Кому отправить? Маме? Она точно не поймет. Ленке, оставшейся в Энске подруге? С тех пор, как Саша плотно занялась поступлением, а потом и вовсе уехала, они совсем потерялись. Саша закусила губу, поддернула сползшие рукава свитера, поняв, что вытирала о них кисточку, стряхивая лишнюю воду, и скинула фотку Лере.

«Прикольно! – тут же откликнулась та. – Слушай, пошли со мной на тусич с ребятами? Одна не хочу, а ты как раз не спишь».

Саша ненадолго задумалась – время было уже позднее, но из холода дома хотелось сбежать, да и эйфория от завершенной картины требовала выхода, какого-то движения, действия, и она быстро напечатала, пока не успела передумать:

«Пошли! Где/когда?»

Встретились у «Маяковской», и Лера, окинув Сашу, закутанную в ярко-красный шарф и шапку, хихикнула: «Ты просто гномик Санты!». Дождь не то чтобы перестал, но стал чуть реже, и Лера изящ-но скользила между капель, будто совсем не мерзла в своем легком плаще. Саша едва поспевала за ней, хлопая ботинками по лужам.

На Рубенштейна они свернули, прошли еще несколько холодных мокрых метров – и вдруг нырнули в теплый и гулкий полуподвал бара. Стальные лампы под потолком, деревянные панели и деревянные же столы, черно-белые фотографии в рамках на стенах, скучающий бармен за стойкой – Саша, поправив шапку, слезшую на глаза, с восторгом оглядывала помещение с верхней ступеньки, пока Лера, приняв эффект-ную позу, встречала приветственные крики своей компании.

– Ребята, это Саша, – она сделала шаг в сторону, оглядываясь на Сашу, которая как раз выбиралась из одежды. – Саша, это ребята.

– Очень приятно, – привстав на цыпочки, Саша пыталась дотянуться до вешалки.

– Давай помогу, Дюймовочка, – пробасил какой-то парень, сидящий с краю стола, и, легко подхватив Сашину куртку, пристроил ее на крючок. В этот момент Саша сняла шапку, и волосы рассыпались по спине, завившиеся от влаги и заволнившиеся от пребывания в собранном состоянии.

– Какая ж это Дюймовочка, это Рапунцель.

Саша обернулась. К шутливым (и порой обидным) прозвищам насчет своего роста она уже привыкла, а вот волосы ее редко кто-то замечал. Она прищурилась – лампа над столом светила ей прямо в глаза, и говорящего не было видно, пока он не подался вперед, внимательно ее разглядывая.

– Макс, ты вот как скажешь, конечно, – Лера, обходящая стол в поисках свободного места, шутливо стукнула его по плечу, но он не обратил внимания, продолжая наблюдать за Сашей.

– Ничего, – она улыбнулась, немного смущенно. – Рапунцель – это приятно даже.

У Макса были теплые карие глаза и мягко вьющиеся золотистые волосы, пара завитков падала на лоб. Серая футболка, клетчатая рубашка, на столе – недопитая кружка темного пива. И все же было в его взгляде что-то, что заставило Сашу замяться на секунду, не торопясь отводить глаза и здороваться с остальными ребятами. Он так и следил за ней из тени у стены, и под этим взглядом становилось одновременно колко и тепло.

Саша окинула стол в поисках свободного места, и Макс, сидящий с торца, тут же ткнул приятеля:

– Боря, двигайся давай, уступи леди место!

Чувствуя, как розовеют щеки, Саша опустилась на скамейку, пытаясь не смотреть на него, но чувствуя взгляд на щеке. Раскрыла меню, торопливо пробежала по строчкам.

– У тебя тут, – голос раздался так близко, что Саша едва не вздрогнула, вскидывая взгляд, – что-то у виска…

Его пальцы остановились в миллиметре от ее лица, и Саша еще пару секунд смотрела, зачарованная, на Макса – свет и тень легли на лицо широкими полосами, завиток волос упал на глаза, идеально очерчивая линию носа, губы вот-вот приоткроются в улыбке.

– Краска, наверное, – Саша потерла скулу, послюнявила пальцы, снова потерла и обнаружила на подушечках темно-синий цвет Невы.

Его пальцы остановились в миллиметре от ее лица, и Саша еще пару секунд смотрела, зачарованная, на Макса…

– Краска? – Макс облокотился о стол, игнорируя разгоревшийся разговор, будто остальных ребят и не существовало вовсе. – Ты рисуешь?

– Немного, – Саша улыбнулась, почему-то теряясь, хотя никогда не была робкой.

– Кто твой любимый художник? – продолжал Макс, отодвинув в сторону кружку. – Мой – Моне.

– Который через «а» или через «о»? – Саша прищурилась, и пшеничные брови Макса поползли вверх.

– Ого! Нередко встретишь девушку не только красивую, но и умную. – Он улыбнулся самыми уголками губ. – Кажется, это вечер будет приятнее, чем я думал…

Саша прикусила губу, чтобы не улыбнуться в ответ, и спряталась за меню.

Они говорили обо всем на свете: об Энске, о том, как Саше не хватает солнца и тепла, о Питере с его вечным дождем и свинцом, разлитым в небе и Неве, о том, что акварель не прощает ошибок, а пастель, конечно, прикольно, но уж очень дорого выходит по материалам, о Максе и его учебе в Бонче и о мечте собрать рок-группу («Когда-то мечтали у “Линков” на разогреве выступить, но теперь что уж…»), о том, что бас-гитаристов недооценивают, и что они с ребятами копят на запись в хорошей студии, а пока репетируют по выходным на «точке»…

Саша не заметила, как перед ней появился бокал с глинтвейном, исходящий паром, ароматом фруктов, пряностей и меда.

– Я не пью, – запротестовала было она, но Макс на мгновение накрыл ее руку своей.

– Это не крепко, зато согреешься. Вон, – он кивнул на подрагивающую Сашу, – дрожишь вся. Если не хочешь выпить ради своего здоровья, выпей за мое, м-м?

Саша, греющая руки о теплые стеклянные бока бокала, со вздохом сдалась – и почувствовала, как по горлу, груди и животу растекается приятное пряное тепло.

– Я раньше не пила просто, – она сделала еще один глоток, чувствуя, как краснеют щеки, согреваются руки и ноги. – Мама только вишневой настойки наливала на Новый год или в чай добавляла, если я замерзала, но у нас в Энске замерз-нуть сложно…

От тепла разморило, Саша откинулась на стену, обмахиваясь меню.

– Зато щеки порозовели, – Макс улыбнулся так тепло и так искренне, что кровь и правда бросилась Саше в голову. – Так скажи мне, что ты думаешь о партии Джеймса Хэтфилда в Nothing Else Matters?..

Саша не сразу поняла, как перед ней оказалась коротенькая пузатая рюмка с чем-то густым и приятно пахнущим, налитым слоями.

– Ой, нет, – донесся до нее голос Леры, сидящей на другом конце стола, – я не буду.

– Трусиха, – Макс, оторвавшись от разговора, осуждающе вскинул брови. – Когда еще пробовать все наслаждения мира, как не в молодости? Что ты вспомнишь у смертного одра? Как отказалась от безобидного коктейля? К тому же, бесплатного, – добавил он под общий хохот.

– Я вспомню, как добралась до дома на своих двоих, – отмахнулась Лера, постукивая ноготками по своей кружке пива.

– Нет в тебе духа авантюризма, нет азарта, – Макс качнул головой, и висящая над столом лампа отбросила тень ему на глаза, укрывая их маской Зорро. У Саши перехватило дух, хотя в голове слегка шумело, она пожалела, что под рукой нет бумаги и карандаша.

– А вот я знаю, в ком все это, в отличие от тебя, есть, – Макс обернулся к Саше, которая как раз рассматривала слои напитков, гадая, почему они не перемешиваются. – В прекрасной Александре. Правда ведь? – добавил он таким доверительным полушепотом, от которого у Саши пробежали мурашки по телу.

– Что это? – таким же шепотом спросила она, кивая на стопку.

– «Б-52», – почему название коктейля в устах Макса звучало как сокровенное знание, – он сладенький, девочкам обычно нравится. Только надо легкие хорошие иметь, чтобы сразу все втянуть через трубочку. Сможешь? Давай я помогу.

Макс чиркнул зажигалкой, и верхний прозрачный слой вспыхнул голубоватым огнем. От неожиданности Саша отскочила и посмотрела на Макса чуть плывущим взглядом.

– Выглядит… крепко.

Улыбка сползла с его лица, взгляд словно подернулся инеем, и Саше показалось, что сам он, сдвинувшийся всего на пару сантиметров назад, оказался вдруг далеко-далеко, и теперь между ними пропасть, и вырыла ее она сама.

– Что ж, выходит, в тебе тоже нет духа авантюризма, – он хлопнул ладонью по столу, будто подводя черту под всем их общением, отчего синее пламя чуть колыхнулось. – Ну, что ж, ошибся, бывает.

– Нет-нет, – Саша поймала его, начавшего разворачиваться, за рукав, и только потом поняла, что ее пальцы сжимают предплечье почти незнакомого человека. Они замерли, глядя друг на друга, и кто-то из ребят хмельно заулюлюкал, наблюдая этот долгий глубокий взгляд. – В самом деле, когда же веселиться, если не в молодости.

Макс накрыл ее руку своей, чуть сжал и вложил в пальцы тонкую трубочку.

– Опускаешь до самого дна и резко втягиваешь в себя все слои, поняла?..

Громкие голоса. Свет, режущий по глазам. Мутное стекло бокалов на столе. Цифры счета, никак не желающие вставать в одну линию и обретать хоть какой-то смысл. Чей-то голос: «Эй, Рапунцель?». Чьи-то руки, придерживающие ее за плечи. Лерины слова: «Эй, какой у тебя адрес? Саш, какой адрес?» Холодный ветер, кусающий за горячие щеки, и небо, запертое в очертания крыш домов по обе стороны улицы. «Это наша». Духота салона, режущий слух дабстеп, прохлада ткани чьей-то куртки под полыхающей щекой, и плечо, на которое Саша наконец-то может опустить гудящую голову.

«В самом деле, когда же веселиться, если не в молодости.

Саша с трудом открыла глаза, несколько раз моргнула и с тихим стоном завернулась обратно в одеяло. Голова раскалывалась на миллион осколков, свет из окна – даже такой тусклый, с заложенного неба – резал как ножом. Во рту все высохло, будто там была пустыня Сахара, а дыхание явственно отдавало караваном верблюдов.

Кое-как заставив себя встать, Саша, подрагивая от озноба, добрела до ванной, умылась, стараясь не смотреть в зеркало, и плюхнулась на табуретку в кухне, мечтая, чтобы кто-нибудь за нее поставил чайник и налил кофе.

Звонок прострелил оба виска, и в глазах у Саши потемнело. Кое-как она доковыляла до прихожей, по дороге забравшись в Гнездо, и распахнула дверь.

– Сашенька, что же вы так, даже не спросив, кто… Силы небесные, что с вами?!

На пороге стоял Павел Вольфович – чудес-нейший старичок из соседней квартиры, с которым Саша познакомилась на второй день после переезда. Он одолжил ей своей радиатор, и настоятельно предлагал научить «конопатить окна» на зиму.

Явно одинокий, Павел Вольфович часто зазывал Сашу в гости, на чай с барбарисками, в просторную квартиру, уставленную старинной мебелью. «Даже в Блокаду сберегли, – с гордостью говорил он, показывая антикварное дореволюционное трюмо своей бабушки. – Толстого собрание сочинений сожгли, Тургенева сожгли, а трюмо матушка не позволила».

Идя за продуктами, Саша часто стучала к соседу, спрашивая, не надо ли купить чего и ему, и каждый раз преуменьшала цены, отказываясь брать потертые, пахнущие кожаным портмоне купюры. Павел Вольфович рассказывал о своем детстве, о том, как не помнит о войне почти ничего, кроме воя сирен, и как вся семья не спала до четырех утра, прислушиваясь к грохоту тяжелых армейских сапог на лестнице, надеясь, что в их дверь не постучат. Рядом с ним, потягивая обжигающий чай (обязательно с блюдца!) и посасывая доисторическую барбариску, зажатую за щекой, Саше становилось теплее, и небо уже не казалось таким серым, ветер – таким обжигающим, а осень – такой бесконечной.

Саше становилось теплее, и небо уже не казалось таким серым, ветер – таким обжигающим, а осень – такой бесконечной.

Как-то раз Саша даже набралась смелости и показала Павлу Вольфовичу один из своих альбомов, которые тайком от матери упаковала на самое дно чемодана, и старичок рассматривал ее рисунки, местами абстрактные, с таким заинтересованным видом, с такой задумчивостью во взгляде, прячущемся за стеклами очков, что Саша всерьез заволновалась в ожидании вердикта. Закрыв последнюю страницу, Павел Вольфович несколько секунд сидел молча, а потом сказал: «Сашенька, я не буду врать, что понял все, но у вас явно есть талант. Его ведь видишь в любой форме и проявлении. Ваши картины дышат…» Внутри Саши расцвело и потеплело, а глаза защипало, хотя плаксой она не была никогда – просто этот чужой человек, живущий за сотни километров от ее родного дома и ее семьи, понял и поддержал ее так, как не смогли, не захотели, не стали домашние. С тех пор они стали настоящими друзьями, и Саша задумала нарисовать что-то специально для Павла Вольфовича – может, более классическое, но точно для него, вот только с темой пока определиться не могла. Он называл ее только «Сашенька» и на «вы», периодически приглашая «покулинарить на двоих», когда готовил суп, ссылаясь на то, что не видит буквы рецепта и ворча, что сухомяткой питаться вредно.

И вот теперь Павел Вольфович, держа в руках небольшую алюминиевую кастрюльку, в ужасе взирал на щурящуюся Сашу, которая прислонилась виском к двери, пытаясь найти опору под ногами.

– Сашенька вы что… пили? – последнее слово он произнес так, как будто спрашивал, не призывала ли Саша сатану или не продала ли Родину за бургер.

– Кажется, да, – Саша отлепила голову от двери и вздохнула. – Извините.

Через несколько минут Саша уже сидела на кухне, потягивая долгожданный кофе, а Павел Вольфович суетился у плиты, разогревая принесенный суп.

– …А я слышал ночью шаги какие-то на лестнице, голоса, думал, признаться, показалось, – рассказывал он. – А выходит, это вы, мадемуазель, домой возвращались. Но шаги были не ваши, ваши-то я уже знаю, вы же легко ступаете, как ласточка…

Саша резко поставила чашку на стол. Как она оказалась дома? Конец вечера она помнила очень смутно, урывками, а вот дорога до дома вообще выпала из воспоминаний. «Никогда больше пить не буду», – пообещала себе Саша и торопливо настучала Лере сообщение: «Что вчера было?». В ответ прилетело три ржущих смайлика, несколько смазанных фотографий и одна поразительно четкая: Саша без шапки, в куртке нараспашку стоит на каменной тумбе, наклонившись вперед, и весь силуэт ее подсвечен уличным фонарем, а рядом, держа ее за руки и вглядываясь в лицо, замер…