– Вы уже обмолвились, что на роль Даниила Воробьева изначально рассматривался Ван Дамм. А как вообще был придуман образ этого антагониста – безумного короля, который в фильме устраивает целое слэпстик-представление на французском? И какие изменения этот персонаж претерпел, когда стало понятно, что его все-таки сыграет Даниил?

– Жан-Клод Ван Дамм был мемом, вышедшим из-под контроля. Когда пришла пора собраться с мыслями, мы, конечно же, быстро от этого отказались, потому что надо было уже приходить к нормальным переговорам. Нужно было понимать, с кем делать фильм. А когда Даня судьбоносно подвернулся, французский язык [у этого персонажа] остался. Я не знаю, как охарактеризовать юмор взаимодействия короля и его переводчика с французского, но я очень люблю такой юмор. И я очень хотел видеть в фильме Роберта Юсупова, который сыграл переводчика. Я понимал, что между этими персонажами будет класснейшая химия.

Но изначально король у нас был уставший. А Даня – актер, который идет от образа. Он вообще один из немногих российских актеров, который работает по немного другой системе. Очень закапывается в своего персонажа, заводит блокнотик, пишет библию героя, оставляет миллион заметок в сценарии. Поэтому у него была своя интерпретация персонажа с огромным количеством идей. Мы сели это обсуждать, и очень много ушло на откуп Дане – например, вся тема с французским, который звучит музыкально.

Даня, хоть и владеет этим языком, потратил колоссальное количество времени с людьми, которые занимаются французским. Они создавали конструкцию того, как язык будет работать в фильме. И получился такой декаданс французского, который звучит как язык-франкенштейн, отголосок того французского, который не дожил до постапокалиптических времен.

Даня добавил энергию удава, потому что изначально мы копали в одну сторону, но в итоге поняли, что затянутые паузы и максимальная театральность будут очень органичны. Я и не представлял, как далеко мы можем уйти в придуманную мной театральность в сценах с переводчиком, пока Даня мне это не продемонстрировал. Предыстория персонажа не изменилась, но от Дани пошла органика – то, как существует этот персонаж. А я настолько влюбился в его интерпретацию, что просто пошел за ней.

И эта наша коллаборация породила абсолютно безумного, потрясающего антагониста, который на самом деле для меня протагонист, потому что фильм делится на две части.

Половину фильма мы показываем постапокалиптичный роуд-муви, но это немножко обманка, потому что по-настоящему фильм стартует в середине, когда главная героиня Мария приходит в тронный зал бункера своего отца, безумного короля. Поэтому для меня король – единственный, у кого есть полноценная трансформация сюжетной арки в, скажем так, фарш (смеется).

Так что король – плод нашей с Даней любви. Даня – абсолютный соавтор этого персонажа, поэтому он настолько великолепен в этой роли. Мне нужно было просто не мешать исходившей от него энергии. Вообще, у Дани я научился новому уровню коллаборации, который и впредь буду применять. А еще хочется сделать спин-офф про короля. Я даже подумал, что если бы был сиквел, то к Марии он мог бы приходить в виде ПТСР-призрака, потому что отказываться от того, что Даня заложил в этого героя, грех. Его невероятную харизму можно использовать и дальше.

– Что еще понравилось в «Ронине» – это какая-то естественная деконструкция лолиточно-нимфеточного образа героини Дианы Енакаевой (Марии), которая совершенно не похожа на Матильду из «Леона». С этой героиней, как я понимаю, вам помогала ваша партнерша Эльза Серова. А на каком этапе сценария вы поняли, что за фем-репрезентацию в фильме будет отвечать она?

– Мне история мужчины и ребенка, вместе отправляющихся в путь, нравилась еще до экранизации The Last of Us, потому что это такое столкновение невинности и разочарования. Таков был изначальный концепт. Но когда мы начали разрабатывать идею, я все время советовался с Эльзой. Она была голосом разума, я к ней прислушивался. Не думаю, что смог бы правильно написать характер девочки-подростка.

По мере развития сюжета мы определились с тем, что полностью уходим от концепции «девочки в беде». Я сказал, что это точно не тот персонаж, который будет плакать в фильме. Она не выдаст своих эмоций, не проронит ни слезинки. Даже в самой сентиментальной сцене максимум что сделает – чуть-чуть подожмет губу. Мне этим Мария и понравилась. Она в любом случае дочь своего отца – безумного короля. По сути, она будущий безумный король. Серсея в зачатке, если проводить шуточные аналогии с «Игрой престолов». Она знает, куда движется, и ей настолько не нужна эта девичья, подростковая часть ее личности, что единственный намек на тепло в своей жизни она уничтожает в конце фильма. Хотя и дает ронину шанс уйти, руководствуясь принципом «ты мне – я тебе».

Вообще, я не люблю истории взросления и подростков в кино. Мне не нравятся их истерики и когда они на равных говорят со взрослыми. К сожалению, я не фанат таких фильмов, хоть и понимаю, почему они работают на зрителей. Поэтому я сразу сказал себе: пусть сама Мария не взрослая, но это взрослый персонаж. Ей не нужно проходить стадию взросления. Она была пройдена далеко за пределами фильма.

Мне хотелось, чтобы «Ронин» начинался как второй эпизод длинного сериала или просто сиквел. Чтобы не было нужды погружаться в бэкстори персонажей. Да, герои много говорят, потому что я люблю такое кино. Люблю, когда персонажи дают, но на самом деле не дают друг другу информацию. У Марии есть очень много скелетов в шкафу, которые в фильме вообще не раскрыты. Они многими зрителями не прочитаны, и мне это окей. Главное, чтобы мне и актрисе это давало понимание, кто эта героиня. Я не хотел видеть Матильду из «Леона» и Элли из The Last of Us. Мне было важно, чтобы она была персонажем этого постапокалиптичного мира.

И я сейчас говорю не про реализм, потому что у нас здоровый мужик в кожаном плаще с самурайским мечом убивает роботов. Мы не снимали «Дорогу» Кормака МакКарти, и я не хотел делать «Груз 200» в постапокалипсисе. Мне хотелось снять жанровый миф, поэтому героиня Енакаевой деконструирует миф о ребенке, который должен пройти путь взросления. Да, мы видим двухметрового Колокольникова и девочку-подростка, но между ними нет отцовско-дочерних отношений, потому что на более тонком уровне мы пытались показать, что Мария и ронин ментально одного возраста. Оба закупорились в определенном возрасте.

Ронин – в тот момент, когда у него умер отец, то есть когда ему было примерно столько же, сколько и Марии. Оба не сильно развились с точки зрения эмоционального интеллекта. Поэтому, когда они встретились, ронин и разговорился. Он такой: «Я тебе сейчас подам свою философию». А девочке она не нужна. И это просто еще один легкий взгляд на то, куда может двигаться этот жанр. Это даже не деконструкция, потому что мне не хотелось снимать метакомментарий. Это мой взгляд на то кино, которое я люблю. Мне хотелось снять что-то в духе «а что, если?..».

Вообще же это история про сепарацию, конечно. Очень смешную сепарацию. Марии, чтобы сепарироваться, пришлось убить родителей. А ронин сепарируется от призрака отца, став свидетелем чужого пути. Но это очень внутренние изменения героев, которые мы оставляем на финальных титрах, поэтому у нас никто не кричит и не рыдает в конце. Я понял, что для зрителей такие штуки важны, когда решил почитать критику на свой фильм. Однако я бы не стал делать что-то иначе.