«Максим!»

Все их общение пролетело у Саши перед глазами, ослепив яркими красками, оглушив его тихим, вкрадчивым голосом: «…вечер будет приятнее, чем я думал…», «…не только красивую, но и умную…», и она мгновенно вспыхнула румянцем до корней волос.

«Ты бы хоть предупредила, что не пьешь, – пришло новое сообщение от Леры. – А то мы с Максом тебя домой потом тащили. Ну как мы – он по большей части».

Саша прикрыла глаза, пытаясь вспомнить детали. Чей-то голос, густой и приятный, плечо, на которое она склонила голову, и руки, заботливо расстегивающие ее куртку.

«Прямо… на себе?» – осторожно набрала Саша, представляя, как неловко, должно быть, смотрелась у Макса на руках.

Снова ржущие смайлики. «Ну, считай да».

Саша натянула на голову воротник Гнезда, спрятавшись в капюшоне, и из его безопасных недр написала:

«Дашь номер телефона?»

Последовала странно долгая тишина.

«Зачем?»

Саша рассматривала фотографию, глядя на их сцепленные руки, вспоминала его внимательный и чуткий взгляд.

«Поблагодарить хочу».

Они переписывались весь день – уже ушел Павел Вольфович, оставив на столе принесенный из своей квартиры аспирин, уже прошла головная боль, уже зажглись фонари и снова потянуло невской сыростью из окон, а Саша все держала в руках мобильник и ждала, когда же новым сообщением вспыхнет экран. Оказалось, что двое ребят из его группы учатся на журфаке, курсом старше – так они с Лерой и познакомились – и часто встречаются после занятий.

«Я живу совсем рядом, минут десять пешком», – написала Саша, и сердце ее гулко забилось.

«Да уж я заметил», – пришло в ответ, и Саша вспыхнула от смущения.

«Не хочешь зайти в гости? Хоть кофе тебя напою в благодарность», – писать было тяжело, каж-дая буква будто свинцовая падала в неизвестность: вдруг откажется?

Ответа не было долгих двадцать минут.

«Можно как-нибудь», – Саша взвизгнула от радости и зарылась в воротник Гнезда.

Ноябрь сменился декабрем – слякотным и холодным. Саша более-менее ходила на занятия, но от лекции записывала едва ли треть, начиная рисовать на полях. Последнее время у нее получалось что-то совсем иное, новое, и поверх заштрихованных маркером страниц она вырисовывала тонким лайнером каких-то удивительных существ. Тут же фотографировала, скидывала Максиму, неизменно получая в ответ смайлик с поднятым большим пальцем. Как-то раз она так увлеклась, что не заметила, как закончилась лекция, продолжая выводить фантастический замок за спиной крылатого рыцаря, и вынырнула из мира грез только когда Илья, сидящий рядом одногруппник, смел со стола ее карандаш, вставая.

– Смешной какой, – он тут же поднял карандаш с большой пластиковой лягушкой на конце, которая высовывала язык, когда на нее нажимали.

– Ага, я их собираю, – Саша торопливо скинула все вещи в сумку и обернулась на Леру. – Прикроешь меня на истории? Мне уйти надо.

– Куда это? – прищурилась та, не так давно выбранная старостой потока. – Ты что-то прогуливать часто стала.

– Ну, надо, – Саша улыбнулась. Ей ужасно хотелось рассказать Лере, что она встречается с Максом, но сохранять их отношения в тайне было еще приятнее. – Правда, очень надо.

Макс часто бывал у Саши. Сначала заходил пару раз один, потом с друзьями, и Саша радовалась – Вера Львовна говорила, что если молодой человек не знакомит девушку со своими друзьями, значит, он ее стесняется, и с ним надо немедленно рвать все отношения. Макс Саши явно не стеснялся, порой приходя к ней домой поздно вечером, а иногда звоня за пару минут до прихода. Компания его друзей постепенно становилась все больше, звучали звонкие голоса и смех, и Саша лавировала между полунезнакомыми людьми, радуясь, что вливается в круг его друзей. Он знакомил ее, представляя: «Это Саша, лучшая леди на земле», и она улыбалась, смотря на присутствующих немного снизу вверх, стараясь запомнить новые имена и лица. Вел Макс себя как истинный джентльмен, подтверждая произведенное первое впечатление: не приставал, не зажимал по углам, даже выпив, даже если они оставались одни, а на людях и подавно соблюдал «комсомольское», как говорила Вера Львовна, расстояние, пару раз только приобнимал, проходя мимо, и посылал воздушный поцелуй, если Саша приносила с кухни открывашку или чипсы.

– Мам, я кое с кем встречаюсь, – шептала Саша в трубку по субботам, традиционно соединяя проводами Питер и Энск.

– Он приличный мальчик? Не пристает к тебе? – волновалась Вера Львовна, потягивая жасминовый чай из фарфоровой чашечки. – Мужики же все животные, им только одно надо!

Вел Макс себя как истинный джентльмен, подтверждая произведенное первое впечатление: не приставал, не зажимал по углам…

– Нет, мам, он не такой, – улыбалась Саша, рисуя на заиндевевшем окне букву «М».

– А как ты учишься? Преподаватели тебя узнали? Ты им сказала, что ты Ваганова? – еще больше волновалась Вера Львовна. – Когда ждать первых публикаций? Не забудь прислать мне вырезку!

– Хорошо, мам, все в порядке, учиться интересно, – улыбка Саши чуть меркла, потому что врать она не любила, но мамина вера в ее журналистское будущее, в ее талант и звездную карьеру словно залепляла рот скотчем, не давая сказать правду.

Саша вытащила из волос карандаш, которым скрепила пучок, и закусила кончик, задумчиво оглядывая дело своих рук. Картина получилась довольно большой – в половину ватмана, но удивительно цельной. На серо-розовом фоне, напоминающем рассветное небо, высились фантастические дворцы, нарисованные одной линией, без деталей, как обещание чего-то волшебного, а на переднем плане замерла роскошная карета, запряженная стоящими на дыбах слонами с маками вместо ушей. Саша понимала, что сюжет немного футуристический, но ей казалось, что карета и величественные вздыбленные слоны передают дух семейства Павла Вольфовича, об утраченном дворянстве которого тот часто вздыхал. «Моего предка сам Петр Первый из Пруссии выписал, мосты строить – так мы тут и осели». Последнее время Саша редко видела соседа, и почти к нему не заходила, все свободное время проводя с Максом, и чувство вины и неловкости придавило ее свинцовой плитой. Когда она, неделю назад, встретив его на лестнице, извинилась, что давно не появлялась, Павел Вольфович только отмахнулся: «Сашенька, ваше дело молодое, гуляйте, пока можется, что вам со мной стариком сидеть, пылью покрываться». И все же Саше было неловко, и она надеялась, что картина, нарисованная специально для него, избавит ее от чувства вины, а старичка заставит забыть об обидах, если они все-таки скопились в его сердце.

К вечеру рисунок должен был высохнуть достаточно, чтобы его можно было вставить в подготовленную рамку за стекло. Саша даже поставила внизу дату и свою размашистую подпись – «С», захлестывающее «В».

Павел Вольфович не открывал довольно долго, картина с тяжелым стеклом оттягивала руку, и Саша успела было подумать, что старичок вышел за продуктами, когда за дверью наконец послышались шаги.

– Кто там? – раздался резкий женский голос, приглушенный тяжелой дверью.

– Это соседка, из тридцать седьмой, – Саша переложила картину из одной руки в другую. – А Павел Вольфович…

– Что вам надо? – оборвал ее голос.

– Я принесла ему подарок, – растерялась Саша.

Дверь распахнулась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти – цепкий взгляд колючих льдисто-голубых глаз, морщинистые губы презрительно искривлены, как будто она смотрела на мир, и он ее не устраивал. Бледная кожа, редкие кудельки крашеных в каштановый волос.

– А Павел Вольфович… – снова начала Саша, пораженно смотря на женщину, которая всем своим видом напоминала раздраженную мороженую воблу. Та молчала, медленно сканируя Сашу взглядом – и снова заткнутый в узел волос карандаш, и Гнездо – свисающее до колен, местами в следах краски, и разношенные тапки в виде огромных плюшевых мышей. Картину Саша держала к себе задником, собираясь сразу же вручить соседу, так что теперь ее видела Вобла. На рисунке ее взгляд задержался дольше, чем на Саше, а рот скривился еще больше, углубляя складки у носа.

– Я так понимаю, это ваш подарок, – она выразительно приподняла брови и наконец посмотрела на Сашу. – Что ж, можете оставить его себе.

– Почему? – опешила Саша, собираясь защищать свое творчество.

Женщина поджала губы еще сильнее и постаралась придать лицу более мягкое выражение.

– Павел Вольфович скончался этой ночью, – проговорила она, по-птичьи дернув головой. – Сердце не выдержало.

Пол пошатнулся. Пальцы разжались. Картина выпала из рук. Рама ударилась углом о бетон лестничной клетки, расходясь. Выскочило освободившееся стекло. Стукнулось. Пошло трещинами. С громким хлопком картина шлепнулась навзничь, ударяясь о ступени лестничного пролета, рассыпаясь, разваливаясь, и лист бумаги, пропитанный красками, свесился краем на холодный грязный пол.

Саша рухнула спиной на перила, чувствуя, как от груди к горлу и глазам поднимается жгучий комок, выдавливая наружу воздух сквозь зубы тихим всхлипом, и поднесла руку к лицу, будто загораживаясь от этой непрошеной, ненужной ей правды, а Вобла оглянулась на окрик из глубины квартиры «Трюмо забираем?», гаркнула куда-то в пахнущую барбарисками темноту: «Да! И кошелек поищите, там могут быть банковские карты» – и дверь захлопнулась перед Сашиным лицом.

Холодно. По ногам снова тянет сквозняком, садит морозом сквозь щели в рамах.

В комнате темно, только в прихожей так и остался гореть свет.

Саша сидит на подоконнике, завернувшись в свой огромный свитер, натянув его на колени, и тихо всхлипывает. Перед глазами раз за ра-зом встает улыбка Павла Вольфовича, его грустное «Что вам со мной сидеть?..», ласковое «Сашенька».

Качается под ветром фонарь, бросая полосы света на темные стены.

Город снова стал чужим и холодным, а косой снег за окном метет и метет, собираясь похоронить в этой зиме саму Сашу.

«Привет, можешь позвонить?»

Сообщение висело прочитанным уже десять минут, и сначала Саша надеялась, что Макс просто в метро на пересадке или выходит из транспорта, или в магазине, и ему неудобно отвечать, но минуты все текли, а ответа все не было.

«Помнишь Павла Вольфовича? Соседа моего? Он умер этой ночью».

На слове «умер» Саша снова почувствовала, как к горлу подступают слезы и торопливо сглотнула вязкий ком.

«Мне почему-то очень грустно. Сама не понимаю, почему».

Тишина. Отметка о прочтении так и не появилась.

Мне почему-то очень грустно. Сама не понимаю, почему…

– Ал-лоу? – Голос у Леры как всегда бодрый, и Саша с облегчением выдохнула, услышав его.

– Лер, я… у меня… – начала она, не зная, как объяснить. – У меня сосед умер.

– Так, – Лера говорила отрывисто, по-деловому, – и что?

– Ну он, понимаешь, – Саша снова всхлипнула против воли, утерла нос рукавом, – подкарм-ливал меня иногда. Заботился.

– А-а. Ну да, жаль, конечно, – Лера тихо ругнулась под нос, что-то кому-то крикнула, бросила Саше короткое: – Подожди секунду. – И снова в сторону: – На следующей остановите, пожалуйста. – Голос ее опять стал громче. – Але, я тут. Ага. Так. Ну, жаль дедка, конечно. А ты чего нюни распустила?

– Я… – Саша опешила. – Он хороший был.

– Значит, в рай попадет, – фоновый шум стал громче, Лера явно вышла из маршрутки. – Сашка, люди умирают. И плохие, и хорошие. Ты-то чего расклеилась, я не понимаю. Тебе своих проблем мало? Сессия на носу, у тебя прогулов как у дурака фантиков.

– Да черт с ними, с прогулами, – отмахнулась Саша, упираясь затылком в раму. – Просто он мне… помогал. Понимаешь? С ним здесь было не так холодно.

Лера коротко невесело хохотнула.

– Это Питер, детка! Тут всегда холодно, хоть с кем. Это город одиноких людей, которые просто сбиваются в стаи, чтобы создать иллюзию того, что они не одни. Так что хватит слезы лить по чужому старику, собирайся давай в организованную кучу и…

Саша не расслышала, что «и» она должна сделать – положила трубку.

Все три пары Саша держала в ладони телефон, надеясь, что тот завибрирует входящим сообщением от Макса, но приходили только уведомления об акциях и новых постах в пабликах.

Саша сидела, глядя в одну точку, и до нее долетали обрывки лекции: «…метод усеченных цитат…», «…впервые в истории…», «…основан в 1786 году…». Ручка сама собой сползла со строки и теперь выводила на полях маки.

– Саш, есть запасная? – Илья перегнулся к ней через руку, выразительно помахивая своей ручкой.

– Да, сейчас, – она полезла в сумку, где точно должен быть целый художественный магазин, а не то что одна ручка, и вдруг пальцы наткнулись на что-то маленькое и шуршащее. Саша медленно вытащила руку из сумки, сжимая в пальцах барбариску, и вдруг слезы снова хлынули удушающим потоком, и она, вскочив с места, выбежала из аудитории, не заботясь, кто на нее смотрит и что подумает.

До конца лекции она просидела в женском туалете. Смотрела на почерневшие от затушенных сигарет перегородки, на незакрывающуюся форточку с разбухшей рамой.

Когда снаружи послышались голоса, Саша медленно толкнула дверь, выходя обратно в коридор.

– Я твои вещи собрал, – Илья протянул ей сумку. – Вроде все, но ты проверь, вдруг что-то забыл.

Он смотрел на нее чуть искоса, как будто стараясь не в лицо, не подчеркивать того, что видит, в каком она состоянии.

Город снова стал чужим и холодным, а косой снег за окном метет и метет, собираясь похоронить в этой зиме саму Сашу.

– Спасибо, – Саша взяла сумку, повесила на плечо.

Они помолчали.

– Я не буду спрашивать, что случилось, – произнес Илья через некоторое время. – Но если тебе нужна помощь – скажи.

– Нет, – Саша резко мотнула головой. – Не нужна, нет. Просто один мой близкий человек… его не стало.

– Сочувствую, – Илья действительно выглядел расстроенным. – Что можно сделать, чтобы тебе стало легче?