На следующий день она уже вступила в пределы обители.

Блез умолк и аббат протёр ему рот клочком ткани, смоченным в чаше ароматной воды на столике. В тишине раздавалось лишь «скрип, скрип, скрип» гальфридова пера.

— Эллин было восемь лет, когда она попала в монастырь и восемнадцать — когда случилось то, что привело меня в Осни, а в итоге, — в инфирмерию.

Аббат Уолтер придвинулся поближе к ложу.

— Я был в своей келье, когда ко мне ворвалась настоятельница собственной персоной. Обычно она посылала за мной, но теперь находилась в таком смятении, что заявилась сама, заплыв в келью, будто огромный корабль под всеми парусами.

— «Отец Блез, — сказала она, — вам следует немедля пойти со мной в приёмную. Не задавайте пока что ни единого вопроса».

Я встал, прихватил с собой требник и последовал за настоятельницей. Мы направились чёрной лестницей, куда вела закрытая шпалерой дверь. Эту лестницу не держали в тайне, просто не пользовались, вот и всё. Но мать Агнес знала про неё и потребовала идти именно этим путём. Торопливо спускаясь по ступеням и уворачиваясь от паучьих тенёт, я старался уразуметь, в чём же причина скрытности, смятения и страха аббатиссы. Не началась ли среди сестёр чума? А, может, всё дело в обнаруженном грехе? Или что-то произошло с малышкой Эллин, ныне носящей имя сестра Марта? Отчего-то последней причины я опасался больше всего.

Когда мы добрались до аскетичной, наполненной благоуханием приёмной настоятельницы, у очага стояла на коленях какая-то из сестёр, обратившись лицом к распятию, а к нам спиной.

«Поднимись, сестра», — велела мать Агнес.

Монахиня встала, повернулась к нам и величайший из моих страхов оказался правдой. Это была сестра Марта, с блестевшим от слёз лицом. Её разрумянившиеся щёки нельзя было объяснить жаром очага, ибо на дворе стояло лето и огня не зажигали.

Голос Блеза снова умалился до хрипа и аббат поднёс к его рту чашку с ячменным отваром. Гальфридово перо завершило последнюю строку и он ожидающе поднял взгляд.

— При моём виде сестра Марта опять зарыдала, кинулась ко мне и обняла, как в детстве.

«Ох, Плешик, — вскричала она, — клянусь, я ничего не делала, если не считать сновидений».

Мать Агнес вскинула голову, выдвинув подбородок.

«Чадо, поведай отцу Блезу то, что рассказала мне».

«Клянусь верой, отче, несколько месяцев назад я спала в келье, окружённая сёстрами. Сёстры Агата и Армори находились справа, сёстры Адольфа и Мари — слева. Мари храпела. А дверь была заперта».

«Причём снаружи! — вставила мать Агнес, дёрнув головой, словно разя мечом. — Все сёстры спят под замком, а ключи лишь у меня и настоятельницы».

— Варварский обычай, — пробормотал аббат Уолтер. — Выдаёт недоверие. А при пожаре и вовсе станет погибельным.

Блеза одолел жестокий кашель, но после нескольких глотков ячменного отвара он сумел продолжить рассказ.

— Эллин молитвенно сложила руки и заговорила снова: «В глубочайшем сне, — произнесла она, потупив взор, будто смущаясь своих воспоминаний, — я увидела, как облачённый в свет юноша, красотой подобный солнцу, приблизился к моему ложу и заключил меня в объятия. Он тёрся своими щеками о мои и так сильно целовал мне груди, что оставил на них отметины. Затем он пронзил меня и удовлетворял, покуда я не возопила в страхе. И в наслаждении. Но это был только сон».

«Подобные сны — мерзость и осквернение твоих обетов», — выплюнула мать Агнес.

«Ну-ну, матушка, — вмешался я, — такие сны видят все девицы и даже монашки. Просто у послушниц, до очищения от ветхого Адама, часто бывают подобные видения. Но, разумеется, вы привели меня сюда не затем, чтобы обличать Эллин… ах, сестру Марту… в скверном сновидении, каковое, в худшем случае, есть грех мелкий и простительный».

«Скверное сновиденье? — переспросила мать Агнес надтреснутым голосом. — Тогда, отец Блез, как вы назовёте вот это?»

Она сорвала с девицы чёрное одеяние и сестра Марта осталась в белой рубахе, не скрывающей очевидного признака беременности.

Гальфридово перо выписывало фразы так неистово, что по странице разлетались чернильные брызги. Ему пришлось на несколько минут прерваться, промокая пергамент, а аббат смачивал водой лоб Блеза и разглаживал одеяло вокруг его ног, пока Гальфрид вновь не приготовился записывать.

— «Эллин, мне это непонятно», — обратился я к ней, в гневе вспомнив её детское имя.

— «И мне непонятно, отец Блез, — отвечала она чуть дрогнувшим голосом. — По пробуждении я оставалась всё там же — в келье и окружении сестёр, спящих столь же крепко, как и прежде. И оттого я уразумела, что случившееся было просто сном. Во имя моей веры в Господа, кроме этого ничего не происходило между мной и мужчиной».

Она умолкла, а затем прибавила, будто доказывая признанием свою невиновность: — «С тех пор я еженощно видела его во сне, но более он меня не касался. Только стоял в изножье ложа и смотрел».

Я убрал руки за спину и стиснул их, скрывая дрожь.

— «Матушка, я слыхал о подобном. Девица неопорочена. На неё напал инкуб — дьявол, который является во сне, соблазняя невинных».

— «Что ж, она несёт и другие отметины, о которых упоминала, — ответила мать Агнес. — Ожоги на щеках вы видите своими глазами. За остальное я тоже могу поручиться».

Она почти с нежностью набросила накидку на девичьи плечи, затем обернулась и в упор воззрилась на меня.

— «Вы убеждены, что это был инкуб, не человек?»

— «Убеждён, — отозвался я, хотя никакого убеждения у меня и в помине не было. В некоторых вещах Эллин проявляла своеволие, хотя я совершенно не представлял, как она, под бдительным присмотром настоятельницы Агнес, ухитрилась бы встречаться с юношей. — Однако в таком положении ей никак нельзя оставаться в обители. Пускай она подождёт тут, в приёмной, а я немедля отправлюсь переговорить с королём».

Речь Блеза стихла и он смежил веки. Аббат склонился над ним и, омочив палец елеем, начертал на блезовом лбу крестное знамение.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus sancti, exstinguatur in te omnis virtus diaboli per…

Блез тут же вновь открыл глаза и воскликнул: — Я ещё не отошёл. Клянусь, не раньше, чем всё расскажу.

— Тогда приступим, — согласился аббат. Он проговорил это торопливо, но мягко.

— С королём я договорился легко. Но вот с его вздорной супругой так не получилось. Она раскричалась, обвинив меня в том, что я позволил девушке уйти в обитель, а мужа — что он позволил Эллин там остаться. Она огульно поносила и мужчин, и демонов. Но когда я сказал, что Эллин лучше будет вернуться во дворец, королева отвергла это, объявив, что для неё дочь мертва.

Вот почему я поселил её в Кармартене, у четы супругов, о которых знал, что они неболтливы, добросердечны и бездетны. Это были йомены, но, раз уж последние десять лет своей жизни Эллин провела на хлебе, сыре и монастырских молитвах, то незатейливое сельское житьё её не отяготило. А на ферме действовал собственный распорядок: петушиные крики, время кормёжки и время дойки.

Оттого, в последние месяцы своей необыкновенной беременности. Эллин была если не вполне счастлива, то хотя бы довольна. Если ей до сих пор и снился дьявол, облачённый в солнечный свет, об этом она не упоминала ни слова. Эллин трудилась бок о бок с хозяевами и они любили её, как собственную дочь.

Блезу из последних сил удавалось сидеть.

— Не трудись, — сказал аббат. — Мы с Гальфридом поможем тебе.

Он подозвал инфирмера и тот вскочил, поспешно вытирая испятнанные чернилами руки краешком рясы. Вместе они усадили Блеза поудобнее.

— Теперь всё замечательно, — откликнулся он. Потом, когда Гальфрид вновь сел за стол, Блез продолжил рассказ:

— В первый раз страх одолел Эллин на девятом месяце.

— «Отче, — вопрошала она меня изо дня в день, — родится ли человеческое дитя? Будет ли оно наделено сердцем? Наделено душой?»

И я, оберегая её от преждевременного огорчения, отвечал елико возможно увёртливо, не произнося прямой лжи.

— «Чем же иным может оказаться ребёнок, кроме как человеком? — говорил я. — Ведь ты — Божье создание; отчего не быть таким же и твоему чаду?»

Но истинный ответ оставался мне неведом. Прочитанное в книгах никак не утешало. Дитя могло оказаться демоном, варварийской обезьяной либо же чем-то промежуточным.

Затем, непогожей ночью, в канун Дня всех святых, у Эллин начались схватки. Воды отошли ей прямо на ноги и в животе затолкалось выходящее дитя. На порог ко мне заявился фермер и сказал только: «Ей подошёл срок».

Я собрал орарь, елей, Евангелие, свечи, распятие и запасные чётки. Клянусь, что подготовился ко всему, что бы ни произошло.

Когда я появился на ферме, роды шли полным ходом. Жена фермера вела себя решительно, но и нежно, ведь она присутствовала при рождении каждого тамошнего телёнка и котёнка. Она позволяла Эллин кричать, но не вопить, плакать, но не рыдать. Она заставляла её громко пыхтеть, подобно животному, чтобы избежать родовых мук. Как видно, такой подход действовал и я понял, что тут имеется своя гармония, величайшая божественная мистерия: боль и её отсутствие, раз за разом, снова и снова.

Немного погодя жена фермера сказала мне: — «Отец Блез, как бы там ни было, это дитя выходит». Она показала — и я увидел.

Промеж ног у Эллин, будто вылезая из залитой кровью пещеры, выползало дитя — получеловек, полубесёнок. Лицо его лучилось красотою, словно у вырезанного из слоновой кости ангелочка, глаза же цветом напоминали лазурное облачение Богоматери. Безупречно сложенное тело. На одном плече повисла необычная верёвочка, прилипшая кончиком к ямочке на шее. Сперва я принял эту верёвочку за пуповину, но когда жена фермера потянулась было к ней, верёвочка отцепилась с младенческой шейки и стегнула её по руке. И тут я понял, что это хвост.

Женщина завопила. Сам фермер тоже. Левой рукою я крепко ухватил младенца, а правой, макнув палец в освящённый елей, нанёс знак креста ему на лоб, живот, гениталии и ступни ног. Затем перевернул ребёнка и, прижимая его левым предплечьем, правой рукой помазал хвост, где тот выходил из копчика.

Бесёнок завизжал, как от жутких мучений, а хвост полыхнул пламенем и тут же рассыпался во прах. Остался лишь шрамик над гузном, над самим расщёлком.

Я убрал предплечье, дитя перекатилось на спину и потянуло ручки вверх. И тут стало заметно, что вместо пальцев у него когти, которыми он тут же пробороздил мне обе ладони до самых запястий. Я воззвал к Господу, едва не выронив освящённый елей, но чудом его удержал. И даже обильно истекая кровью из ран, как-то сумел левой рукою придержать обе когтистых лапки, а правой помазать бесёнку ладони. Дитя вновь завизжало и я узрел, как бесовское обличье сгинуло без следа, когти отпали, явив две идеальных руки и ребёнок тут же обрёл вполне человеческий облик.

Блез излагал всё это столь возбуждённо, что чуть не сдвинул ложе. Гальфрид оставил записи и пришёл аббату на помощь, успокаивая больного. Поглаживая его по голове, аббат шепнул: — И где же тут грех, Блез?

Глаза монаха замигали и Блез с усилием взял себя в руки.

— Грех? — его голос надломился. По щекам побежали слёзы. — Грех не в крещении младенца. Такое дело угодно Богу. Но вот после — грех то был или нет? Не знаю, но дитя заговорило со мной. Заговорило.

— Новорождённые не умеют говорить, — заметил Гальфрид.

— Иисусе! По-твоему, мне это неизвестно? Но он так и сделал. Он произнёс: — «Свят, свят, свят», — и вместе со словами из его уст вылетали языки пламени. — «Запиши-ка это, дядюшка, — велел он, — запиши, что моя мать, твоя сводная сестра, была безгрешна. Что её сын спасёт малую часть мира сего. Что я стану пророком и магом, стану создавать законы и преступать их, стану королём в незримых мирах и советником в зримых. Я живу и буду жить, и в былом и в грядущем. Многие из тех, кто прочтёт эту книгу или услышит, как её читают, повернутся к лучшему и поостерегутся грешить». Тут пламёна угасли, младенец засунул в рот палец и принялся сосать его, как все новорождённые, больше не сказав ни слова. Но грешно то, что я ничего не записал, даже никому не упоминал об этом, лишь тебе в свой последний час, ибо полагал, что меня искушал дьявол.

Минуту аббат Уолтер молчал. Гораздо легче, — думал он, — поверить в дьявола, нежели в Бога. Затем протянул руку и разгладил одеяло на груди брата Блеза.

— А фермер или его жена слыхали, как ребёнок заговорил?

— Нет, — хрипло прошептал Блез, — ибо они оба в страхе бросились прочь из комнаты, когда хвост стегнул женщину по руке.

— А Эллин?

— Она была едва жива от потери крови и ничего не слышала. — Блез смежил веки.

Аббат Уолтер прокашлялся.

— Блез, ты делал лишь то, что считал верным. Я ещё поразмыслю об этом. Но что до тебя — можешь оставить жизнь земную, зная, что получил отпущение, что не совершал грехов, препятствующих тебе попасть на Божьи Небеса. — аббат совершил помазание бумажно-тонких век. — Per sitam sanctam Unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quid quid per visum deliquisti. Amen.

— Amen, — эхом отозвался Гальфрид.

Аббат добавил знаки креста над носом и ртом, и вместе с ним Блез тоже бормотал на латыни. Потом, когда аббат опять макнул пальцы в сосудец с елеем, Гальфрид взялся за руки Блеза, с превеликой нежностью складывая их поверх одеяла, одну на другую и вдруг ахнул.

— Взгляните, отче.

Аббат Уолтер посмотрел, куда указывал гальфридов палец. На тыльных сторонах ладоней Блеза обнаружились длинные выпуклые шрамы, сбегающие от средних пальцев до запястий. Аббат торопливо перекрестился, капая елеем на своё облачение.

— Иисусе! — задохнулся он. До этой минуты он не вполне верил истории Блеза. За прошедшие годы ему открылось, что иногда старики и умирающие потешаются над правдой.

Гальфрид попятился к безопасности своего столика, на всякий случай перекрестившись два раза.