С двенадцати лет каждую последнюю субботу месяца мне поручалось мыть окна у бабушки с дедушкой, а они взамен давали мне немного карманных денег. Когда дедушка умер, обычай этот продолжился и превратился в незыблемый повод навестить бабушку, которая осталась одна. Теперь мне было двадцать три, но наш ритуал не изменился ни на йоту: сразу после обеда я приезжал на холмы Версаля, она ставила мне кофе, а я тем временем принимался за панорамное окно в гостиной, выходившее на сквер при их жилкомплексе и на государственный лес, а потом и за остальные. После мы усаживались за стол красного дерева, под дедушкиным портретом и репродукциями чего-то ренессансного. Сведёнными ревматизмом пальцами она осторожно держала чашку с чаем. В доме было тихо, светло, витал запах лавандового средства для стирки и капустного супа. Годы шли, а здесь ничего не менялось – ни вещи, ни запахи, ни виды. Время застыло.
– Как Надеж поживает?
– Хорошо. Сегодня вечером у неё открытие первой персональной фотовыставки в одной парижской галерее.
– Чудесно! Передай ей привет от меня.
– Обязательно.
– А как с твоей задумкой?
– В процессе. Руководитель по дипломной наконец утвердил тему про народные суды и примирение. В следующем месяце полечу.
– Один?
– Надеж летит со мной, думает найти себе идею уже на месте. Но точно что-то вокруг восстановления или прощения.
– А почему не гориллы? Гориллы – это ведь здорово, нет? Дайан Фосси ведь где-то там работала, если я ничего не путаю.
– Да-да… Но её, по-моему, не очень интересует снимать животных.
– Ну ясно… А что мать?
– Она ещё не в курсе, что я лечу. Надо заехать к ней повидаться, но с её работой и моей учёбой мы никак не можем состыковать графики. А телефон она не любит.
– Наверняка она порадуется, что ты снова туда поедешь.
– Не знаю… С ней всё сложно. Когда мы были там семь лет назад, она оставила меня одного у своей родни и потом ни разу не заговаривала про поездку.
– Мой хороший, вы ведь возвращались оттуда при трагических обстоятельствах. Не лучшее было время…
Она вспомнила про смерть дедушки и как мы прилетели впопыхах, чтобы успеть на похороны. С тех пор жизнь у нас у всех сильно изменилась. После развода отец уволился со своей офисной службы в банке, стал частным консультантом, познакомился с одной молодой женщиной, и они вместе переехали в Монпелье. На свою долю от продажи дома мать купила квартиру в версальском районе Шантье и устроила ремонт в магазине. Дом на острове Ре стали сдавать. Когда я поступил на юридический в Париже, мы с Надеж поселились в однушке у Северного вокзала. С родителями я стал видеться редко, в основном на дни рождения и Рождество. И то чаще с отцом – мама была слишком занята магазином. Так что в Версаль я приезжал раз в месяц, ради бабушки.
– Ну а ты сама как?
– Да так, потихоньку. Занимаю себя как могу, хотя дни тянутся долго. Дважды в неделю заходит мадам Боннар, мы немного гуляем по дворцовому парку. А вечером в четверг хожу на кладбище, поздороваться с дедушкой и чуть-чуть прибрать на могиле. Тебе бы тоже заходить к нему иногда. Вчера, представляешь, мне пришло письмо от его бывших коллег из Политехнической школы. Очень было приятно.
Она взяла его из почтовой стопки и протянула мне. Я развернул письмо. В нём воздавалось должное моему дедушке и его профессиональному пути, а в конце прибавлялось несколько вежливых слов в адрес бабушки.
– Видишь, семь лет прошло, а они помнят, – прошептала бабушка со слезами на глазах.
– Его, бабушка, все помнят.
Она погладила меня по щеке:
– Спасибо тебе, мой хороший. Ты тоже всё ездишь ко мне каждый месяц, столько времени тратишь на электричку. Но ты не думай, будто обязан.
– Я так и не думаю, ни капли. Что бы я делал, если б не виделся с тобой, моя Балюбуля?
Бабушка засмеялась, потому что так я называл её в детстве.
– Я так рада, что на прошлой неделе приходил твой отец. Наконец-то без этой. Меня она почему-то так отталкивает. И потом, у них же разница двадцать лет…
– Ну и что с того, если они счастливы.
– Ты совсем как твой дед, всё хочешь другим счастья. – Она улыбнулась и похлопала меня по руке. – За что я и люблю тебя, хороший мой.
– И я тебя люблю, Балюбуля. Ну ладно, мне пора бежать, не хочется опоздать на открытие.
– Погоди… не забудь свою денежку, – крикнула она, семеня к сумке.
– Ну нет, оставь себе. Мне уже не двенадцать, в карманных деньгах не нуждаюсь.
– Что ещё за глупости? Деньги лишними не бывают.
Я натянул полупальто с капюшоном, обмотал шею шарфом и поцеловал её в лоб. Я был уже в дверях, когда она удержала меня за руку и сказала, сунув деньги в карман:
– Не хочешь моих денег – дело твоё. Но тогда купи Надеж букет от меня, у неё сегодня важный день.
В автобусе я старательно перечитывал лекции по праву. Но у маминого магазина машинально поднял голову. Она была там, стояла на тротуаре у входа и курила. Меня она не видела. Я взглянул на часы, чуть-чуть поколебался, потому что времени оставалось мало. Однако это, возможно, был единственный шанс повидаться с ней и сказать про поездку в Руанду. Она раздавила окурок на асфальте и уже собиралась идти назад работать, когда я возник у неё за спиной.
– Здравствуй, мама.
Она обернулась, лицо удивлённое.
– Милан? Ты что здесь делаешь?
– Еду от бабушки.
Я видел: она не знает, что сказать, и моё внезапное появление её смутило.
– Знаю, ты на работе, так что не стану отнимать время, но раз уж повидаться у нас никак не выходит, я подумал, что это повод забежать поздороваться.
– Кофе выпить успеешь?
То, что мама вдруг сама предложила выпить кофе, было удивительно. Она приоткрыла дверь и сказала продавщице:
– Надин, я отойду на несколько минут. Касса на вас.
Мы сели за столик у входа в крошечной забегаловке по соседству. Она заказала два кофе, потом глянула на часы.
– Я тоже тороплюсь, – сказал я, чтобы она не волновалась.
– Как дела у бабушки?
– По-моему, держится молодцом.
Мама кивнула. Она подыскивала новый вопрос, чтобы избежать разговоров об отце, о котором не хотела ничего слышать, особенно про его новую спутницу, как и про Надеж, чья прямота и раскованность всегда её раздражала. Если бы можно было говорить о погоде или программе передач, она непременно так бы и сделала. Появление официанта с кофе явно стало для неё облегчением.
– Ты не против? – спросила она, показывая сигаретную пачку.
– Ты теперь куришь?
– Да, – сухо бросила она.
– Окей… Ну а как в остальном? С магазином?
– Всё в порядке. Дела.
По части краткости она всегда была вне конкуренции. Что бы я ни сказал, полноценного разговора не завяжется. Я обречён получать в ответ одно-два слова, и любой мой вопрос будет звучать как вторжение. Так что я решил выложить всё без прелюдий:
– Через пару недель я лечу в Руанду.
У неё вырвался вздох, и лицо её на миг застыло. Но она тут же овладела собой и приняла вид “ладно, слушаю тебя”.
– Буду изучать деятельность судов гачача[5] для дипломной работы. На этой неделе университет всё утвердил, и я думаю позвонить Тёте Евсевии и остановиться у неё, раз Бабуля теперь в Бутаре живёт.
Я ощущал, какое это для мамы потрясение. А прямоту, с которой я поставил её перед фактом, она могла принять за вызов.
– Ты мог бы предупредить меня о своих планах.
– Я и хотел, но вживую.
– Не понимаю, зачем тебе туда возвращаться.
– Я же говорю, изучать гачача, народные суды, которым правительство поручило рассматривать дела о геноциде.
– Зачем тебе ради диплома ехать в Руанду, в такую даль? Разве нельзя, как все, найти тему по Франции? Я правда не понимаю.
– Мама, это я тебя не понимаю. Ты недовольна, что я еду в Руанду? Что я хоть как-то интересуюсь историей твоей страны?
– Да, потому что ты сам не знаешь, во что впутываешься. Что конкретно ты хочешь там найти?
– Я хочу разобраться, хочу понять. Последние месяцы я много интересовался, как строится правоприменение вокруг случаев геноцида. Начиная с Конвенции сорок восьмого года и до действующих в Руанде народных судов. Позволить сельским жителям непосредственно участвовать в правосудии, прямо на местах преступлений, – по-моему, очень новаторский подход.
– До чего же ты наивен, Милан. Не знаю, что ещё тебе сказать.
– Тогда лучше порадуйся за меня, чем отговаривать.
– В конце концов, ты уже большой мальчик, делай как знаешь. Но если что, я предупреждала. Да, и ещё: я запрещаю тебе беспокоить моих родственников и Евсевию. У них своих забот хватает. Если полетишь – разбирайся сам. Попроси отца, чтобы снял тебе номер в гостинице. И не пытайся ворошить прошлое. Я запрещаю тебе допрашивать мою семью, будто ты следователь. В нашей культуре такая бестактность не принята. Это неуважительно. Ты меня понял?
– Нет, мама, я не понял тебя. О чём ты вообще говоришь?
– О том прошлом, которое тебя не касается. Так что если ты приходил затем, чтобы мать тебя покорно благословила, то знай, что я категорически осуждаю всю твою затею. – Она нервно раздавила окурок в пепельнице. – Мне пора. Работа ждёт.
Она встала, порылась в карманах куртки, положила монеты на мраморную столешницу и ушла без единого слова, жеста и взгляда. Я смотрел сквозь стекло, как она переходит улицу и скрывается в своём магазине. Прежде чем тоже встать и уйти, я выждал ещё несколько минут – чтобы перестали дрожать руки.
В галерее было не продохнуть. Толпа вытекла на тротуар, все громко разговаривали, каждый с бокалом шампанского. Внутри мне пришлось поработать локтями, чтобы пробраться к Надеж, которая что-то обсуждала с дамой, арт-дилером. Я дождался и наконец смог поцеловать её, обняв за талию. Она отстранилась:
– Тебя где носило?!
– Прости, возникли кое-какие трудности. Вот, это тебе.
Я достал из-за спины букет роз, купленный на бабушкины деньги в цветочном ларьке на Монпарнасском вокзале.
– Спасибо, так мило. Но только с ним в руках я буду как дура. Подержишь пока, хорошо?
Какой-то мужчина подошёл похвалить работы и увёл Надеж, так как собирался познакомить её “с одним важным человеком”. Делать было нечего, и я направился к фуршетному столу, чтобы разжиться канапе с копчёным лососем и укропом, как вдруг услышал знакомый голос:
– Сперва не разглядел, думал, какой-то пакистанец розами торгует!
Я обернулся и оказался нос к носу с братом Надеж.
– Очень смешно, Гектор. Ты что тут делаешь?
– То же, что и ты, судя по всему, – зашёл пирожных с шампанским срубить.
Вот уж повезло – застрять между стеной, фуршетным столом и Гектором, который пережёвывает закуски сантиметрах в пятнадцати от моего лица.
– А ты, говорят, через пару недель утянешь мою сестрёнку за собой в третий мир? Ты даже не представляешь, как счастливы наши предки. Они до сих пор содрогаются из-за геноцида.
– Можешь их успокоить, всё будет отлично. Геноцид закончился десять лет назад. С тех пор в Руанде никаких волнений.
Я выскользнул из западни и подошёл к Надеж, она стояла перед одним из своих лучших снимков, вынесенным на афишу выставки: тёмный женский силуэт на фоне зарева ночного пожара. У мужчины, с которым она разговаривала, был сильный американский акцент.
– Дениэл, позвольте представить вам Милана, это мой boyfriend. – Она смущённо хихикнула, изображая пальцами кавычки. – Дениэл специально прилетел из Соединённых Штатов, чтобы посмотреть мои работы. У него самая престижная галерея актуальной фотографии в Нью-Йорке.
– Вы очень добры, Надеж. Не знаю, самые ли мы престижные, но мы работаем с лучшими! И работаем с большой страстью. Не буду вас задерживать, спасибо за великолепную выставку. Мои контакты у вас есть, так что подумайте над предложением. Для нас будет честью принять вас. Прекрасного вам вечера!
Как только он скрылся за дверью, я схватил Надеж и сжал в объятиях:
– С ума сойти! Тебя приглашают выставляться в Нью-Йорке!
– Невероятно – По голосу было слышно, насколько она удивлена. – Весь рынок фотографии равняется на этого чувака. Поверить не могу.
– Тебя это как будто не радует?
– Он предлагает лететь к ним уже в следующем месяце…
– В следующем месяце? А как же наша поездка?
– Я объяснила ему, но он не может ничего сдвинуть. Самые крупные клиенты будут в городе только в эти даты.
– Значит, кидаешь меня.
– Не говори так. Ты же знаешь, я хочу с тобой, но нельзя ведь упускать такую возможность…
Нас прервали гости, просившие, чтобы она провела им экскурсию по выставке. Я залпом допил шампанское и выкинул пластиковый бокал в уличную урну, вместе с розами. Я сидел на скамейке через дорогу, расстроенный и злой, и галерея казалась со стороны стеклянной клеткой, в которой копошится беспечный и шумный зверинец. Гомон с выставки растворялся в тишине улицы. К полуночи, когда разошлись последние гости, Надеж подсела ко мне с початой бутылкой шампанского. Ночь была тёплая, и мы молча распили из горла остатки Moët & Chandon. Перед нами затормозила на светофоре машина, из открытых окон радио исторгало рык Курта Кобейна. Мы переглянулись с Надеж и улыбнулись. Эти звуки вернули нас на десять лет назад, в школу, в первую юность, в те долгие часы, когда мы, прижавшись друг к другу на скамейке стадиона, целовались и слушали эту неистовую музыку, в которой пелось про наши радости и разочарования.
Я ещё не знал этого, но наши пути только что разошлись. Из Нью-Йорка Надеж так и не вернётся. Там она встретит своё признание и любовь. Другую любовь.
Мне же предстояло пережить пустоту, которую оставит её уход, и внутреннюю бурю первого расставания. Со временем моя любовь к ней начнёт выдыхаться, но так и не исчезнет до конца, во мне до сих пор живёт её след – так, бывает, спустя долгие годы вдруг всплывут строки из выученных в детстве стихов.
Долгую минуту спустя загорелся зелёный и машина унеслась дальше, оставив нас наедине с нашими воспоминаниями.
Когда самолёт приземлился в Кигали, шёл дождь. В густой толпе я заметил Клода, мы смотрели друг на друга секунду-другую, а затем крепко обнялись. Все эти годы мне удавалось кое-как поддерживать с ним связь, я умудрялся звонить ему из будок то с Северного вокзала, то с бульвара Барбес. Не подолгу – международные звонки дорогие, к тому же по телефону мы как-то робели и мало что могли сказать друг другу, кроме банальностей. Почти случайно я узнал, что скоро будут судить убийц его семьи. Тогда у меня созрел план. Я воспользовался дипломом как предлогом, чтобы приехать. Но на деле я хотел быть во время этого испытания рядом с Клодом, потому что знал, что на суде он будет один. Ни мама, ни Бабуля не были в курсе, и я не должен был им говорить. С Бабулей он почему-то не ладил, а с моей мамой они близки не были. Мама сказала, чтобы я не звонил Евсевии и не навязывался ей, но я не мог представить, как буду жить один в гостинице. Клод теперь обитал во Дворце вместе с Сартром, и когда он предложил остановиться у него, я согласился без колебаний, настолько ярко запомнился мне этот храм книг, музыки и безудержных гулянок. Пока мы пережидали дождь в холле аэропорта, Клод задумчиво произнёс:
– Похоже, мы с тобой уже не дети.
– Да, семь лет не шутка, – пробормотал я.
– Кигали ты не узнаешь, повсюду стройка.
– А Дворец?
– Там всё по-старому. Только бардака ещё прибавилось.
– Скучал я по тебе, в общем, – толкнул я его плечом.
– Рад, что ты прилетел.
– Как ты вообще? Суд совсем скоро…
– Знаешь, я ждал этого десять лет… Просто надеюсь, что хватит сил дать показания. Это мой первый раз.
Дождь кончился. На парковке я полной грудью вдохнул ночную прохладу, запах тропического перегноя и мокрой земли. Вдруг мне пришла в голову одна мысль, и я вздрогнул. Я вернулся сюда без матери. На секунду это показалось мне безумством. Мы прошли мимо последней машины, и я замер перед видавшим виды старым мотоциклом.
– Ты на этом драндулете за мной приехал?
– Ага, моё новое ремесло. Из страхового агентства я ушёл. Начальник был руандиец из Уганды и недолюбливал выживших. Так что я уволился и решил пахать на себя. Я теперь мототакси!
– И куда чемодан в тридцать кило девать?
Мы проехали на ревущем чуде техники весь Кигали, шатко пристроив багаж между мной и Клодом. Дождь пошёл снова и хлестал нам в лицо. Я промок до нитки, но чувствовал, сидя за Клодом, как во мне вновь закипает жизнь. Ньямирамбо я узнал, как только мы в него въехали: широкая трасса, потом грунтовая дорога в колдобинах и, наконец, ведущий ко Дворцу грязный проход. Клод, врубив дальний свет, газовал по лужам, будто в хитроумном цирковом номере. И возвестил о нашем прибытии гудками. Во дворе нас с радостным ажиотажем поджидала внушительная делегация. Под большим авокадовым деревом Сартр и все дети улиц, ставшие уже подростками, а кто и взрослыми парнями и девушками, развернули транспарант “Добро пожаловать, Милан!”, из колонок ревела песня Queen. Я растрогался до слёз. Когда тебе готовят такую встречу, ты тут же чувствуешь себя дома. Мы крепко обнялись с каждым. Было много новых лиц, особенно женщин и девочек. Сартр восторженно приподнял меня:
– Добро пожаловать во Дворец, братишка, мы скучали!
Двор был загромождён ещё больше и ещё беспорядочнее, чем я помнил. Здесь теперь жили целые семьи – некоторые майибобо стали родителями. Клод с Сартром обитали всё в той же заставленной книгами и пластинками комнате.
– Ты будешь спать тут, – объявил Клод, показывая на брошенный посреди неописуемого бардака сомнительный матрас. – А я на ночь уйду. У меня теперь есть девушка, она живёт рядом.
– Так точно нормально? – Мне было немного досадно и не очень-то спокойно от того, что придётся ночевать здесь без него, но тут в комнату, танцуя, ввалился взбудораженный и уже нетрезвый Сартр.
– Погнали, парни! Дождь перестал.
– Погоди, у меня для вас подарки.
Они развернули их сразу же.
– Мобильный телефон! – воскликнул Клод. – Да ты рехнулся!
– У него большой цветной экран, – уточнил я, тыча в картинку на коробке.
– Кто-то у нас министром заделался? – пошутил Сартр.
Клод обнял меня, потом повернулся к Сартру:
– А у тебя что?
– Собрание сочинений Жан-Поля Сартра в издании “Плеяды”, – ответил он, торжественно пожимая мне руку.
– А ещё я вот что привёз! Две бутылки бордо.
Тут Сартр буквально прыгнул на меня, а потом вытолкал нас во двор, чтобы разделить праздник с соседями. После королевского пира и вечеринки, где пот и спиртное текли рекой под грохот музыки, я, уже за полночь, ускользнул в дом и тут же рухнул на матрас, совершенно без сил. Проснулся я через два часа от писка изголодавшейся по свежей крови комариной эскадрильи. Открыв глаза, я увидел, что Сартр кувыркается с молодой женщиной, дергается над ней, как похотливый пёс, а праздник снаружи всё ещё в разгаре. Я отвёл взгляд и обнаружил, что мой чемодан пропал. Я вскочил на ноги, и Сартр от неожиданности отпихнул девушку куда-то в темноту.
– Чемодан! Где мой чемодан? – прокричал я, потому что музыка гремела, а паника внутри росла.
– Кто? Что? – откликнулся Сартр, прикрывая руками свой причиндал, пока девушка искала лоскут китенге[6], чтобы обмотаться.
Быстро натянув трусы, Сартр выбежал во двор, и музыка тут же смолкла. Он потребовал на киньяруанда, чтобы сейчас же нашли чемодан. Вид у всех был растерянный, многие под кайфом от травки и спиртного, так что им было важнее прилечь, чем искать вещи белого паренька. Кто-то пошёл за Клодом, но не нашёл его. Я мысленно составлял беглую опись: конспекты, книги по праву и по истории Руанды, одежда, туалетные принадлежности, подарки для Стеллы и Евсевии. К счастью, паспорт с визой и деньгами были при мне, в кармане куртки.
Чемодан объявился наутро. Возник под авокадовым деревом. Осмотр показал, что всё на месте. Только подарок для Стеллы – коробка с шоколадными конфетами шестнадцати видов – оказался открыт. Вор попробовал по одной каждого вкуса и аккуратно запечатал обратно.
После всех ночных впечатлений у меня было лишь одно острое желание – прогуляться по Ньямирамбо. Во Дворце жило столько народу, что приходилось выстаивать очередь, чтобы помыться или попасть в уборную. Клод всё ещё не появился, а про Сартра я знал, что он уснул на заре, так что до вечера не проснётся. Мне надо было обменять евро. Я смутно помнил, как дойти до дома Деды, у которого ещё был двоюродный брат Альфред, военный, мечтавший играть в театре. Заблудившись пару-тройку раз, я наконец увидел знакомую террасу с решёткой. Когда я сказал пышной женщине в дверях, что ищу Деду, она взглянула на меня удивлённо: “Деда в Лубумбаши. Уехал в Конго”. Тогда я спросил Альфреда. “Альфреда не знаю”. В конце концов мне удалось обменять деньги на проспекте, и я зашёл в кафе, внутри хозяин-бурундиец увлечённо читал социологический трактат Дюркгейма. Я взял себе очень пряный чай со специями и пончики.
Взбодрившись, я решил навестить Евсевию. Я пошёл пешком и спустя час блужданий, на этот раз уже по тихим улочкам Кийову, узнал нужный дом по фиолетовым цветам жакаранды во дворе. Я постучал в калитку, но никто не вышел. Когда я ступил на участок, над головой раздался тонкий голос:
– Добрый день. – С ветки огромного дерева на меня смотрела девочка со светлыми глазами. – Как тебя зовут?
– Милан.
– Очень приятно, Милан! Меня зовут…
– Стелла.
От удивления, что я знаю её имя, у неё округлились глаза.
– Мы виделись давным-давно. Ты была крошечным младенцем. Вот такая, умещалась у меня на руках.
– Ты мой отец? – спросила она, нахмурившись.
– Э-э… нет, я не твой отец.
– Мама сказала, что родила меня сама, но я знаю, что так не бывает. Даже Марии Бог понадобился. Ты ищешь маму? Она скоро вернётся. А прабабушка Розалия дома.
Стелла с впечатляющей ловкостью спустилась на землю, махнула мне, чтобы я шёл за ней, потом повернулась к дереву и сказала: “Я сейчас вернусь”. Я вгляделся в крону, ища второго ребёнка, но в ветвях никого не было, и я поспешил за ней в гостиную, где старая Розалия плела из сушёных листьев сизаля изящные, вставляющиеся друг в друга корзинки. На стене я заметил фотографию тёти Евсевии с семьёй. Пожилая женщина что-то сказала Стелле, и та перевела:
– Она говорит, что знает тебя. Что ты приезжал, когда мне было несколько дней.
– Да, я тебе так и сказал.
Розалия прибавила пару слов, и Стелла, хихикнув, повторила:
– Она говорит, ты первый, кому я улыбнулась.
– Да, всё так. Какая память!
– У бабушки лучшая память в мире, лучше, чем у слонов из Акагеры. Ты знал, что ей больше ста лет? Когда она родилась, ещё не было электричества, телевизоров, самолётов, телефонов, машин, водопровода, телевизоров… Или я уже называла? – перечисляла она сама себе, считая на пальцах. – Она ужасно много знает. Давай, спроси что-нибудь, она ответит.
– Э-э… Даже не знаю…
– Любой вопрос. Она любит рассказывать.
Я замешкался, но спросил:
– Она видела вживую короля Руанды?
Девочка задала прабабушке вопрос и, с удивительной для её возраста серьёзностью, стала порциями переводить очень долгий ответ. Это была повесть о монархии и войнах, о великих стадах и кланах, придворных интригах и семейных драмах и о колонизаторах, которые приехали и стали менять руандийское общество, измеряя скользящим циркулем носы и лбы, а после навязывая чужую религию и законы. Иногда Стелла, поглощённая рассказом Розалии, забывала переводить и смотрела на прабабушку горящими глазами – захваченный перипетиями сказки ребёнок.
В тот вечер Евсевия, вернувшись домой, долго молча смотрела на нас, стоя в дверном проёме, прежде чем обозначить своё присутствие:
– У вас тут прямо посиделки, не хватает только костра и чтобы кто-то на инанге играл.
– Мама! – крикнула Стелла и бросилась обнимать её за юбку.
Евсевия почти не изменилась. Вид у неё был уставший, но лицо, как и прежде, лучилось жизнелюбием и радушием. Получив диплом юриста, она теперь заочно осваивала специализацию в каком-то американском университете, параллельно работая помощницей в недавно открывшемся здесь английском адвокатском бюро.
– На днях звонила твоя мать, предупредить, что ты прилетаешь. Но ничего конкретного не сказала. Приехал на каникулы?
– Нет, я пишу диплом по судам гачача. И планирую прийти на несколько заседаний.
– Вот оно что, как всё серьёзно, подумай-ка… – заметила она удивлённо. – Пойдёшь один? Там всё на киньяруанда, ты ведь в курсе? Могу найти тебе переводчика.
– Спасибо, но со мной будет местный друг.
Я не знал, знакома ли Евсевия с Клодом, но так как он не хотел ничего рассказывать родственникам, я решил лишний раз не уточнять.
– А где ты остановился?
– У друга в Ньямирамбо, хотя, честно говоря, там есть нюансы. Я тут подумал, вдруг…
– Ну разумеется, мальчик мой! Не понимаю, почему ты мне сразу не позвонил. У нас есть гостевая комната, ты её помнишь. Пойду сразу тебе её приготовлю.
Стелла подпрыгнула от радости. Я знал, что маме это не понравится, но мне нужно было тихое место, чтобы работать над дипломом. А главное, я радовался, что снова смогу побыть вместе с Евсевией, Розалией и Стеллой.
День суда. Заседание гачача проходило на окружённой эвкалиптами поляне с сочной травой, возле асфальтированной трассы в пятнадцати километрах от Кигали. Пришедшие с окрестных холмов люди сидели прямо на траве. Человек сто, в основном женщины, некоторые кормили грудью младенцев, укрывшись от солнца под большими цветными зонтами. Сельский пейзаж, сценка из идиллии. Напротив собравшихся стоял главный стол, за которым будут заседать судьи. Справа – скамья для истцов, на которой в одиночестве, закрыв глаза, чтобы не встретиться взглядом с двумя обвиняемыми напротив, сосредоточенно ждал Клод. Мы с Сартром сидели в первом ряду, среди сельских жителей. Когда показались судьи – семь человек, две женщины и пять мужчин, – все встали. Судьями были простые граждане, жители окрестных холмов, которых выбрали местные люди. Не будучи профессионалами, они тем не менее представляли власть, которой наделило их государство, и открыли заседание минутой молчания в память жертв геноцида. Момент был торжественный. Затем судьи напомнили правила, по которым будет проходить заседание, зачитали обвинительное заключение и передали слово истцу. Тогда Клод встал, открыл глаза и впервые встретился взглядом с обвиняемыми. Повисла тяжёлая тишина. Ветер покачивал вершины деревьев. Сартр склонился ко мне и стал переводить на ухо его слова:
– Меня зовут Клод Б. Я сын Эмманюэля М. и Соланж К. Родился в 1982 году в Бужумбуре, Бурунди. Родители были беженцами из Руанды. Отец скончался в Бужумбуре в 1983 году. После его смерти мама решила вернуться в родную деревню, в Руанду. Я рос в одном доме с матерью, бабушкой Вестиной, тётей Годельевой, её мужем Бертеном и пятью их дочерьми, то есть моими двоюродными сёстрами, которым было от пяти до тринадцати лет. Мы жили на участке, принадлежавшем нашему роду. Дядя Бертен был учителем начальных классов в местной школе. Мать с тётей работали в поле. Мы были обеспеченной семьёй, потому что держали коров, и они давали нам молоко. С соседями мы всегда ладили. Урожай делили на всех и по воскресеньям причащались в церкви. Седьмого апреля 1994 года мы узнали по радио, что самолёт с президентом Жювеналем Хабьяриманой был сбит. В эфире тут же назвали виновными тутси и призвали население отомстить. Я не знал, что мы из тутси. Дома об этом никогда не говорили, но во взгляде взрослых я увидел страх. Мы, как и многие семьи тутси, отправились в поисках укрытия в местную школу, потому что мэр передал всем, что там мы будем в безопасности. Всего в ней собралось больше пятисот человек. Мы спали где могли – кто в классах, кто снаружи, во дворе. Утром 11 апреля ворвались убийцы, они напоминали бешеных зверей и убивали всех без разбора. Мы знали тех, кто нас убивал, – это были наши соседи, друзья, с кем мы вместе работали, кого избирали. Первым, кто умер у меня на глазах, был старик Беркимас, он жил там, у реки. Он сидел на траве и молился. Когда его облили бензином и подожгли, он не сдвинулся с места, он всё сидел посреди двора и молился. Потом я видел, как дядю Бертена и тётю Женевьеву разрубили на куски мачете. Мы с матерью, бабушкой и двоюродными сёстрами сумели убежать. Но по холму всюду ходили убийцы, тропы перекрыли заставами, слышались свистки, собачий лай. Не зная, куда деваться, мы вернулись к себе. Дом горел. В хлеву коровы бились в агонии, ноги у них были отсечены мачете – убийцы посчитали, что коровы тоже виновны, что они тоже тутси. Тогда мы спрятались на нашем банановом поле. Заметил нас Гаспар, соседский мальчик, и передал остальным. Гаспар – сын соседа Гедеона, когда он родился, моя бабушка была рядом, и он пил молоко из одного с нами кувшина. Он нас и выдал. Мы слышали, как убийцы спускаются по соседнему холму, как идут в нашу сторону и поют о том, как нас истребят. Тогда бабушка Вестина сказала нам встать на колени в круг, взяться за руки и закрыть глаза. И стала молиться. Я отчётливо помню её голос, мягкий, размеренный, – у меня не укладывалось тогда в голове, как она может быть такой спокойной. Мои двоюродные сёстры дрожали и плакали, твердили имена родителей, Иисуса, Марии и всех святых. Напротив меня была мама, она закрыла глаза от ужаса и читала подряд все молитвы. Мы слышали, что песни и свист всё ближе. Я не хотел умирать. Я посмотрел на маму. С шеи у неё свисали чётки. И вдруг я увидел в них отблеск. Был это луч солнца или чудо, сказать не могу, но свет ослепил меня и вывел из оцепенения. Мне нельзя было там оставаться. Я выжидал, чтобы мама открыла глаза и я мог проститься с ней. Но она их не открыла. Я выпустил руки двоюродных сестёр, встал и побежал. Но всего через пару метров дорогу мне преградил Кот. Я помню, как он улыбнулся, как крикнула за спиной мама и под каким углом скользнуло лезвие мачете. Дальше – ничего. Я очнулся несколько дней спустя, дома у женщины хуту, которая нашла меня и позаботилась о ране, она прятала меня от мужа, потому что он был из отряда убийц. Я боялся, что меня обнаружат, и как только смог ходить, бежал с нашего холма. За ночь, обходя заставы и населённые места, я дошёл до Кигали. В столице меня подобрала компания сирот. Они стали мне второй семьёй. Сегодня мне двадцать три. Из-за раны, которую вовремя не вылечили, у меня часто бывают головные боли, из-за них сложно подолгу сосредотачиваться. По этой причине мне пришлось бросить учёбу. Сегодня я здесь единственно для того, чтобы засвидетельствовать, что сидящие передо мной люди были среди убийц. Это Гаспар, который нас выдал, а рядом с ним человек, которого все называют Котом и который ударил меня по голове мачете. Я жду, что эти люди или кто-либо из собравшихся скажет мне, что стало с моей семьёй и где лежат их тела. Благодарю.
Клод опустился на скамью и закрыл глаза. Где-то в поле замычала корова. Слышно было, как кудахчут куры. Одна женщина плакала украдкой, заслонившись подолом китенге, другая высморкалась в руку и вытерла ладонь о траву. Я давно бросил записывать. Я хотел поймать взгляд Клода, просто чтобы сказать ему: я здесь. Я снова видел перед собой одинокого маленького мальчика, с которым познакомился одиннадцать лет назад, и думал, какая бездна нас разделяет – и тогда, и сегодня – и будет, безусловно, разделять всю жизнь. Один из судей попросил Гаспара встать и произнести клятву: “Призываю Бога в свидетели, что скажу лишь правду”. Юноша нервничал. Маленькие тёмные глаза бегали по лицам толпы. Натянутым голосом он стал объяснять, что Клод лжёт, что он ничего не делал, не видел и не слышал. Он так размахивал руками, так путался в показаниях и нелепых подробностях, что и судьи, и зрители стали смеяться. Тогда председатель напомнил, что признавшим вину полагается смягчение наказания, а те, кто что-то знал и скрыл, будут преследоваться по закону. После него какая-то женщина из зрителей попросила слова. Она представилась той, что подобрала и выходила Клода. По толпе пробежал приглушённый шёпот. Секунду они с Клодом смотрели друг на друга так пристально, что между ними словно ощущалась непостижимая связь. Она рассказала, что в то утро проследовала тайком за отрядом убийц, к которому стихийно примкнул её муж, когда те шли мимо дома. Спрятавшись за кустом, она видела, как Кот ударил Клода по голове мачете. На этих её словах женщина из толпы вдруг закричала, что убийцы вернулись. Похоже, у неё начались галлюцинации: она кричала, что Интерахамве здесь и нападают на нас. Понадобилось несколько человек, чтобы усмирить её и увести. Как только воцарился порядок, первая женщина продолжила рассказ. Она объяснила, что убийцы, сочтя Клода мёртвым, бросили его и пошли дальше. Они окружили остальных, велели женщинам и детям раздеться догола и увели их в неизвестном направлении. Воспользовавшись тем, что убийцы скрылись, она подошла к Клоду и поняла, что он ещё дышит. Тогда она тайком, петляя, чтобы их не заметили, отнесла его на спине домой. Почти два месяца она выхаживала мальчика незаметно от всех – в первую очередь, от мужа, – а потом, когда он уже мог держаться на ногах, велела уходить безлунной ночью, потому что убийцы, не найдя его труп, заподозрили, что он выжил, и теперь искали его. Свои показания она подытожила, сказав, что те убийцы были хуже всех казней Египетских, что это безумие никому не принесло добра, а мужа её за все кровавые грехи покарал Господь, потому что он умер от холеры, когда они бежали в Заир, и теперь она молится, чтобы Руанда наконец зажила в мире и согласии. Судьи поблагодарили её.
Дальше пришла очередь Кота давать показания. Принеся клятву, он сразу сообщил суду, что уже отсидел в тюрьме восемь лет и теперь предпочитает во всём признаться, чтобы облегчить совесть, но также и потому, что судьи будут к нему тогда милосерднее. Был уже полдень. Мы изнемогали от зноя. Клод, уперев локти в колени, обхватил голову и смотрел в землю. Меня мутило. У Сартра еле ворочался язык, но он, обдавая меня кислым дыханием, продолжал вполголоса переводить мне слова убийцы. Голос у Кота звучал спокойно, как бы отстранённо:
– Всё, что сказала сейчас пожилая женщина, правда. Я ударил этого мальчика. Гаспар уговорил нас, чтобы мы не убивали остальных на банановом поле. Он всё повторял распоряжение мэра, который, из соображений гигиены, просил не бросать тела гнить на холмах. Еще Гаспару пришла мысль раздеть тутси и забрать их одежду, пока она ещё не в крови. Остальные согласились, потому что хотели подарить красивые платья жёнам и дочерям, когда вечером вернутся домой после работы. Когда они разделись догола, мы повели их. Сейчас среди собравшихся я вижу людей, которые смотрят на меня как на преступника. Но когда мы шли в тот день через деревню, эти же самые люди, которые осуждают меня сегодня, стояли на обочинах и тыкали в тутси пальцем, смеялись над телами женщин, плевались в них, кидали камни, называли их тараканами и змеями. Я, может быть, убивал собственноручно, но это вы приговорили их – своими мыслями, словами и безжалостными взглядами. Вы не лучше меня! Это я должен был сказать. Продолжаю. Выше по холму была выгребная яма, которой мы уже пользовались в первые дни убийств, когда скинули туда несколько тутси. Оказавшись перед ней, девочки встали на колени и стали извиняться за то, что они тутси. Женщины знали, что всё кончено. Мы сбросили в отстойник всю семью. Потом задвинули сверху бетонной плитой. Сегодня я жалею, что поступил так, и хотел бы призвать всех, кто был тогда со мной, рассказать правду, чтобы облегчить совесть. Теперь, когда я признал свою вину, внутри у меня спокойно. Я никогда не испытывал ненависти к тутси, я рос вместе с ними в добрососедских отношениях. В девяносто четвёртом году я только исполнял распоряжения властей. За всё, что я содеял, прошу прощения у правительства Руанды и у Господа Бога.
Бледное небо висело над холмами. Всё замерло от зноя – и люди, и природа. Судьи дописывали свои заметки на неподшитых листах. Клод так и не поднимал головы. Тишина была оглушающей. Гаспара приговорили к тридцати годам тюрьмы, а Кота, с учётом чистосердечного признания, только к восемнадцати.
Клод перестал отвечать на звонки: он уехал на озеро Киву, побыть несколько дней в одиночестве. Сартр, сильно подкошенный судом, не покидал своего гамака под авокадовым деревом во Дворце. Он целыми днями читал Библию и рассуждал о человеческой душе. Я же дневное время проводил в доме Евсевии, пока она была на работе, а Стелла в школе, перечитывал записи, стараясь наметить структуру диплома. Но работалось плохо. Плотность истории – и большой, руандийской, и частной, лично Клода, – потрясала и давила на меня. Мне казалось, боль неизлечима. Как здешние люди умудряются жить, когда внутри у них такая трясина?
Чтобы отвлечься от этих мыслей, я иногда приходил на террасу к Розалии. Она сидела в плетёном кресле, покуривая трубку мелкими затяжками, и мастерила корзины-конусы. Она заговаривала со мной на киньяруанда, а я наугад отвечал по-французски, так мы и общались, нелепым образом, не понимая друг друга, и это нас здорово смешило. Вечером я забирал Стеллу у школы. Заметив меня, она тут же бежала ко мне обняться и представляла друзьям и подругам как старшего брата. Мы шли по широкой аллее с вековыми деревьями, и она напевала какой-нибудь придуманный мотив. Стрёкот автополива в садах соперничал с щебетом птиц.
– Знаешь, Милан, мне нравится, что ты с нами.
– Спасибо. Мне тоже нравится здесь, с тобой.
– Тогда, может, ты останешься насовсем? По-моему, хорошая идея, как считаешь? Получается, когда бабушка умрёт, я не буду одна.
– Ну что ты придумываешь? Бабушка не умрёт.
– Она сама так говорит. Говорит, в её годы можно и умереть.
– Но у тебя же и мама рядом.
– Мама даже когда со мной, я всё равно одна.
Я остановился, присел на корточки, чтобы наши лица оказались напротив. Её большие светлые глаза смотрели на меня.
– Стелла, послушай. Твоя мама с тобой. Ты для неё – весь мир, вся вселенная. И потом, даже если бабушка Розалия когда-то отправится на небеса, она всё равно останется рядом. Как ангел-хранитель.
– Да, она тогда будет в дереве.
– В дереве? Каком дереве?
– С сиреневыми цветами, у нас в саду. Она будет жить в нём вместе с моим братом и сёстрами. Которые были до меня.
Вечерами Евсевия задерживалась допоздна. Стелла с Розалией уже давно спали, но я дожидался её. Утомившись за долгий день, сперва на работе, потом на учёбе, она устраивалась на террасе, окунала затёкшие ноги в таз с тёплой водой и рассказывала мне всякое про коллег и преподавателей. Усталость никак не влияла на её настроение и улыбку, которую я едва различал в полумраке.
В тот вечер мы, как обычно, болтали о том о сём. Но чем больше затягивалась беседа, тем яснее становилось, что мы заговорим про геноцид.
– Как идёт диплом?
– Вообще-то так себе. Мне не хватило духа, чтобы снова пойти на суды. Свидетельства невыносимы. Теперь я понимаю, почему говорят, что геноцид невозможно описать.
– Знаешь, невозможно описать не ужасы геноцида, а силу выживших, которые, вопреки всему, продолжают жить.
Ночь была тёплая и обволакивала нас, как боа из перьев. Евсевия время от времени постукивала по голове пальцами, чтобы не так чесалась кожа под косичками. Она вынула ноги из таза, осторожно промокнула и принялась растирать их маслом ши.
– Летом девяносто восьмого, когда мы с тобой познакомились, я бывала на совещаниях в одном комитете, который искал решения, как судить тысячи арестованных за геноцид. Тюрьмы были переполнены, а судебная система в полной разрухе. Если бы мы не прибегли к гачача, то для того, чтобы устроить суд над всеми задержанными, ушло бы больше двухсот лет. Конечно, у такого правосудия есть недочёты, но оно хорошо тем, что возвращает людям голос, а главное, кладёт конец вечной безнаказанности. И потому открывает путь к примирению и прощению.
– Ты правда веришь в это?
– В примирение и прощение? Нет… Я из уцелевших. Я видела, как эти люди себя повели. Но суды, безусловно, нужны для следующего поколения. Для Стеллы, для тебя. Благодаря тому, что мы сегодня делаем, вы сможете жить вместе с их детьми. Вот на что я надеюсь.
День эксгумации. На вершине холма собралась многочисленная толпа: судьи гачача, заключённые, сельские жители, несколько рабочих и мы с Клодом и Сартром. Кот указал место, куда бросали тела. Семья одного из убийц построила над бывшей выгребной ямой дом, надеясь скрыть громоздкую улику. Откашливая на крутую дорогу чёрный дым, к нам на холм взобрался экскаватор. Меньше чем за час дом был снесён подчистую. Рабочие тут же взялись за лопаты и стали копать. Когда перевалило за полдень, один из них нашёл первый череп. На траве расстелили тент, под останки жертв, семнадцать черепов, тридцать четыре бедренные кости, прочие фрагменты скелетов, одежда и вещи выкладывались на обозрение толпы. Среди вещей были чётки Соланж, матери Клода. Затем каждую кость очищали от земли зубными щётками и складывали в гробы, которые позже перенесут в мемориальный комплекс. Сартр объяснил, что в апреле, когда начнутся очередные дни поминовения жертв, их погребут согласно церковным обрядам – “по-достойному”, как говорят в Руанде.
Тем же вечером, в одном ньямирамбском кабаке, Клод посвятил нас в свой план. Мы старались не говорить о том, что видели и пережили на холме. Только пили тёплое пиво и молча слушали “Лауретт” Камализы[7], которую передавали по радио. Мягкий, чуть дребезжащий голос певицы погружал в неясные раздумья. Я всё возвращался мыслями к тем сельчанам, которые совершали преступления или наблюдали за ними, а сегодня с извращённым любопытством пришли посмотреть, как вскрывают братскую могилу. Эта страна тревожила меня, пугала, отталкивала. Всюду обычные лица, простые люди, такие же мужчины и женщины, как везде, но при этом способные на немыслимые зверства и живущие среди нас, вокруг, вместе с нами, – живущие так, словно ничего этого никогда не было. И под землёй, которую мы топчем каждый день, в полях, в глуши лесов, в озёрах, реках, в церквях, школах, больницах, домах и выгребных ямах лежат неупокоенные тела жертв. Мне хотелось бежать, подальше от этого края смертей и опустошения. В конце концов, мать ведь предупреждала меня – это не мой мир, а я не послушал её. Захотелось позвонить ей, извиниться, что был таким упёртым, и поблагодарить за то, что она пыталась уберечь меня от мерзкой гримасы истории, которую сама знала не понаслышке. Эта мысль запала мне в сердце, но я тут же подумал о Клоде, Евсевии, Стелле, и что-то внутри дало трещину, и сквозь неё стал просачиваться безумной силы свет – возможность для жизни и красоты вопреки всему.
Клод наконец прервал молчание:
– Теперь, когда знаю, где моя семья, я смогу спать спокойно.
Мы посмотрели на него удивлённо. Потом Сартр сочувственно кивнул:
– Да, братишка, на сердце теперь станет легче.
– Я тебе про сон говорю! А не про сердце. На сердце у меня полегчает, когда я сделаю то, что должен.
– Что именно? – спросил я.
Клод придвинулся к нам, вместе с ящиком из-под пива, на котором сидел. Взгляд у него был жёсткий и решительный.
– Когда через десять лет Кот выйдет из тюрьмы, я буду его ждать. Его, не попросившего прощения ни у жертв, ни у моей семьи, ни даже у меня. Я подожду, пока он вернётся домой с поля или из церкви, пока придёт, радостный, от родителей или пьяный из кабака. Я буду ждать. И как-нибудь, днём или ночью, он встретит меня на дороге. Лицом к лицу. И я заставлю его встать на колени и попросить прощения у всех жертв. У моей родни. А потом я его убью. В тот день моё сердце наконец успокоится. И для этого мне нужна будет ваша помощь.