, смотрели с подозрением.

– Они меня узнали. Шрам на голове увидели. Для того я и бреюсь наголо. Чтобы напоминать, кто я такой.

Клод не бывал в этих местах после суда в 2005-м. Сила воли и выдержка, понадобившиеся ему, чтобы вернуться пять лет спустя, были выше моего понимания. Мы шли по холму, и весть о нашем прибытии разносилась подобно панике. Вдруг Клод остановился: “Вот тут”. Сквозь заросли высокой травы и кустарника виднелся кусок стены и остов фундамента, некогда бывшие фамильным домом. С минуту Клод стоял неподвижно, опустив взгляд на руины. На поле ниже по склону женщины окучивали фасоль и картошку. Клод спустился к ним. А вернувшись, пересказал разговор.

– Вы знаете, чья это земля, которую вы возделываете?

– Земля эта общинная. Мы ничего плохого не делаем.

– То есть эта земля никому конкретно не принадлежит?

– Кто ты? Ты не представился, приезжий человек.

– Ты, старая женщина, прекрасно знаешь, кто я такой. Или память пропала у тебя вместе с домом, который стоял вон там?

– Ты давно ушёл из этих мест, – сказала другая, с испачканными землёй ногами и мотыгой в руках. – Мы ничего плохого не делаем. Просто хотим прокормить своих детей. Ты живёшь и работаешь в городе. Ты богатый, а мы бедные.

– Как можете вы быть бедными, когда у вас есть семьи?

– Бог – отец для всех своих детей, – изрекла третья.

– Я пришёл не убеждать вас – просто предупредить. Скажите мужьям и сыновьям, что Клод, сын Соланж, внук Вестины, племянник Годельевы и учителя Бертена, приехал за своей землёй и скоро вернётся с решением властей.

На этом Клод, ничего не прибавив, ушёл, провожаемый тяжёлыми взглядами крестьянок. Вскоре на нас смотрел уже весь холм. Было ясно, что наш приезд никого не оставил равнодушным. Вечером жёны расскажут о нём вернувшимся домой мужьям, а те, чуть позже, повторят услышанное в сельском кабаке, и приезд Клода с метисом станет нескончаемым поводом для разговоров, самых разных догадок и домыслов, будет бередить прошлое, пробуждать давние страхи, воскрешать стойкую злобу и жажду мести. Пока мы садились на мотоцикл, пока спускались с холма, мы чувствовали спинами взгляды сотен встревоженных глаз. В ушах у нас гудело смятение, охватившее всю деревню.

В тот вечер Стелла выбежала из школьного автобуса и бросилась ко мне с радостной новостью. Её сочинение отобрали для большого праздника, который будет в школе уже в конце недели. Позже она, сияя, объявила об этом матери:

– Мама! Я выиграла! Выиграла! Они выбрали портрет бабушки Розалии!

Евсевия, растрогавшись, взяла лицо Стеллы в ладони.

– Горжусь тобой, дочка. И Розалия тоже гордится – там, откуда смотрит сейчас на нас.

– Хочешь, прочту его тебе? – предложила Стелла, прыгая на месте от возбуждения.

– Нет-нет, пусть лучше будет сюрпризом в субботу. И тебе нужно хорошенько его отрепетировать за неделю, договорились?

– Сегодня же начну! – сказала Стелла и побежала к себе.

Евсевия сняла туфли и вытянула ноги на журнальном столике на террасе.

– Вид у тебя измученный. Всё рвёшься вперёд, ни минуты покоя?

– Так и есть… Иногда хочется, чтобы всё двигалось побыстрее.

– По-моему, всё неплохо движется. Страна уже совсем не похожа на то, что я видел в первый приезд.

– Разумеется, но препятствий ещё хватает, прежде всего в головах. Учитывая, из каких дебрей мы выбираемся, работы по-прежнему немерено. Шестнадцать лет прошло, а мы до сих пор решаем только самое первостепенное. И всё, что построено, ещё такое непрочное…

– Тебе никогда не хотелось уехать? Начать жизнь с нуля?

– Я только и делаю, что начинаю с нуля. А насчёт уехать – нет. Что за жизнь у меня будет в чужой стране?

– Трудно сказать. Но моя мать уехала же?

– Да, ты прав. Хотя, знаешь, у неё тоже было сложное прошлое.

– Вот именно что не знаю. Она ничего мне не рассказывает.

– Рассказывать вообще непросто. А своим детям тем более.

– Но ты-то можешь мне рассказать?

– Нет, не могу. Она должна сама. Дай ей время.

– А если она никогда не расскажет?

– Дай ей шанс.

Полночь. Евсевия и Стелла уснули рано. Всё безмятежно утопало в темноте. Я уже засыпал, как вдруг пришло сообщение от Сартра: “Давай срочно в Ньямбу, тут пожар, всё горит!” Ошарашенный, я тихо выбрался из дома и, как только очутился на улице, рванул в сторону Ньямирамбо. Пламя я заметил издалека, как и впечатляющий столб дыма – чернее ночного неба. Я побежал на них, одновременно вызванивая Клода с Сартром, но оба не отвечали. Уже на подступах я понял, что горит не Дворец. Я оказался на той улице, куда Клод с Сартром должны были скоро переезжать. Мне пришлось натянуть футболку на нос и рот из-за жуткого запаха бензина и жжёной пластмассы. Собралась густая толпа, как будто весь район договорился вместе посмотреть на ночное зарево. Я стал пробиваться сквозь неё, расталкивая людей локтями. И увидел Сартра – он обернулся на меня, взгляд дикий, потерянный. Клода нигде не было, и, так как Сартр молчал, я испугался, что случилось худшее. Сердце бешено забилось.

– Где Клод? – выдавил я.

Он указал пальцем на мокрого от пота мужчину в разодранной одежде и, кажется, с ожогами на руках. Увидев меня, Клод подбежал, сжал в объятиях и разрыдался. Он плакал от злости. Потом отстранился, вытер локтем нос и повернулся лицом к пламени:

– Годы труда сгорели дотла.

– Мотоциклы?

– Да, те десять, что стояли в гараже, – подтвердил Сартр.

– Я пытался потушить, но оно так быстро разгоралось.

– Ладони обжёг? Дай, посмотрю.

– Да хрен с ними! Говорю же, всё пропало!

– А из-за чего началось?

– Неизвестно… – вздохнул Сартр.

– Это люди с моего холма, – отрезал Клод. – Они, я точно знаю! Отомстили за то, что я приезжал.

Сартр глянул на меня сокрушённо, давая понять, что Клод бредит. Тем временем подъехали пожарные, но спасать было уже нечего – мотоциклы обгорели и расплавились.

– Ну зачем ты так, братишка. Откуда тем крестьянам знать, что ты живёшь в Кигали? И потом, добираться сюда ночью, чтобы поджечь случайный дом? Неправдоподобно. Они же и города-то не знают, это мужичьё.

– Нет, это они! Точно.

Наутро, обработав обожжённые руки в больнице, Клод постучался в ворота к Евсевии. Веки у него набрякли от усталости, лицо оплыло, ладони были в бинтах.

– Ты хоть немного поспал?

– Судьба на меня ополчилась, Милан. Что я такого сделал Господу Богу, чтобы заслужить всё это?

– Ну хватит. Ты ни в чём не виноват, – отрезал я.

– Не знаю, смогу ли я оправиться после такого. Годы трудов ради одной мечты, и вдруг всё рушится как по щелчку.

– А что страховка?

– Её не было. Милан, я нищий. Этой ночью я потерял всё, что имел.

Глядя в его сокрушённое лицо, я начинал осознавать масштабы бедствия.

– Я всё думал эти последние часы, – продолжил Клод. – Поначалу мне казалось, что это плохая мысль, но я поговорил с Сартром, и он посоветовал сходить к тебе. В общем, ты и твоя мать – единственная родня, которая у меня осталась. Хотя мы с ней и не знакомы толком, она всё-таки мне сестра. У нас общая кровь. Я пришёл за советом. Как думаешь, согласится ли она дать мне в долг на новые мотоциклы? Десять мотиков – огромные деньги, но если я не куплю заново все десять, то потеряю лицензию и придётся всё начинать с нуля. И я не уверен, что меня на это хватит.

Я не знал, что ответить. Как она отнесётся к такой просьбе?

– Ты знаешь, что с моей матерью непросто. Но спросить – спроси, а там видно будет.

– Нет, я бы хотел, чтобы ты за меня спросил. Ты её сын, так что тебе и быть посредником. Тогда, если она откажет, мне это будет не так унизительно, и ей самой тоже проще сказать нет.

– Хм… Можно попытаться. Но с ней никогда не знаешь, чего ждать. Позвоню ей вечером. Буду держать тебя в курсе.

Мама взяла трубку с первым же гудком. Было восемь вечера, на фоне звучали новости. Я представил, как она сидит одна на диване напротив телевизора и на коленях у неё поднос с ужином. Этот образ оживил неловкое чувство из детства, когда вся семья, загипнотизированная экраном, в молчании замирала перед потоком льющихся оттуда тревожных новостей. И чувство это не покидало меня весь разговор. Я, почти тридцатилетний мужчина, лепетал что-то как маленький мальчик, пока наконец не облёк свой вопрос в слова. Ответ, что неудивительно, последовал резкий:

– Ты мне звонишь, чтобы попросить денег?

– Э-э… да. Но не для себя, а для Клода.

– Так почему он не позвонит сам?

– Клод сейчас в сильнейшем потрясении. А ещё, по-моему, ему попросту неловко обращаться с такой просьбой.

– И ты предложил: о, а давай-ка я позвоню маме, и она тебе поможет?

– Нет, я такого не говорил. Просто он подумал, поскольку ты единственная его родственница, возможно, он мог бы обратиться с просьбой к собственной сестре.

– Если я ему сестра, то он не должен стыдиться сам мне звонить, разве нет?

– Неужели тебя так оскорбило, что это я тебе звоню?

– Я не оскорбилась.

– Оскорбилась. Я же слышу по голосу.

– Не смей так говорить со мной! – рявкнула она. – И вообще, я тут подумала: ты же получил наследство, почему бы тебе ему не помочь?

– Потому что я обещал папе, что вложу их в покупку квартиры.

– А вдруг у меня самой с деньгами туго? Но нет, меня никто не спрашивает.

– Ладно, мама, забудь, я всё понял. Больше беспокоить не буду.

Я нажал отбой и зарылся лицом в диван – прокричаться. Потом вышел, чтобы подышать и прийти в себя. Вечно эта непробиваемая стена, из-за которой любой разговор переходит в ссору. Как передать Клоду, что сестра снова решила его бросить, причём тогда, когда была ему нужнее всего?

Ноги несли меня сами, и скоро я оказался в переулках Ньямирамбо. Бары ломились, посетители внутри уже всерьёз захмелели. Спиртное уносило житейские тяготы, облегчало боль. Сдержанные при свете дня люди с наступлением темноты становились безрассудными и упивались до неприличия, до безумия, надеясь забыться, сбежать от себя, вырваться на пару часов из своей головы и серых будней, вычерпать наружу скорбь и заглушить бередящие память мысли. Память палачей, память жертв. Неисцелимую память страны.

Я бродил по улицам наугад, выгуливая свою грусть, как собаку. Ещё не закончив прокручивать в голове разговор с матерью, я вдруг оказался перед входом во Дворец. Я помялся на месте, думая уйти. Смотреть в лицо Клоду будет тяжело. Но той безутешной ночью мне нужен был кто-нибудь рядом. Клод с Сартром, уже пьяные, с красными от усталости глазами, развалились на автомобильном сиденье посреди двора, и пивные бутылки валялись у их ног как военные трофеи. Я подсел к ним.

– Подозреваю, после случившегося вы отмените прощальную вечеринку?

– Наоборот, ещё один повод напиться и забыться, – ответил Сартр, передавая мне бутылку.

Каждый молча отпил из горла. Когда Клод спросил, говорил ли я с матерью, я ответил: “Ещё нет”.

22

Назначенный день настал. Утром в субботу Стелла вытащила меня из постели. Она оделась в самое красивое платье и лаковые туфли. Накануне Евсевия сводила её в парикмахерскую, сделать причёску по особому случаю. От нетерпения Стелле не стоялось на месте. Сочинение она выучила назубок, сто раз перечитала его, работая над подачей, продумывая интонации, скорость, даже позу. Когда пора было садиться в машину, я видел, как она тайком прошептала что-то жакаранде в саду. На исполинской парковке у школы уже стояли сотни внедорожников, седанов и кроссоверов. Ученики с родителями были при полном параде. Ожидалось, что приедут важные лица, несколько американских филантропов специально прилетели из Штатов, и ходили слухи, что первая леди страны тоже будет. Мы проводили Стеллу до классов за спортзалом, в которых дети готовились исполнять на сцене камерную музыку, балетные номера и традиционные руандийские танцы, речи в защиту экологии и сценки на тему силы духа и народного единства. Стелла поцеловала нас и, со счастливой улыбкой, скрылась в шумном рое репетирующих. Пока мы шли во внутренний двор, где должен был состояться концерт, Евсевия каждые пару метров останавливалась поздороваться с коллегами по парламенту, иностранными дипломатами, высшими армейскими чинами, которые собрались здесь, чтобы обозначить свой статус и убедиться, что разорительные суммы, которые они платят за своих чад, расходуются с умом. Вдруг перед нами снова возникла Стелла, с оскорблённым видом.

– Я уже не читаю сочинение.

– Что? – удивлённо переспросил я.

– Ко мне подошёл какой-то человек и сказал, что жюри ошиблось и на самом деле выбрали другого ученика.

– Идите за мной, – велела Евсевия. – Я этого так не оставлю!

Завуч принял нас холодно, повторив про путаницу при отборе. Евсевия настояла на разговоре с директором, но тот сказал, что не в курсе. Все перекидывали нас друг к другу. Вскоре всё прояснилось: выбранный в последний момент ученик написал хвалебное сочинение про своего отца, который сидел в зале и был одним из самых заметных министров в правительстве; на администрацию школы надавили, и она сдалась. Делать было нечего. Оставаться на празднике Стелла отказалась и проплакала весь путь домой, уязвлённая несправедливостью, а после на весь день заперлась в своей комнате.

Не зная, чем себя занять, Евсевия уехала в офис. Работа была её зависимостью, способом держаться на плаву, не дававшим погрузиться в собственный внутренний хаос. К вечеру, когда я собрался выходить, Стелла появилась в дверях моей комнаты.

– Ты идёшь во Дворец? – спросила она, стоя на проходе, в её голосе больше не было грусти. – Там будет много людей?

– Думаю, да.

– Возьмёшь меня с собой?

– Боюсь, это место тебе не совсем по возрасту.

– Я пойду, – сказала она непреклонно. – И прочту сочинение там.

– Честно говоря, не думаю, что это хорошая идея. Там вечеринка, будет шум и бедлам, совсем не та атмосфера.

– Ничего страшного.

– И кроме того, там большинство не знают французского, они не поймут.

– Я прочту на киньяруанда.

– На киньяруанда? Это ведь ещё перевести надо…

– Уже.

– Ты что, всё сочинение перевела?

– Да. Я знала, что во Дворце сегодня праздник. Слышала, как вы обсуждали это в те выходные, на озере, так что когда мы вернулись сегодня, я заперлась и села за перевод. Это последний шанс прочесть его, пока ты не уехал во Францию.

– Вот ведь, а я-то думал, ты весь день в кровати валяешься.

Стелла впилась в меня взглядом, и я понял, что в эту секунду для неё нет ничего важнее. Мне оставалось только предупредить Сартра, Клода и Евсевию, что вечером Стелла прочтёт свой текст про Розалию во Дворце – на большой прощальной вечеринке по случаю выселения.

Время взяло своё. Дети Дворца стали гражданами, родителями, уважаемыми мастерами, честными торговцами, ревностными христианами. Другие, кого не было в тот вечер, уже умерли, а если и нет, то почти – их косили болезни, драки, безумие, спиртное, голод, самоубийства или всё сразу. Кое-кто узнавал меня и хлопал по спине, обнимал, тронутый тем, что я тоже здесь, с ними, на этом грандиозном финальном аккорде, торжественном закрытии их республики бездомных детей. Бывшие майибобо привели свои семьи, друзей, к ним присоединились друзья друзей и соседи по району, заставшие Дворец в его славные годы. Стелла снова надела парадное платье, уложила волосы и даже нанесла на веки немного теней. Она ждала под авокадовым деревом, скрестив за спиной руки, в одной из которых держала листы с текстом, как заправская актриса. Сартр запретил выносить ящики с пивом, пока не прибудет Евсевия и мы не почтим память Розалии. Иначе ни у кого не хватит терпения слушать девочку, ведь едва первая пробка слетит с бутылки, как ночь превратится в бесконечные пьяные виражи, до самого утра. Клод сколотил из каких-то досок небольшие подмостки, и первым на них взошёл Сартр. При виде его собравшиеся оглушительно захлопали, засвистели, закричали, скандируя: “Папа! Папа! Папа!” – прозвище, которым все эти годы майибобо звали Сартра, совсем юного, но по-отечески заботившегося о каждом. Как только он заговорил, во дворе появилась Евсевия. Я поспешил ей навстречу. Она недоумённо озиралась, будто не понимала, где очутилась и что вообще делает в этом сомнительного вида притоне. Но едва она заметила меня, тревога слетела с её лица. Она знала, насколько это важно для Стеллы, и старалась держаться сообразно случаю.

Речь Сартра об истории Дворца и его любви к каждому майибобо, а также о трудностях, через которые они все вместе прошли, затянулась, став под конец немного высокопарной. Собравшиеся ждали одного – сигнала к началу праздника. Когда приветственное слово завершилось общим “ура”, Клод объявил, что Стелла прочтёт своё сочинение, и попросил слушать внимательно, подчёркивая, как важна для девочки эта дань памяти. По толпе пробежал шёпот, гости искали глазами Стеллу. Я усадил Евсевию в первом ряду, на пару вставленных один в другой пластиковых стульев.

Стелла взошла на подмостки, изящная и хрупкая в своем лёгком платье и лаковых туфлях, лицо её и жесты были серьёзны. Все замолкли. Подняв перед собой листы и твёрдо держа их обеими руками, она обвела публику ясным взглядом. И вскоре её глаза и голос, а потом и сам рассказ заворожили весь Дворец. Больше всего очаровывал контраст между внешней уязвимостью девочки на сколоченной наспех сцене и убедительной силой её чтения. Когда отзвучало последнее слово, над двором воцарилась тишина. Евсевия встала и заключила дочь в объятия, раздались аплодисменты – сперва робкие, но потом всё громче и громче. Я тоже подошёл к сцене, чтобы обнять обеих, мать и дочь. Взгляд у Стеллы был спокойный и умиротворённый. Она только что простилась с прабабушкой.

Остаток ночи прошёл по нарастающей – в музыке, спиртном и веселье. Каждый по-своему отдавал дань памяти этому месту, приютившему его посреди бед. Мы также прощались между собой – без лишних речей, просто будучи вместе, друг с другом, друг за друга, как большая семья одиноких детей. Тогда-то, в гвалте праздника, когда всё вокруг крутилось в парах спиртного и дыму от жареного мяса, Клод положил мне руку на плечо и вновь спросил, поговорил ли я с матерью. Ударные с бас-гитарой перекрывали его голос. Мы оба были в поту, глаза блуждали по сторонам. Я прокричал ему в ухо: “Она помочь не хочет. Ну и плевать! Я сам тебе одолжу сколько нужно! Я здесь, рядом. Я тебя не брошу больше! Никогда!”

Едва я договорил, как меня швырнуло в общий слэм к шалым взрослым парням. Каждый толчок плечом отбрасывал меня в другую часть двора, прижимал к треснутым стенам Дворца – старой обшивке, которая вот-вот разойдётся и всюду даст течь, и, чувствуя, как меня закручивают волны и затягивает мощным течением, я решил целиком отдаться грядущей жизни.

23

Когда на следующий день, уже ближе к вечеру, я вышел на террасу, Стелла ждала меня в кресле Розалии, сидя лицом к жакаранде. В руках она держала своё сочинение.

– Так как вчера я читала портрет Розалии на киньяруанда и ты ничего не понял, я бы хотела прочесть тебе на французском. Только тебе.

В ушах у меня ещё звенело эхо вчерашнего праздника. Я уселся напротив неё, с большим стаканом холодной воды. Воздух пах скошенной травой и костром. В небе над Кийову парили сотни хищных птиц. Было то время дня, когда свет в широтах между экватором и тропиком Козерога самый красивый. Я прикрыл глаза.

Меня зовут Стелла, мне одиннадцать, и мне выпало счастье расти рядом с моей прабабушкой Розалией. При рождении ей дали имя Ньиранкуси. Она родилась на холме Ньянза в 1895 году, в ночь полнолуния после смерти мвами, великого короля, Рвабугири – легендарного правителя и завоевателя, расширившего границы королевства далеко за пределы современной Руанды. Отец Розалии был умвиру, то есть королевским советником, и устроил встречу между мвами и графом Густавом Адольфом фон Гётценом, немецким офицером и первым европейцем, принятым при королевском дворе. На этом приёме мвами, никогда не видевший белых, попросил немецкого офицера показать колени, так как не мог вообразить, что всё тело у него такое же белое. После того как мвами был убит на озере Киву во время похода против королевства Буши, разразилась короткая война за власть, в ходе которой отца Розалии тоже убили. Розалия с младшим братом Гасаной и их мамой, которая была компаньонкой Канжогеры, королевы-матери, переехали во дворец нового короля Юхи V Мусинги. Розалия росла вместе с королевскими детьми, в том числе с будущим королём Рудахигвой. Ей выпала непростая роль хранительницы молочных кувшинов королевской семьи, эту почётную работу могли исполнять только девственницы, и она занималась ею до первого замужества. В те времена жизнь королевского двора в Ньянзе подчинялась ударам больших барабанов ингома, которые звучали с утра до вечера, размечая день короля. К их звуку примешивалось мелодичное пение пастухов, ухаживавших за иньямбо – коровами породы ватуси с длинными лирообразными рогами.

Первые годы Розалии прошли в мире, наполненном заговорами, тайнами и интригами, отравления здесь были обычным делом. Но также она застала и самое удивительное время, потому что маленькое королевство Руанда, страна молока и мёда, священной коровы и бога Иманы, уместившееся на высоких плоскогорьях между озером Киву и великими равнинами у реки Кагеры, начало открываться внешнему миру и современности. Сперва в Ньянзе обосновались немецкие солдаты, они привезли с собой новые знания и диковинки, от которых король Мусинга был без ума, – первый автомобиль, напугавший подданных, но так заинтересовавший правителя, что он велел разобрать его, чтобы понять, что за нутро у этого железного быка; подзорную трубу, переносящую глаз на немыслимые расстояния; граммофон – коробочку с голосами невидимых духов. Но из всех новшеств Мусингу больше всего привлекло ружьё – странная тростина, плюющаяся огнём и вызывающая смерть. В тот день Розалия пряталась в своём уруго, потому что развеселившийся король стрелял во всё, что движется, и убил из чистой забавы многих слуг. После немецких солдат в Руанду пришли “Белые отцы”. Они принесли с собой веру, которая сразу же насторожила короля Мусингу.

Эту новую религию, называемую христианством по имени сына, рождённого от плоти и крови их чуждого божества, быстро восприняла и подхватила молодёжь королевства, включая саму Розалию. Вопреки материнскому запрету, она приняла крещение от Белых отцов в церкви городка Саве и тогда же сменила имя, с Ньиранкуси на Розалию. Через год её силой выдали замуж за местного вождя, который был старше её на пятнадцать лет, она родила от него первого сына по имени Алоис. Супруг погиб через несколько месяцев после свадьбы, во время битв между немцами и бельгийцами, правившими в соседнем Конго. Война, которую те и другие вели в Руанде, в то время шла и в их далёкой Европе.

В 1916 году, после поражения немцев, бельгийцы обосновались в Руанде и тут же стали вмешиваться в дела королевства, требуя масштабных перемен от короля и превратив местных вождей в проводников своей власти. На юге страны, в дне ходьбы от Ньянзы, они основали город Астрида, названый так в честь их королевы (после восстановления независимости он станет Бутаре); здесь они построили первую среднюю школу и образовательный комплекс, который должен был готовить элиту и будущих чиновников – “развитых”, как они выражались.

Гасана, брат Розалии, был среди первых учеников Астриды. Он учился вместе с Шемой – юношей, в которого Розалия безумно влюбилась. Они обвенчались в церкви, против воли матери, которая не пришла смотреть, как они соединяются узами брака перед богом белых. Какое-то время спустя у Розалии родились две дочери – Спесьоза и Мариана.

Тогда же Гасана с Шемой рассказали Розалии, каким образом бельгийцы учат их истории. По их словам, в Руанде было три отдельные расы: хамиты, скотоводы-кочевники, пришедшие с нагорий Эфиопии и Древнего Египта, банту, земледельцы, выходцы из Центральной Африки, осевшие в Руанде задолго до хамитов, и, наконец, пигмеи, знахари и гончары, потомки коренных местных жителей.

То, что говорили Гасана и Шема, Розалия уже слышала из уст Белых отцов, когда ходила в церковь. К какой из трёх групп относилась она? Розалия не знала. Она знала только, что её отец был из Абатсобе, клана советников короля, хранителей тайн и королевских ритуалов, и принадлежал к касте тутси, потому что мвами пожаловал ему коров. Но её дяди, тоже Батсобе, были хуту, потому что коров у них не было и они возделывали землю. Мать же её была из клана Бега, а дед по матери владел обширными пахотными землями и был хуту, пока под конец жизни не стал тутси, когда король наградил его стадом коров за выдающиеся подвиги во времена походов на запад.

Чтобы научно подкрепить свои теории, бельгийские учёные применяли всевозможные приборы – например, краниометр и антропометрические циркули, которыми они измеряли носы, лбы, уши, руки, берцовые кости и челюсти, рассчитывая по этим внешним признакам установить глубинную природу и характер руандийцев и предполагаемых групп, к которым они относятся. Так они постановили, что высокие и худые – это тутси, а низкие и коренастые – хуту. Что тутси коварные и утончённые, а хуту – скромные и ленивые. Когда ввели удостоверения личности с обязательной для каждого руандийца этнической графой, король Мусинга, который упорно отказывался принимать католичество, воспротивился и этому. Тогда колониальные власти вместе с миссионерами решили низложить его и выслать в Бельгийское Конго. Два дня спустя новым мвами объявили его сына Рудахигву, ревностного католика, но сделали это не королевские советники, как было принято, а бельгийский губернатор и высшее духовенство, короновав его под именем Мутара III. Король Мусинга через несколько лет скончался от тоски на берегу Танганьики, а мать Розалии, сопровождавшая его при бегстве в Конго, покончила с собой, бросившись в глубокие воды озера. Она не вынесла смерти мвами, того, что королевские барабаны смолкли, огонь предков погас, древние традиции забылись, а молодёжь, включая её собственных детей, уже не поклоняется Имане.

Розалия с семьёй жила теперь в Астриде, в прочном постоянном доме. Она много участвовала в делах епархии, муж Шема работал агрономом в исследовательском центре, которым заведовали бельгийцы, их сын Алоис обучался у Белых отцов, а дочери Спесьоза и Мариана – у монахинь-бенедиктинок. Для семьи это было счастливое и безмятежное время.

Когда в Европе разразилась Вторая мировая война, Розалии было сорок четыре года и двое её детей уже покинули родное гнездо. Только самая младшая, Мариана, ещё заканчивала школу. В то время страна пережила одну из самых страшных засух в истории, за которой последовал невиданный прежде голод. Из-за бедствия запустили программу по введению в сельское хозяйство Руанды новых культур: батата, фасоли, гороха и картошки, и Шема в ней участвовал. После войны в руандийской элите стали всё более открыто критиковать присутствие бельгийцев и господство церкви над жизнью в стране; Шема и Гасана разделяли эти идеи. Розалию новые настроения мужа и брата пугали: они перестали читать Библию и по любому поводу ссылались на другую книгу, на киньяруанда не переведённую, – “Капитал” Карла Маркса. Шема и другие тутси из интеллигенции основали политическую партию, целью которой было положить конец колониальному господству Бельгии и сделать Руанду независимой. Из-за новых притязаний тутси бельгийцы и церковь разорвали прежний союз с ними и стали сближаться с хуту. В 1957 году появился “Манифест Бахуту”, в котором тутси назывались захватчиками и эксплуататорами. Искусно замешанная колонизаторами и церковью отрава национализма и разобщения поразит через этот текст большую часть жителей страны, став западнёй для их разума, из которой они уже не вырвутся.

В 1959 году закончилась первая жизнь Розалии. Король Мутара III умер в Бужумбуре при загадочных обстоятельствах. Розалия была уже бабушкой семи внуков, когда случилось то, что некоторые позже назовут “Ветром разрушения”. Десятки тысяч тутси были выдворены с родных холмов, убиты или вынуждены бежать в соседние страны – Заир, Бурунди, Уганду. Шему и Гасану арестовали за подрывную деятельность. Больше их никто не видел. Старшего сына Розалии, Алоиса, убили вместе с семьёй на их холме. Её старшая дочь Спесьоза укрылась вместе с мужем и детьми, Евсевией и Альфонсиной, в Кигалийской церкви. Они спаслись, потому что убийцы не посмели напасть на дом Бога. Мариана, её муж Александр и их дети, Альфонс с Ивонной, тоже уцелели, спрятавшись на банановом поле возле своего дома в Рухенгери. Затем их, как и тысячи других тутси, депортировали в суровую область Бугесера на границе с Бурунди, где многие погибли от голода и сонной болезни. Розалию отправили в тот же лагерь для перемещённых, где они нашлись с Марианой и её семьёй. Началась бедная и полная лишений жизнь.

Три года спустя, в 1962-м, когда благодаря твёрдой воле и упорству Розалия с семьёй отстроили дом и превратили клочок неплодородной земли в картофельно-фасолевое поле, режим хуту под руководством президента Кайибанды объявил Руанду независимой. Власть этого режима, ответственного за убийства тутси, строилась на гонениях, клевете и исключении тутси из всех сфер жизни. То, что тысячи беженцев жили вдоль границ, позволяло твердить о внешней угрозе и нагнетать атмосферу страха внутри страны. Так, в 1963 году, в отместку за неудавшееся нападение отряда тутси со стороны Бурунди, мужчин из их лагеря задержали и увели в неизвестном направлении. Среди задержанных был и Александр.

В ту ночь Мариана, её дети и Розалия бежали в Бурунди, оставив позади зарево их пылающего дома. Это было мучительно. Розалия покидала страну предков и в пути через озеро Сиохоха плакала, больше всего боясь, что умрёт на чужбине, как мать и король Мусинга. В столице Бурунди Бужумбуре Мариана нашла дом в построенном Африканским управлением градостроительства районе Нгагара, где теперь селились руандийские беженцы; их в новой стране принимали неохотно. Положение дел в Руанде не улучшалось, и с каждой новой волной убийств бегущих было всё больше. В доме Марианы останавливались друзья и дальние родственники, которые спасались, побросав всё, – иногда они задерживались на пару недель, иногда на пару лет, пока не найдут жильё или не получат заграничную визу. Мариана за скромную зарплату работала медсестрой. Розалия делала агасеке, традиционные корзинки с конусообразной крышкой, и продавала их руандийским беженцам. Дети – Альфонс и Ивонна – ходили в местную школу.

Розалия твёрдо решила во что бы то ни стало говорить с внуками о Руанде. Она хотела сохранить в них частичку родины, зерно любви к утраченной стране. Для неё стало делом чести передать им сказки, легенды, историю и традиции той с каждым днём отдалявшейся жизни. Если она замечала, что их киньяруанда портится под влиянием французского, суахили и кирунди, то исправляла их ошибки и произношение. Внуки были её единственной надеждой однажды вернуться в страну предков. Так она робко думала поначалу, а с годами утвердилась в этом. В 1973 году вновь началось массовое бегство – из-за очередной волны убийств тутси, на этот раз в школах и университетах. Спасаясь через Заир, сотни раз чудом избежав смерти, в Бужумбуру добрались внучка Розалии Евсевия и её будущий муж Эжен.

Не прошло и месяца, как в Руанде вспыхнул переворот. Молодой генерал Хабьяримана сместил президента Кайибанду. Несколько недель Розалия с Марианой ждали, затаив дыхание: вдруг новый глава государства даст вернуться беженцам и остановит гонения на тутси? Но надежды эти быстро рухнули. Новая власть завоёвывала поддержку той же идеологией, той же жестокостью и тем же лицемерием. И всё же, по счастливому стечению обстоятельств, новый президент помиловал некоторых осуждённых, и в сентябре 1973 года в дверь скромного зелёного домика Марианы постучался Александр. Прошло десять лет. Десять лет в застенках у Кайибанды. Александр стал совсем другим. Какое-то время он пробовал снова жить рядом с женой и детьми, но тюрьма надломила его. Он умер в бужумбурской больнице имени принца Луи Рвагасоре, где через месяц родится его третий ребёнок. Перед смертью, желая будущему сыну расти в мире без насилия, он успел выбрать ему имя: Пасифик. В это же время Евсевия с Эженом отказались вести жизнь беженцев и, несмотря на все риски, вернулись в Кигали.

Жизнь продолжалась, и Альфонс, старший сын Марианы и Александра, сперва с отличием окончил лицей Святого Альберта, а затем, к величайшей гордости Марианы, уехал учиться на инженера-химика – сначала в Европу, потом в США. У его сестры Ивонны было меньше интереса к образованию, зато больше причуд. Она немного поучилась бухгалтерскому делу, но мечтала заниматься музыкой, путешествовать по миру и жить той жизнью, что мелькала на страницах глянцевых французских журналов, которые она увлечённо читала. Вскоре она познакомится с Мишелем, молодым французом из горного района Юра, который приехал в Бурунди на альтернативную службу. Они поженятся, и у них родятся двое детей – Габриэль и Ана. Теперь уже Мариана станет бабушкой, а Розалия, которой перевалило за девяносто, продолжит прививать любовь к Руанде своему последнему внуку, Пасифику, хотя надежда вернуться домой таяла в ней с каждым годом.

Октябрь 1990 года смешал все карты, возродил надежды и разбередил раны. Основанный детьми руандийских беженцев Руандийский патриотический фронт внезапно атаковал Руанду с территории Уганды. Их войска продвигались стремительно, однако на помощь армии Хабьяриманы пришли французские силы, остановив тех, кого называли заграничными мятежниками, хотя они были детьми страны, которые просто хотели вернуться на землю предков. В Бужумбуре и во всей диаспоре руандийских беженцев царила радость, все ликовали и надеялись на новое будущее.

И вдруг, как гром, пришла новость: Альфонс ушёл на фронт добровольцем, никому ничего не сказав. Ни Мариане, ни Розалии, ни даже брату Пасифику и сестре Ивонне. Он бросил университет в Штатах, сражался в рядах РПФ и погиб за мечту Розалии вернуться домой.

В Руанде внезапное наступление РПФ вызвало панику, выразившуюся в новой вспышке насилия против тутси. Официально с повстанцами заключили соглашение о разделении власти, но на деле режим Хабьяриманы лишь ожесточался и готовился к главной трагедии, вооружая людей и распространяя расистскую идеологию в эфире нового радио “Тысячи холмов”, где тутси называли “тараканами” и призывали слушателей “поработать”, то есть убить их. По всей стране перестали вести счёт убийствам тутси. Теперь уже муж Евсевии Эжен заплатил жизнью за то, что предавал огласке нарушения прав человека, считая это своим долгом. Какой-то десантник убил его среди бела дня на улицах Кигали. Евсевии было тридцать пять, и она осталась вдовой с четырьмя детьми – Кристель, Кристианой, Кристианом и Кристиной. Вскоре и Пасифик ушёл на фронт, едва ему исполнилось двадцать. Он вырос на легендах Розалии и её тоске и решил сражаться, как великий полководец Рвабугири, отстаивая честь матери и бабушки.

В 1993 году, пока в Руанде режим радикальных хуту становился всё жестче, Бурунди тоже захлестнуло водоворотом насилия: военные убили свежеизбранного президента, и страна погрязла в межэтнической войне. Мариана с Розалией единственные из всей семьи продолжали жить в зелёном домике в Бужумбуре, возлагая надежды на скорую победу РПФ. Обе философски решили, что бояться им нечего, потому что хуже, чем то, что они пережили, уже ничего не будет. Они ошиблись.

Вечером 6 апреля 1994 года самолёт с президентом Хабьяриманой был сбит над Кигали. Радио “Тысячи холмов” тут же назвало виновных – РПФ и всех живших в стране тутси. На их истребление были пущены все возможности государства. Жителей призывали, а иногда и принуждали участвовать в том, что станет последним геноцидом XX века. Страна летела в бездну прямо перед телекамерами. Три месяца спустя РПФ удалось остановить убийства и взять власть в свои руки. Но не такой представлялась победа – погиб миллион человек. Розалия с Марианой смогли вернуться в страну предков, однако потеряли детей, внуков и правнуков. Пасифик, Кристель, Кристиана, Кристиан, Кристина и ещё многие-многие… Розалии не хватало духу сосчитать всех, кто погиб. Она вернулась домой, но внутри у неё что-то умерло. Ей исполнился век. Её приютила у себя Евсевия, сама потерявшая всё. Они заботились друг о друге, стараясь выжить на усеянной обломками земле, с опустошёнными душами. Розалия думала, что смерть забыла про неё, а Евсевия – что она ни жива, ни мертва. Сердце её билось против воли.

Четыре года спустя Евсевия вновь стала матерью. Она назвала меня Стелла, как дитя после конца света – свет среди ночи, надежда на новое солнце. Теперь мы жили втроём, три женщины под одной крышей, три поколения бурной истории. Мне посчастливилось прожить рядом с Розалией одиннадцать лет, за которые она успела рассказать мне историю моей семьи и моей страны. Она была мне ближайшей подругой, родной душой, которой я могла доверить всю себя. Прежде чем упокоиться на земле своих предков, она успеет научить меня, что невозможно понять, кто ты есть, не зная, откуда ты. Она корень моего древа жизни. И по-прежнему здесь, со мной, у меня под кожей. Я всегда буду любить тебя. Прощай, Розалия.