Его вопрос повис в воздухе.

— Что ж. И то ладно. — мастер Робин неспешно поднялся и почти мимоходом потрепал мальчика по голове. — Завтра уж как-нибудь и с зарослями твоими управимся.

Робин толкнул дверь и, пока она открывалась, тихо простучали отдаляющиеся шаги. Затем мужчина и мальчик покинули безопасность комнаты, но поводок провисал ненатянутым.

Птицы размещались в длинном низком строении, внутри которого под маленькими окошками были приделаны рога — как насесты.

— Стойла, — войдя туда, объяснил мастер Робин. И, пока они с мальчиком шагали по длинному помещению, принялся называть множество вещей. «Дверь, насест, птица, фонарь, стропила». Перенимая тон мастера Робина, мальчик повторял каждое слово, даже с жадностью. По сути, на лице его было такое же выражение, как при учуянном в первый раз запахе каравая: глаза сощурены, подбородок задран в каком-то неистовом восхищении.

Они не спеша вышагивали по засыпанному опилками полу и мальчик воспринимал всё так, будто сразу и попал сюда впервые, и уже сотню раз бывал в подобных местах.

Под конец они дошли до трёх птиц в клобучках, которые сидели на отдельных жёрдочках, разделённых тяжёлыми дерюжными завесами, медленно колыхающимися от сквозняка, словно замковые штандарты. Мастер Робин минуту постоял, заложив руки за спину и кивая птицам. Мальчик встал в такую же позу.

Потом, будто уже не в силах справляться с волнением, мальчик повернулся к мужчине и прошептал: — Птица. Ястреб. Твоё?

Голос у него оказался хриплым и более низким, чем у большинства сверстников.

Мужчина остерегался даже пошевелиться, но медленно улыбнулся.

— О да, — ответил он. — Они мои. Они мои, раз уж подарили мне какую-то часть самих себя. Но не целиком. И не навсегда. Я и не желаю, чтобы они полностью мне доверились. И каждый день приходится вновь добиваться их доверия. С дикими созданиями не рассчитывай на вечность.

Мальчик неотрывно внимал.

— Три ночи я простоял, пока не вышло… тут вот, — продолжал Робин, кивнув на птицу, сидящую левее всех. — И всё это время он сидел у меня на руке.

— И на привязи? — уточнил мальчик.

— Да.

Мальчик кивнул, будто услыхал некую мудрость.

— Когда он забил крыльями, я посадил его обратно на руку. И так раз за разом. Но бережно. И уверенно. И я разливался перед ним соловьём. Проговорил с ним всю ночь.

— Голубушка, лапочка, — промолвил мальчик, довольно похоже изобразив слова мужчины.

— О да. Вычистил ему пером когти и дал мяса. И через три бессонные дня и ночи, он позволил себе вздремнуть на моём кулаке. Доверился мне и уснул.

— Уснул, — мальчик настолько тихо проговорил это, что мужчина еле-еле расслышал.

— А вот сапсаниха, — указал мастер Робин на птицу посередине, — старейшая из моих птиц. Она просто прелесть. Гнездарь.

— Гнездарь?

— Это значит — я забрал её прямо из гнезда. Чуть не лишился глаза при этом. В том гнезде была и другая, но… — Он умолк, заметив, что мальчик уже не слушает.

Тот немного просеменил вперёд, пока туго не натянулся поводок. Остановившись прямо под третьей птицей, мальчик рассматривал её.

— Ах он, это слёток[3], пойман диким, но ещё не взрослым.

Птица шевельнулась, будто понимая, что речь идёт о ней и колокольчик на опутенках[4] звякнул.

От этого звука мальчик отпрянул. Затем вновь подался вперёд, натянув поводок.

— Кречет-мерлин тебе больше по нраву, так? — негромко спросил мастер Робин.

Мальчик рывком развернулся и уставился на Робина вытаращенными глазами. Рот раскрыт, руки вытянуты, как будто он вдруг ослеп.

Робин обнял дитя.

— Что с тобой? Что, дикарёныш? Что я такого сказал? Что сделал?

Мальчик вырвался и опять уставился на птицу в клобучке, которая, непонятно почему, принялась переступать с одной ноги на другую, лихорадочно трезвоня колокольчиком.

— Имя, — выговорил мальчик, раскачиваясь туда-сюда вместе с птицей. — Имя.

Мужчина смотрел то на мальчика, то на птицу, сперва переводя лишь взгляд, а затем и поворачивая голову. Содрогнувшись от понимания, он повернулся, обмакнул руку в ближайший бочонок с водой и потянулся к мальчику. На лбу у него Робин начертил пальцем крест, прочертив одну линию сверху вниз, а другую поперёк, под спутанными колтунами волос.

— Ясно, — сказал он. — Понимаю. Ты столь же мал, яростен и свободолюбив, как и мой слёток. И отчего-то тебя зовут, как и его. Так что я окрещаю тебя Мерлином. Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Вымолвив это, Робин выхватил из-за пояса нож и срезал с мальчика сбрую.

На миг мальчик взглянул мужчине прямо в глаза. Потом улыбнулся и протянул руку, потому что теперь, когда он получил своё имя обратно, к нему вернулась память.

Перевод — Sebastian