От домика и исходили те непривычные запахи, на которые мальчик доселе не обращал внимания.

Когда он крался поближе к поляне, помедлив среди деревьев, мужчину впереди встретил внезапный гомон. Восторженный отрывистый лай, а вдобавок птичье квохтанье и кудахтанье. Собаки и куры. Эти знакомые слова вырвались у мальчика сами собой. «Собаки» и «куры». Он выговорил это вслух.

Из пристройки слева от домика донеслось радостное ржание.

— Лошадь! — воскликнул мальчик и его собственный голос вызвал воспоминание, насколько велики лошади — пахнущие домом здоровенные животные с широкими мягкими спинами.

Он подобрался поближе к домику, втягивая носом воздух, чуть ли не всасывая запахи, вздёрнув подбородок и трепеща.

Собаки вновь разразились лаем, мальчик невольно вздрогнул и развернулся, чтобы удрать.

— Не спеши, птенчик, — проговорил мужчина, который внезапно возник рядом и двумя громадными ручищами сграбастал мальчика за плечи, да так, что приподнял над землёй.

Мальчик отбрыкивался, вопил и пытался ногтями исполосовать мужчине лицо, но тот одним ловким движением выпустил пленника и тут же поймал за обе руки, умело заловив его, будто сокола. Затем мужчина повёл мальчика к подворью, по пути приговаривая спокойным и мягким тоном.

— Цыц, сынок, отъёмыш, зверёныш ты мой дикий. Цыц, говорю, вот пропасть, угорь ты маленький. Отмоем тебе лицо и волосы, и глянем, что там, под всеми этими космами. Ну, тихо, малыш, тихо.

Он так и бубнил вполголоса всю дорогу до дома.

— Мэг, тащи большое полотенце. Нелл, девочка, наполни-ка бадью горячей водой. Я тут поймал дикое создание, которое тащилось за мной через весь лес.

Мягкий голос не стал резким, а просто зазвучал громче и будто из ниоткуда выскочили две женщины с платками на головах, исполняя то, что велел мужчина.

— Ох, сэр, — удивилась девушка с водой, её глаза сделались круглыми, — это что за пугало, разтелешенное и бурое?

— Это мальчик, — пояснил мужчина. — Востроглазый, изморенный мальчик, ненамного старше, чем твой брат Роб. А почему раздетый — так не сумел смастерить одежду, когда его собственная обветшала, там-то, посреди Пятимильной Чащи, бедное перепуганное созданье.

Вынесшая полотенце Мэг покачала головой.

— По мне, мастер Робин, вовсе он не перепуганный. Просто неистовый. Словно одна из твоих птиц.

Мужчина улыбнулся и придержал мальчика, пока две женщины суетились и кудахтали вокруг внушительной лохани. Когда, в конце концов, они влили туда достаточно воды и сочли её достаточно тёплой, Мэг кивнула, и мастер Робин макнул туда пленника.

Воды мальчик не боялся, но эта совсем не оправдала его ожиданий. Она оказалась горячей. Горячей! Вода в реке всегда была холодна, даже в мелких запрудах — которые он сооружал, чтобы ловить рыбу, — под согретой солнцем поверхностью вода всегда оставалась настолько холодной, что у него ныли лодыжки, если чересчур там задерживаться. Захотелось завыть, но мальчик не стал радовать своих пленителей. Он собрался было выскочить из бадьи, но мужчина-Робин так и придерживал его здоровенной ручищей. Вскоре мальчик совсем размяк, от страха и теплоты. Пойдя по следу этого человека, он лишился послеобеденной дремоты, а вдобавок и скудной дневной трапезы. Робин всё ещё что-то говорил, мягко и спокойно.

Мальчик закрыл глаза и отдался на волю теплоты, сна и нового сновидения.

В этом новом сновидении оказалось тепло и безопасно, а живот набит до отказа. Мальчик покачивался в тёплом и влажном месте. Слышалось какое-то ритмичное рокотание, которое, как наконец стало ясно, было ритмом его собственного бьющегося сердца. Тепло и влага тоже пульсировали, будто бы в такт с этим биением. А потом вдалеке слабо блеснула световая точка, словно звериный глаз в ночи. Этот свет становился ближе и ближе. И вдруг распахнулся во всю ширь. Мальчику пришлось взглянуть на него — это оказалось солнце.

Проснувшись, он обнаружил, что находится уже не в сырости, а в какой-то тёплой комнате с закрытой дверью, полной дивных и приятных запахов. Мальчик выпутался из покрывала и огляделся вокруг. Сильнее всего пахло сухой травой и он понял, что лежит на ней. Но снизу поднимался и другой запах. Мальчик заглянул за край тюфяка и увидел на полу еду.

Он спустился с кровати и опасливо подобрался к пище, сперва убедившись, что поблизости нет ни мужчины-Робина, ни Мэг, ни Нелл. Но кроме него самого в запертой комнате больше никого не было.

Склонившись над караваем, мальчик вдохнул его тёплый аромат. Хлеб. Он произнёс это слово. «Хлеб». Вспомнилось, что когда-то он его просто обожал. Ещё и чем-то намазанный. У каравая лежала золотистая плитка, пахла она слабо, зато была яркой, будто птичьи перья весной. Масло вот это что. «Масло». Мальчик выговорил это слово и насладился его звучанием. «Мас-ло». Он почти уткнулся в само масло, высунул язык и облизал его сверху. Затем взял хлеб, оторвал кусок и провёл им по маслу, оставив на жёлтой плитке непривычно глубокую борозду. Втиснув этот кусок в рот, мальчик вслух сказал: «Хлеб с маслом». В набитом рту слова перековеркались, но озарение было столь ярким, что пришлось их выкрикнуть. Слова вылетели изо рта вместе с хлебными кусочками. Мальчик засмеялся, потянулся за кусочками и снова запихал их в рот.

Затем он со скрещёнными ногами уселся рядом с блюдом и принялся отрывать от каравая ещё ломти, так измазывая их в масле, что скоро руки, локти и даже живот мальчика выдавали, насколько он прожорлив. В конце концов он покончил и с маслом, и с караваем, слизав даже крошки с блюда и окружающего пола.

На блюде оставалась чашка с горячей водой цвета прелых листьев и мальчик отхлебнул её, удивившись, что она тоже тёплая. И сладкая. Тут он уразумел, что тут и не вода вовсе, но не припомнил, как это называется.

«Имена», — шепнул мальчик сам себе и снова перечислил все те вещи, что вспомнил, начиная с хлеба: «хлеб, масло, лошадь, собака, куры, камзол, шкура». К этому он прибавил, но уже не вслух: Мастер Робин, Мэг и Нелл. Он похлопал себя по замасленному животу и довольно закряхтел. Мальчик не помнил такого случая, чтобы ему когда-нибудь было настолько тепло и сытно. Вообще никогда.

Он не спеша осмотрел комнату. В ней было два окна и свет, льющийся сквозь них, напоминал ему о свете, пробивающемся через переплетение древесных ветвей в его лесу. Лучи падали на пол диковинными пылевыми узорами. Мальчик подполз к свету, и попытался поймать пылинки, но, хватая пыльное сияние, всякий раз упускал их, а когда разжимал ладонь, там оказывалось пусто.

Поднявшись, мальчик взглянул в окно, на поля и лес за ним. Потом он сунулся вперёд и стекло до боли удивило его. «Твёрдый воздух», — сказал он прежде, чем в уме всплыло слово «окно». Внезапное озарение, призрачное воспоминание, словно осколки цветного стекла сложились в узор. Иногда — вспоминал мальчик и улыбался — иногда в окнах бывало много маленьких кусочков, которые складывались в изображения. Людей и животных, травы и деревьев.

Он попытался сдвинуть стекло, но не сумел, так что оставил это окно и перешёл к другому. Мальчик рыскал туда-сюда, от окна к окну, надавливая на стёкла и оставляя там отметины пальцев. В гневе он кинулся к двери и налёг плечом. Она не открылась и засов тоже не удалось поднять.

И тогда мальчик понял, что заперт в комнате. Видимая через стекло поляна и высящиеся за ней привычные деревья оказались недосягаемы. Он запрокинул голову и завыл. Долгий звук, то вздымающийся, то падающий, приносил ему утешение.

После этого мальчик вернулся к кровати и улёгся рядом с ней, стянув на пол одеяло и скрутив его в гнёздышко. Там и уснул.

Когда он пробудился во второй раз, в комнате потемнело, а из окон лился уже не ясный, а угасающий свет. У двери ждали новый каравай и миска молока. Мальчик поднялся и опасливо подошёл к ним. Тут на него внезапно нахлынула ярость, он пнул миску и завопил.

Через несколько часов, когда дверь ещё оставалась запертой, а мальчик обмочил всё вокруг кровати, голод снова привёл его к хлебу. Мальчик злобно съел каравай и обнюхал место, где было разлито молоко, но оно уже впиталось в пол.

Сердитый и скучающий, он расхаживал туда-сюда, от окна к двери и обратно, затем прибавил шагу и, в конце концов, принялся носиться по комнате, пока не запыхался. Остановившись посредине и запрокинув голову, мальчик опять завыл, но теперь вой выдохся до череды коротких вздохов и стонов. Он укутался одеялом и заплакал, хотя уже почти год не пролил ни слезинки.

Когда звуки плача утихли и мальчик погрузился в сон, дверь медленно отворилась. Зашёл мастер Робин и поменял пустые миску и блюдо на другие, с тушёным мясом и овсянкой на молоке. Затем бережно взял мальчика на руки и переложил на кровать. Робин погладил найдёныша по нечёсаным волосам, откинув их с широкого лба.

— Так-так, мальчуган, — тихо и ласково бормотал он. — Наперво мы тебя приручим, потом дадим имя. А затем уж ты и своё собственное объявишь.

Этот голос, слова и сердечность проникли в сновидения мальчика, и, пребывая в грёзах, он улыбнулся и повёл пальцем по щеке. Затем палец угодил ему в рот.

Следующий рассвет во всём повторил первый, и следующий тоже, и следующий. На пятый день в комнате стоял смрад, а полы вызывали мысль о нечистоплотных лесных повадках. Но на сей раз, когда мальчик проснулся, около него оказался мастер Робин — лежал рядом и гладил его по голове.

— Ну-ну, малыш, давай-ка я помогу тебе, давай-ка поглядим.

Не в силах встретить взгляд мужчины, мальчик опустил глаза, его кожа трепетала от ласковых касаний и слов.

Встав с кровати, мужчина направился к двери, где дожидалось полное еды блюдо. Пища ещё не остыла и её аромат заглушал даже спёртый мускусный запах комнаты.

Невольно мальчик облизал верхнюю губу, а после, будто устыдившись, утёр рот тыльной стороной ладони. Когда мастер Робин уселся с блюдом на кровать, мальчик потянулся было схватить каравай. Мужчина шлёпнул его по руке.

Этот удар оказался не столько болезненным, сколько неожиданным. А потом мальчик вздрогнул, припомнив другую затрещину, когда схватил кусок мяса.

— Извини… — прошептал он, словно впервые ворочая языком.

Мужчина внезапно и порывисто обнял его.

— Нечего тут извинять, птенчик. Просто не торопись. Хлеб никуда не сбежит. Я научу, как вести себя по-домашнему, а не по-лесному.

Разумеется, слова подействовали куда слабее объятий. Мальчик снова уселся и ждал, что будет дальше.

Мастер Робин разломил каравай надвое. Потом поднял серебряную палочку с круглым концом и воткнул её в миску овсянки.

— Ложка, — пояснил он.

— Ложка, — шёпотом повторил мальчик. Он вытянул руку, и сомкнул пальцы на ручке ложки, доверившись своей памяти. Потом накинулся на кашу — жадно, но и с некоторой осторожностью, частенько замирая и краешком глаза следя за откликом мастера Робина.

— Славный мальчик. Славный. Так значит, ложка тебе не в диковинку. Знать бы, сколько ты пробыл в лесу? Думаю, довольно долго. Достаточно, чтобы одичать. Ну ладно, мы тебя приручим. Я ведь не зря прозываюсь сокольничим. С дикими тварями мне терпения не занимать. А пока ешь. Ешь и отдыхай. Вот приоденем тебя и нынче же пойдём в стойла — знакомиться с соколами.

Когда мужчина ушёл, захватив блюдо, мальчик уселся на кровать и стал ждать. Он даже не попытался выбраться за дверь. Ему дали обещание. Это мальчик понимал. Обещание отправиться на прогулку. И этого хватало.

Однако мальчик чересчур разволновался, чтобы опять заснуть, так что принялся бродить по комнате, уже не от ярости или тревоги, а просто подмечая всю обстановку и утварь. Теперь это его комната. Он сделал её своей, сперва пометив, а после ощутив себя в безопасности. Тут имелась кровать со скомканными покрывалами, устланный тростником пол и большой деревянный шкаф на замке, который мальчику не удалось открыть. Сбоку от кровати — маленький столик, где когда-то ставили свечу. Мальчик вспомнил, как она светила, когда он однажды проснулся посреди ночи. Сейчас свечи не было. Вместо неё на столике стояли большая миска и кувшин. Мальчик проверил их. Пусто.

Он подошёл к окну и глянул наружу. На обширной поляне паслась привязанная корова. Подле неё носились туда-сюда две здоровенные бурые собаки, забавляясь какой-то неистовой игрой, правила которой, видимо, знали только они сами. Мальчик поднял руку и прочертил посередине окна линию в несколько дюймов длиной. Полюбовался ей, а потом тщательно вывел поперечную линию. После минутного раздумья, пририсовал сверху кружок. Затем остановился и потряс головой. Эта фигура была неокончена. Требовалось что-то ещё. Мальчик отошёл от окна, пытаясь догадаться, но линии расплылись и пропали.

Когда он обернулся, в комнате уже были мастер Робин, а с ним и две женщины.

— Глянь-ка, — произнёс мужчина. — Вот, мы принесли тебе кое-какую одежду.

Женщина постарше поморщилась и обвела комнату взглядом. Та, что помладше, опасливо улыбнулась. Затем вся троица двинулась к замершему в ожидании мальчику.

Пока они его одели, прошло немало времени, ибо мальчик позабыл, что это такое и тревожился, когда к нему прикасалось столько рук. А разок даже огрызнулся, отгоняя женщин. Но мастер Робин не отступал и, в конце концов, мальчика облачили в короткие штаны, рубаху и камзол — как называла эти одеяния Мэг. А ещё на него надели что-то вроде верёвочной упряжи, охватывающей каждое плечо по отдельности, и перекрещивающейся на груди и спине, с поводком, который крепко удерживал мастер Робин. Это напомнило мальчику коровью привязь, но он даже не пытался сорвать сбрую. Она словно бы объединяла его с Робином и такое пришлось ему по душе.

Потом мастер Робин отослал из комнаты обеих женщин и они суетливо сбежали, будто удирающие в нору барсуки. Когда они прикрыли за собой дверь, мальчик рассмеялся; усмехнулся и мастер Робин.

— Значит, ты умеешь смеяться, умеешь плакать и говорить тоже умеешь. Выходит, ты не слабоумный, хоть Мэг и приняла тебя за дурачка, — негромко произнёс он. — Хочешь посмотреть птиц?