В дебри входит Мерлин, он рад, что под вязами скрылся,
Диким дивится зверям, на полянах щиплющим травы.
То за одним побежит, то другого резво обгонит,
В пищу коренья трав и в пищу идут ему травы,
В пищу идут с деревьев плоды, ежевика лесная.
Стал он лесным дикарём, как будто в лесах и родился.
Лето всё напролёт, ни одним человеком не найден,
Он скрывался в лесах, щетиной, как зверь, обрастая,
Но лишь зима подошла, унося и свежие травы,
И с деревьев плоды, так что пищи ему не осталось,
Жалобным голосом он причитанья начал такие.
— «Жизнь Мерлина»
В лесу он жил давно и речь его уже сбилась со слов на птичье чириканье и остерегающее ворчанье дикого вепря. Он досконально вызнал свой клочок леса, до каждого кустика, и помечал эти пределы короткими струйками на переплетенья корней тех деревьев, что высились над прочими. Любимцами у него были дубы, хоть и прозванные им по-своему.
Он запруживал маленький ручеёк и ловил там рыб — сверкающих серебром рыб с пятнистыми спинками, но редко вырастающих хотя бы в ладонь длиной. Если удавалось отыскать их укрытия, то вылавливал кроликов и бельчат, и даже барсуков в норах. И ухал по ночам, подманивая сов. Как-то раз яростным рыком он отпугнул лису от её добычи, но не смог доесть то, что оставалось. А бывало так, что и ему приходилось бросать трапезу и спасаться на дереве от своры одичавших собак. Они разоряли схрон, зато не могли сожрать его самого.
Выживал он большей частью на грибах, сладких кореньях, травах, диких ягодах и сырой рыбе, каким-то чудом всегда идущих ему впрок. Он был невероятно тощий, локти шишковатые, колени — словно наконечники стрел, весь покрыт царапинами и бурым загаром. Чёрные волосы копной спадали на лицо, зачастую завешивая глаза цвета зелёной листвы.
Он никогда не разводил огня, немного его опасаясь, поскольку думал, что огонь — это хилый родич молнии, валящей деревья и оставляющей тлеющие угли, на которых несколько раз удавалось зажарить рыбу. Огонь вызывал у него страх, но не почтение. Если он чему-то и поклонялся, то разве что деревьям, дарящим кров, пищу и высокое убежище от самых свирепых зверей.
Ему было восемь лет.
Всё его одиночество в лесу длилось лишь одну мягкую зиму, одну весьма дождливую весну, одно нежаркое лето и одну погожую осень, но для того, кому от роду восемь лет, это была изрядная часть жизни. И, разумеется, надолго запечатлевшаяся в памяти. Воспоминания о прежней жизни и о том, как он попал в этот лес, тревожили его и обычно всплывали в ночных сновидениях.
Вспоминался дымный очаг и рука, отвесившая затрещину, стоило лишь ухватить большую кость с мясом. Как он ни бился, но никак не удавалось вспомнить, кто же его ударил. Однако сон этот не вызывал огорчения. Вкус мяса запомнился сильнее оплеухи и это было славно.
Он вспоминал, как восседал верхом на громадном звере, с такой широкой спиной, что ноги наездника торчали по бокам. И до сих пор ощущал, как три-четыре руки поддерживают его, чтобы он не свалился со спины животного. На предпоследнем пальце каждой руки блестело золотое кольцо. И этот сон тоже был славным. Ему до сих пор помнился тот кислый животный запах, особенно, если на дереве, где он спал, сохранялись следы предыдущего обитателя.
Но другие сновидения были скверными.
Сон о двух драконах — красном и белом, которые дремали в полых камнях, но проснулись, стоило лишь взглянуть на них. Этот сон кончался жутким пожарищем и криками заживо сжигаемого человека. И запах — почти как у обуглившегося зайчишки, который как-то нашёлся под корнями расколотого молнией дерева.
Сон, будто он лежит внутри круга из огромных камней, которые всё быстрее и быстрее выплясывают вокруг, пока не размываются в сплошную серую стену, не выпускающую его оттуда. По пробуждении он обходил стороной скальные обнажения, предпочитая ночевать на деревьях, а не в пещерах. Дупло дуба сулило меньше опасности, чем громадные мрачные пасти каверн, ведущие в недра холма.
А ещё являлся сон о мужчине и мече. Бывало, что мужчина направлял меч на него, бывало, просто держал в руке. Но клинок походил на серебристую реку, по которой проплывало множество дивных и устрашающих созданий: драконы, конные рыцари, барки с покоящимися дамами и самое жуткое видение: прекрасная женщина с обнажёнными руками и длинными чёрными волосами, которая манила его, напевая чёрным безъязыким ртом.
Он не мог избавиться от подобных сновидений, зато научился просыпаться сам, прежде, чем увязнет в них и сгинет на веки вечные. Складывал во сне ладони, скрещивал указательные пальцы и громко называл своё имя. После этого глаза у него открывались — наяву, а не во сне — и он постепенно выплывал из сновидения, разглядывая контуры листьев, которые складывались в древние письмена под светом бледной луны или мерцающих звёзд. Вот только по пробуждении это имя уже не помнилось.
Поэтому он называл себя Звёздным мальчиком, Лунным мальчиком или мальчиком Листопада, смотря что притягивало его воображение или взор. Он не мыслил о себе, как таковом: я сам, мне надо или я хочу. Но всегда только: Звёздный мальчик голоден, Лунный мальчик хочет спать, или мальчик Листопада пьёт. Он жил в вечном сейчас. Его покидало всё больше и больше слов и вместе с ними исчезала и нужда в былом или грядущем, так что память оставалась лишь в сновидениях.
Заканчивалась осень и белки собирали припасы на зиму, то зарывая их, то раскапывая опять, будто ополоумевшие. В насупившихся серых небесах сварливо гогоча пролетал запоздалый двойной гусиный клин. Мальчик долго следил за ним, тоскуя о том, чего никак не мог припомнить. Сощурившись, он провожал взглядом гусей, пока последняя птица не скрылась за горой. Мальчик вздохнул. Затем присел на корточки и напрудил лужицу прямо на тропке, чего раньше себе не позволял — как правило, его требовательная натура вынуждала совершать подобное в кустах. Но от вида летящих гусей в мальчике проснулось такое томление, что он всё позабыл и на миг вновь превратился в младенца. Затем, внезапно уразумев, что наделал, он принялся ногтями и палкой сгребать землю с краёв тропки, пока не сумел засыпать мокрое место
Довольный, что скрыл следы, мальчик вдруг приметил, что измарал руки грязью. Он вновь окинул взглядом небеса, развернулся на месте и оленьей тропой помчался к реке. Бросился в воду и неуклюже забарахтался у берега, пока опять не ощутил себя чистым. После этого он минуту постоял на месте, пока от холодной воды по коже бежала приятная дрожь. Выбравшись на берег, мальчик встряхнулся, словно собака и убрал волосы с глаз.
Гуси улетели, но воспоминание о пронзительно кричащей веренице оставалось. Мальчик сошёл с тропки, разворошил беличью кладовую — одну из множества тех, которые помнил, — и неспешно съел все орехи, смакуя чуть горчащий привкус. Уходя, он зажужжал короткую невнятную песенку, в которой не было ни единого слова. Мальчик зевнул и рука потянулась ко рту, будто обладала собственной памятью. Он вскарабкался на дерево, угнездился в развилке и задремал.
Мальчик пробудился от необычного шума, но не шевельнулся, только открыл глаза. В его сон примешался чей-то клич, однако не визгливый, как лисье тявканье и не протяжный, как вой охотящихся волков, поэтому сновидение переменилось так разительно, что он проснулся. И этот клич приближался.
Мальчик с опаской выбрался из развилки дерева и пополз по нависшей над поляной толстой ветви. Над головой что-то захлопало и он глянул вверх. Там оказалась ловчая птица; сливочно-белая грудка, на хвосте чередуются белые и бурые полоски. Мелькнули безжалостный клюв и когти. птица поймала восходящий поток и взлетела почти до самой макушки высокого бука.
Не успел сокол как следует там усесться, как вновь раздался клич и словно заполнил всю поляну.
Мальчик посмотрел вниз. У кромки леса стоял мужчина, весьма похожий на того, который являлся с мечом в сновидениях. Крупный, широкоплечий и на лице растут волосы. Его голову словно бы окружал тонкий ореол. Когда мужчина прошёл под веткой, где залёг мальчик, тот увидел, что на макушке незнакомца розовеет круглая проплешина, похожая на луну, пятнистую розовую луну. Мальчик зажал рот руками, удерживая смех.
Мужчина не заметил мальчика. Он не отводил взора от бука и птицы на верхушке. Степенно приблизившись к дереву, мужчина воздел над головой верёвку с грузиками. Но птица, пусть и неотрывно следящая за ним, даже не шелохнулась.
Мальчик дивился им обоим.
Мужчина и птица так и глазели друг на друга весь остаток недлинного дня. Иногда птица била крыльями, будто пробуя их. Иногда вертела головой, то туда, то сюда. Но не пыталась улететь с бука. Казалось, мужчина тоже доволен, что птица сидит на месте. Сам он так и оставался неподвижен, лишь время от времени крутил верёвку над головой, хотя то и дело испускал цокающий звук. Мужчина беспрерывно говорил с птицей, по-разному её величая, вроде «Голубушки», «Лапочки», «Дорогой Нелл» и «Чертовки», и всё это одинаково ласковым голосом.
Мальчик гадал про себя, полезет ли мужчина за птицей на дерево, но надеялся, что до такого не дойдёт. Сокол мог улететь, а дерево, довольно тонкое у верхушки, могло сломаться. Мальчику очень понравилась птица: её суровая, яростная независимость, как она то смотрела на мужчину, то отворачивалась. И успокаивающее звучание мужского голоса. Мальчик надеялся, что оба пришельца останутся на поляне. Хотя бы ненадолго.
По наступлении ночи каждый уснул там, где был: мужчина прямо на поляне, свернувшись калачиком, а птица — высоко на дереве. Мальчик осторожно пробрался назад по ветке, так, что не слетел ни один из немногих оставшихся листьев и опять угнездился в уютной развилке. Согревая руки, он зажал их меж бёдер и это было приятно. Во сне мальчик улыбался, хотя сновидений не было.
Наутро мальчик проснулся раньше всех, опередив даже птицу, просто потому, что заставил себя. Он следил, как сперва встряхнулся пробудившийся сокол, а потом потянулся и встал мужчина на поляне. Тот было собрался опять поднять приманку, как сокол взмахнул крыльями и снялся с дерева за маленьким бурым жаворонком, подлетая за ним, пока оба не скрылись из виду.
Мальчик прищурился, чтобы различить, как то одна, то другая птица выгадывает в воздушных потоках. — Как будто, — подумал он, — иногда жаворонок гонится за хищником. Птицы полетели прочь, виляя туда и сюда, затем внезапно повернули и устремились назад, к поляне. Наблюдающий за ними мальчик вжимал в грудь кулаки, вначале понукая маленькую птичку, а затем — большую.
Вдруг жаворонок спикировал вниз и сокол на миг замешкался. Но лишь на миг. Потом, одним-единственным длинным броском вниз головой, он пал на жаворонка, ударив его так тяжко, что маленькая пташка даже завертелась в воздухе, пока не рухнула наземь в полусотне футов от мужчины. Не отклоняясь от умирающей птицы, сокол следовал за ней до самой земли. Там он впился когтями в добычу и принялся свирепо озираться вокруг.
Мужчина споро, но без суетливости, прошагал к птице. Он отвесил ей почти неуловимый поклон, опустился на колени и одной рукой придержал сокола за спинку и крылья, а другой настолько стремительно нахлобучил ему на голову клобучок[2], что мальчик заметил это, когда дело было уже сделано. После этого мужчина поднялся, усадил птицу на кожаный наруч, свободной рукой ухватил убитого жаворонка и приманку, и преспокойно направился в ту сторону леса, откуда явился.
Лишь дождавшись, когда мужчина скроется в подлеске, мальчик посмел спуститься с дерева. Этот человек, сокол, убитая птица — всё это оказалось таким волнующим, что невозможно было удержаться. Он должен был увидеть больше. Поэтому мальчик бросился к самой кромке поляны и, не мешкая ни мига, как прежде сокол, ринулся следом.
Стоял погожий, хотя немного ветреный денёк, по небу плыли облачка и обычной настороженности у мальчика поубавилось. Но путь мужчины через подлесок прекрасно выдавали обломанные ветки и глубокие вмятины от каблуков сапог. Следовать за ним не составило труда.
Сперва опасливо, а потом с каким-то жадным предвкушением мальчик уходил всё дальше. В своём порыве он позабыл примечать особенности этих мест, но об этом тревожиться не стоило, ведь обратный путь отыскался бы по этой же небрежной широкой просеке. Колючие ягодные кусты царапали мальчику ноги, расчертив их тонкими алыми полосками от бёдер до лодыжек. Один раз он прошёл прямиком через заросли крапивы. Но заглушить его восторг не могло ничто, даже хилые уколы страха. Напротив, они даже ободряли мальчика.
Часы мелькали, словно мгновения, а мальчик так же рьяно шёл по следу. Лишь дважды ему и правда удавалось увидеть того мужчину. В первый раз показалась только спина, широкая и обтянутая чем-то, вроде кожаной шкуры. Шкура. Это слово внезапно всплыло в памяти. Потом появилась мысль: «камзол». И два этих слова, таких различных, но и схожих, взбудоражили мальчика. На минуту он замер и проговорил их вслух.
«Шкура». Резкое и короткое слово, будто взлай.
«Камзол». Это слово больше пришлось по душе мальчику и он повторил ещё несколько раз. «Камзол, камзол, камзол». Затем улыбнулся и поднял взгляд. Мужчина пропал из виду.
Мальчик обнаружил свежий след и направился по нему, сперва бегом, навёрстывая задержку, а после — ровным шагом.
Во второй раз мужчина обернулся и взглянул прямо на мальчика. Тот сразу же застыл и постарался слиться с кустами, как это умели маленькие оленята, барсуки и даже ярко-рыжие лисы. Видимо, у него получилось. Мужчина посмотрел на него, но, кажется, не заметил, погладил сокола, прошептал птице нечто, чего мальчик не сумел расслышать, затем опять отвернулся и зашагал дальше.
Он продолжил идти за мужчиной, но теперь осторожнее, то и дело задерживаясь, чтобы укрыться за деревом, спрятаться в подлеске или раствориться в густом кустарнике.
Мальчик целиком сосредоточился на стезе, что из протоптанной через кусты просеки обернулась заросшей тропой, исхоженной множеством ног. Он различал еле заметные следы сапог мужчины, острые отпечатки оленьих копыт, слабые борозды от барсучьих когтей и даже царапины, оставленные тетеревом. Дорога и неспешное следопытство поглощали всё внимание мальчика и он не высматривал, что там поджидает впереди. Поэтому и удивился, когда тропа свернула и вывела его на другую поляну, посреди которой стоял деревенский домик.