Джейн Йолен Исповедь брата Блеза

«Клянусь верой, — отвечала она, — мне неведомо сие. Я — единственная дочь короля Деметии. И в юности меня постригли в монахини церкви Петра в Кармартене. И когда я спала среди сестёр, то увидала во сне юношу, который заключил меня в объятия; но, пробудившись, обнаружила, что там находились лишь я да сёстры. После той ночи я понесла и, по Божьему соизволению, родила мальчика, который стоит перед вами. И, во имя веры в Господа, никогда более не происходило подобного между мной и мужчиной».

— «Historia Regum Britanniae»

Монастырь Осни, 13 января 1125 г.

Сперва до аббата донеслось шлёпанье сандалий по каменному полу.

— От брата Блеза. — эта запыхавшаяся весть опередила несущего её монаха. В конце концов, явился и он сам, с раскрасневшимися от бега и от январского мороза безбородыми щеками.

— Брат Гальфрид сказал, что брату Блезу пришёл срок. — Послушник втянул царивший в приёмной аббата запах дерева и затем, ибо послание это было весьма важно, прибавил немыслимую вещь: — Скорее!

К вящей чести аббата, тот не выбранил послушника за столь дерзкий приказ, как поступил бы человек более суровый. Он просто кивнул и отвернулся, чтобы прихватить всё требуемое: сосудец с маслом, орарь и молитвенник. На всякий случай аббат весь день носил их с собой. Но всё же отметил проступок юнца в своём необъятном умственном перечне. Как говаривали в Осни, у аббата Уолтера ничто не забывается. И он никогда не улыбается.

Вдвоём они торопливо пересекли заснеженный двор. На выбеленных грядках летом цвели травы и ягодные кусты, сообщая малую толику красоты уродливому каменному строению, что припало к земле там, куда вела дорожка.

Аббат закусил нижнюю губу. Уже столько братьев, живших с ним бок о бок последние пятьдесят лет, переселилось сюда, в эту безотрадную инфирмерию. Брат Стефан, бывший приор, зимой слёг с жутким изнуряющим кашлем. Брат Хомили, кротчайший наставник отроков и послушников, какого только можно представить, ослепший и теряющий слух днями напролёт просиживает на стуле с подушкой. А брат Пётр-Павел, славный простак, чья прирождённая праведность зачастую служила аббату примером, уже никого не узнавал, а, бывало, бегал по снегу, не прикрывшись от зимнего ветра даже тонкой летней рясой. Ещё трое скончались в минувшем году и каждый умирал долго и ужасно. Аббат невероятно тосковал по всем ним. И худшее, как он догадывался, ещё только предстояло.

Юные монахи казались ему едва ли не иноземцами, притом неотёсанными, хотя их и нельзя было упрекнуть в недостаточном рвении. А облатов-детей — пятерых разного возраста, от восьми до четырнадцати лет, отданных в аббатство родителями — он любил, словно настоящий отец. На ласку аббат не скупился. Так отчего же теперь он стал столь раздражителен, столь скуп на милосердие к этим юнцам? Может, Бог и предначертал тому отроку участь предводителя, но, как прекрасно знал аббат Уолтер, его самого никто не водил. К кому он искренне тянулся, так это к людям своих лет, с которыми столько всего разделил, у которых столько всего узнал. И вот, эти люди начали хворать и чахнуть, будто Господь вознамерился покарать аббата, наказывая их. Но возможно ли поверить, что Бог способен на такие деяния?

До вчерашнего дня кроме самого аббата из пожилых монахов относительно здоровым оставался только брат Блез. Он не обращал внимания на ноющие кости — предвестие зимних бурь. И вот, внезапно, перед самым повечерием, Блеза свалил недуг. Что бы там не гласила народная мудрость, но тяжёлый труд и молитвы куда чаще изнуряли добрых людей, чем исцеляли.

Аббату вдруг вспомнилась виденная во французском монастыре картина, при первом и единственном посещении континента. За много лет он ни разу не вспоминал о ней. Там изображалась закутанная в саван мёртвая женщина с затейливой причёской. Огромные белые черви угрызали её потроха. В то время подпись к картине поразила аббата: «Une fois sur toute femme belle…

Не тлен устрашил аббата, но черви, что угрызали тайное место, сладость которого он тогда только-только изведал. С тех пор он не касался женщин. И невыносима было мысль о том, что Блеза, знатока святых писаний, вскоре угрызут такие же черви. Бог довольно беспечно обходится со своими редкими драгоценностями.

Вздрогнув, аббат Уолтер выбросил из головы эту ересь. В последнее время дьявол всё больше и больше донимает его. Первейшее орудие Сатаны — неверие. А ещё уныние. Уныние. Он вздохнул.

— Отвори дверь, сын мой, — произнёс аббат Уолтер, придав голосу самое кроткое звучание, — у меня заняты руки.

Подобно дортуару, инфирмерия состояла из череды келий, выходящих в длинный и тёмный коридор. Поскольку на дворе стоял январь, во всех строениях царили стылость и сырость, светильники же в них зажигали лишь с позднего вечера, да и то были лишь маленькие мерцающие лампадки. Казалось, что, когда монахи шли по коридору, пляшущие на стене тени насмехаются над ними. Пляска смерти, — подумал аббат — должна выглядеть торжественно и величаво, а не как шутовские непристойные прыжки на камне.

Они свернули в мизерикордию. Там в очаге ревел огонь и у каждого ложа на столике горела лампа. Жёсткое ложе, подле него табурет, на стене аскетичный крест — и каждый предмет отбрасывает тень. Казалось, что тени лишён только лежащий человек. Он был самым недвижным предметом в комнате.

Аббат Уолтер подошёл к ложу и грузно опустился на табурет. Взглянув на умирающего, он, с облегчением, переходящим в ужас, заметил, что блезовы глаза под веками беспокойно двигаются.

— Он ещё жив, — прошептал аббат.

— Да, но увы, боюсь, ненадолго. Потому-то я и послал за вами. — брат Гальфрид, инфирмер, внезапно вышел на середину комнаты, ступая тихо и вкрадчиво, будто танцор. — Видимо, его будоражит само моё присутствие, словно он — гонец, ещё не доставивший послание. Он успокаивается только лишь, если я отхожу в дальний угол.

Стоило Гальфриду заговорить, как недвижное тело шевельнулось и ладонь со скорченными пальцами дёрнулась к рукаву аббата.

— Уолтер, — прозвучал прерывистый голос брата Блеза.

— Я принесу воды, — предложил послушник, изнывающий от желания хоть что-то сделать.

— Нет, сын мой. Он просто назвал меня по имени, — откликнулся аббат. — Но я хочу, чтобы ты вышел в коридор и подождал нас там. Или проведай других недужных. Твоё общество утешит их, а последняя исповедь и причастие человека совершаются лишь между ним и его духовником.

Аббату было известно, что именно этот отрок подвержен тоске по дому и ночным кошмарам, поскольку не однажды будил заполночь весь монастырь своими криками. Лучше ему не присутствовать при смерти Блеза.

Послушник тут же покинул келью, мягко прикрыв дверь. Гальфрид тоже собрался уходить.

— Гальфрид пусть останется, — вскрикнул Блез.

Аббат Уолтер возложил ладонь ему на лоб.

— Тише, дорогой друг, побереги силы.

Но Блез сбросил руку.

— Младенец сам поведал мне, что это должно записать.

— Младенец? — переспросил аббат. — Младенец Иисус?

— Он сказал: „Многие из тех, кто прочтёт эту книгу или услышит, как её читают, повернутся к лучшему и поостерегутся грешить“.

Блез умолк, а после, будто речь прибавила ему сил, которых иначе не нашлось бы, продолжал: — Не знаю точно, Сатана говорил это или Бог. Но ты, Уолтер, сможешь понять. У тебя нюх на дьявола.

Аббат аж прицокнул, но, как видно, Блез этого не заметил.

— Позволь Гальфриду остаться. Он лучший из наших писцов, а тут придётся записывать. У него верная рука и самое чуткое ухо, хоть ты и отправил его трудиться здесь, среди скорбных разумом и внутренностями.

Аббат поджал губы так, что рот превратился в линию. То, что Блез распекал его с глазу на глаз, было привычно. Он доверял блезовым суждениям, ведь прежде, чем внезапно и загадочно посвятить свою жизнь монашеству, тот был августинцем великой учёности и прелатом знатного дома. Досадно было лишь, что Блез журил его на глазах у Гальфрида — книжника-зазнайки, не подходящего для смиренной монашеской жизни. Вдобавок, Гальфрид то и дело впадал во всевозможные ереси и аббат елико возможно старался удержать его, дабы не заразились и братья помладше. Определив Гальфрида в инфирмерию, аббат надеялся, что это поможет обуздать подобные отступнические устремления. Впрочем, невзирая на все эти соображения, аббат не стал пререкаться. Не спорить же с умирающим. Вместо этого он отвернулся и дал Гальфриду тихие наставления.

— Возьми в скриптории пергамента и перьев, сколько сочтёшь нужным. А пока ты ходишь, мы подготовим брата Блейза к смерти.

Аббат сразу же раскаялся в столь цинических словах, хотя Блез лишь слабо хмыкнул.

Гальфрид смиренно склонил голову, что стало наилучшим ответом и удалился.

— Приступим, — произнёс аббат Уолтер, вновь оборачиваясь к лежащему на узком ложе. Но Блез замер недвижнее прежнего, а бледность его лица сменилась бело-зелёным цветом, словно у мертвеца.

— Ох, дорогой мой Блез, неужто ты покинул меня, не дождавшись благословения?

Аббат преклонил колена у ложа и взял холодную руку.

От прикосновения брат Блез вновь открыл глаза.

— Так легко ты от меня не отделаешься, Уолтер.

Его губы еле шевелились.

Аббат перекрестился и опять уселся на табурет. Но руку Блеза не отпустил. На миг она как будто потеплела. Или же, — вдруг подумалось аббату, — это из его собственной руки утекает жизнь?

— Приступим же отче, — подобающим образом обратился Блез к аббату. Потом умолк, на минуту будто утратив нить мысли. И снова повторил.

— Приступим. И, когда возвратится брат Гальфрид, я буду готов исповедаться.

Блез замолчал и улыбнулся, но лицо его за ночь настолько исхудало, что улыбка показалась оскалом.

— Гальфрид притащит охапку отточенных перьев и целый фолиант пергамента, чтобы хватило на целую эпическую поэму. У него дар, Уолтер

— Но не к монашеской жизни, — ответил аббат, целуя орарь и надевая его на шею. — И даже не к священству.

— Может, он ещё удивит тебя, — заметил Блез.

— Гальфрид ничем меня не удивит. Всё, что он делает, проистекает из остроумия, а не мудрости, из гибкости ума, а не веры.

— Тогда, быть может, ты удивишь его.

Блез молитвенно сложил руки и на миг уподобился каменному гизанту[3], вырезанному на крышке гробницы.

— Я готов, отче.

Начальные слова таинства принесли успокоение им обоим, напомнив обо всём, что они делили в жизни. От звука открытой Гальфридом двери аббат вздрогнул, но Блез, без дальнейших уверений, начал свою исповедь. Пока он говорил, голос его звучал всё громче.

— Если это грех, я искренне раскаиваюсь в нём. С того времени минуло уже более тридцати лет, но не проходит ни дня, чтобы я не вспомнил это и не задумался, верно ли тогда поступил.

Я состоял духовником короля Дейфеда и его семьи, получив этот приход, ибо являлся королевским отпрыском, пусть и рождённым не с той стороны одеяла — моя мать была из скромнейших прислужниц королевы.

При дворе короля я жил в довольстве, ибо он благоволил всем своим бастардам, а имя тем было легион. Законных же чад у него было лишь двое: хнычущий бледнолицый сын, который, даже воссев на троне, ведёт себя не лучше, чем в детстве, и дочь непревзойдённой прелести.

Блез закашлялся и аббат подсунул ему под спину руку, чтобы приподнять поудобнее. Недужный старец обратил взор на Гальфрида за столом в дальнем углу.

— Ты ведь записал всё это?

— Да, брат.

— Прочти мне. Последнее, что написал.

— …и дочь непревзойдённой прелести.

— Превосходно. Но не бери в голову — это было поразительно, поскольку её матушка была изрядной фурией. Что ж удивляться, если король, мой отец, предпочитал других женщин. Впрочем, Гальфрид, пиши, как пожелаешь. Слова недолго и переменить, лишь бы не переменился смысл.

— Можете на меня положиться, брат Блез.

— Он-то может, а я не стану, — вставил аббат. — Пододвинь-ка стол поближе. Будет и светлее, и слышно получше, и Блезу не придётся напрягать силы.

Гальфрид сдвинул дубовый стол на середину комнаты, где слова умирающего слышались яснее.

Когда он закончил, Блез заговорил вновь.

— Она была его наперсницей — малышка Эллин, со скромной улыбкой и кротким нравом. Кротким нравом? Да, такова была её личина, показываемая миру. Но Эллин отличалась ещё и дьявольским упрямством, если дело касалось дорогих её сердцу вещей.

Ещё до рождения она была обещана женской обители Святого Петра, обещана собственной матерью, которая, подарив королю наследника, тосковала по дочери. Все его побочные отпрыски были мальчиками, отчего у королевы лишь сильнее разгоралось желание родить дочь.

Когда Эллин появилась на свет, королева тотчас же раскаялась в своём обете, ибо дитя было чисто и прекрасно. Взамен ребёнка в церковь отослали кольца, серебряные подсвечники и семь чаш из кованого золота. Добрые сёстры вполне удовольствовались этим и не стали напоминать про обет.

Но когда Эллин выросла настолько, чтобы говорить сама за себя, то решила исполнить материнское обещание. Хоть отец и мать умоляли её, а, вдобавок и аббатисса уверяла, что отправляться в монастырь вовсе не обязательно, Эллин своему решению не изменила.

Я был в то время и её духовником, не только лишь короля. По его просьбе я прибавил к мольбам родителей и свои. Я любил Эллин, как не любил никого на свете, ибо она была прелестной малюткой с острым умом, который притупился бы в монастырском заточении. Предполагалось, что она скорее прислушается ко мне, которого прозвала «Плешиком», чем к любому другому. Но это дитя устыдило меня, ответив: «Отчего ты, посвятивший всю свою жизнь Богу, просишь меня не поступать так же?» Такая отповедь убедила меня, что она права, ибо я пошёл в священники ради выгодности, а не верности. Однако слова Эллин направили меня на путь, ведущий к ней.