– Кубрик, кажется, говорил, что пятьдесят процентов фильма – это звук. И вы уделяете ему немало внимания. Если не ошибаюсь, у вас актеры часто переозвучивают себя на постпродакшене. С чем это связано? Вы не верите в звук со съемочной площадки?
– У меня не получается писать звук, потому что мы обычно снимаем в полях. А там работают генераторы, шумят машины, ветер постоянный, крики, гомон. Из этого невозможно вытащить чистовую фонограмму. Поэтому я прошу артистов говорить тихо. На «Воздухе» нам пришлось целиком переозвучивать все от и до.
– Вашу работу с артистами не спутаешь ни с какой другой. Можете рассказать, как вы с ними работаете?
– У меня нет никакой противоестественной работы с актерами, прекратите. Мы просто с ними договариваемся, что мы делаем. Репетируем мизансцены, а когда выясняется, что они не получаются, – переделываем. Садимся вместе у монитора и смотрим, что получилось, а что нет. Избавляемся от наигрыша. Я верю, что хороший, талантливый артист знает, когда он фальшивит. Чувствует это. Но внутренне он не всегда готов себе в этом признаться. Поэтому когда он видит себя со стороны, то может себя поправить. И начинается просто нормальный диалог.
Поэтому мы с артистами все делаем вместе. Вместе ищем, придумываем, иногда переписываем диалоги. Например, Настя Талызина (исполнительница главной роли в фильме «Воздух». – Прим. авт.) говорит: «Я не могу произнести эту фразу». Тогда я предлагаю ее поменять, чтобы ей было удобно произнести.
Нет никакого метода. Есть понимание системы Станиславского, но, опять же, у нас по-разному в стране устроена система восприятия артистов. Мне в принципе кажется, что люди в жизни общаются довольно сдержанно, не орут, если, конечно, не форсируют конфликт. А многие русские критики со мной не согласны. У нас на это разные точки зрения. Мы же в нашем понимании пытаемся быть, насколько это возможно, естественными, эмоциональными и правдивыми. Ну а дальше в «Воздухе», например, есть сцена в Сталинграде, где Настя действительно несколько часов сидела в тяжелом намокшем костюме в ледяной жиже – и это все тоже помогает показать на экране какую-то правду.
Или когда мы снимаем девушек в кабинах самолетов. Они же действительно были подняты на 10 метров. Самолет вращался, его трясло, земля внизу, огонь рядом. Это же не нарисованный огонь, когда Лядова (Елена Лядова, исполнительница одной из главных ролей в фильме «Воздух». – Прим. авт.) горит. Этот огонь в 20 сантиметрах от нее. И горячее масло – это настоящее горячее масло. А когда за ней, условно, гонится самолет, она может обернуться и увидеть этот самолет, а не делать вид, что потом на этом месте что-то нарисуют. То есть все, что я делаю, – это просто помогаю артистам.
– У режиссеров разное отношение к сценарию. Скажите, для вас сценарий – это литература?
– Иногда это литература, иногда нет. По-разному. Хотя я всегда пишу литературно. Сценарий – это, как правило, огромная работа. Ты его все время переписываешь, делаешь что-то иначе. У меня было огромное количество итераций режиссерского сценария «Воздуха». Десятки, наверное. Думаю, я больше года провел у компьютера. Иногда то, что написано, хорошо ложится на речь актеров, а иногда текст невозможно произнести. Читается хорошо, а проговорить невозможно. Еще сценарий – это основа всего. Какие-то сцены вылетают из фильма на стадии монтажа. Какие-то получаются, какие-то нет. И поэтому в сценарии должно быть заложено многократное резервирование: технологическое, эмоциональное, драматургическое. Резервирование просто по хронометражу. Чтобы неполучившуюся сцену можно было заменить другой и эмоциональная, сюжетная канва от этого никак не пострадали.
– Я по работе смотрю много кино, бывает, от двух до трех-четырех фильмов в день, и иногда мне кажется, что в мире сценарный кризис…
– Может быть. Честно говоря, я не так много фильмов смотрю в последнее время. У меня наступила какая-то тотальная усталость от кино. Это неправильно, нехорошо, неверно. Но у меня в какой-то момент перебор возник. Смотришь какое-то количество картин, а через день просто не помнишь: что это было, почему, зачем? Я сейчас взял паузу. И мне еще сейчас стало сложнее смотреть европейское кино…
– А почему?
– На мой взгляд, в европейском кино начинает преобладать головная проблематика. Ее слишком много стало. Она у нас тоже есть и будет. Очевидно, что в России есть определенная самоцензура. На Западе, мне кажется, тоже есть, но другого толка. Я, когда был в Каннах, чувствовал какое-то социально-этническое напряжение, которое когда-нибудь выльется наружу. Но многие вокруг меня делали вид, что этого нет.
Мне кажется, в некоторых европейских фильмах часто говорят об удобных и выдуманных демонах, а не о настоящих. О безопасных демонах, потому что по ряду причин о настоящих никто не говорит. И это дает какую-то выдуманность.
Интервью: Евгений Ткачев, специально для «Афиши Daily» (2024)
daily.afisha.ru/cinema/26731–samolet-tryaslo-ogon-ryadom-aleksey-german-o-semkah-vozduha-i-zvezdnyh-voynah/
Текст: Никита Лаврецкий
О Каве Захеди я узнал преступно поздно. Ведь, как выяснилось, он является тем самым законодателем моды и крестным отцом, который придумал рефлексивное самодельное кино на заре цифровой эпохи. На его имя я впервые обратил внимание в годовом топе Джо Сванберга, который назвал «Шоу о шоу» лучшим произведением на тему «бизнеса, семьи, брака, искусства, страха, бюрократии и политкорректности», то есть исчерпывающей энциклопедией жизни интеллигента в большом городе. Я был моментально заинтригован и посмотрел все серии первого сезона шоу, каждая из которых рассказывала про съемки предыдущего эпизода, а потом добрался и до всех остальных фильмов Каве, изданных в роскошном DVD-боксете (автор торрент-раздачи утверждал, что сам режиссер попросил его распространить копию).
В фильмах Каве меня поразила прямота, с которой он рассказывал о своей жизни. Иногда он нанимал актеров, чтобы те сыграли его жену, друзей, коллег, врагов (после того как Каве в «Шоу» признался, что влюбился в фанатку, жена вошла в последнюю категорию), но чаще обращался прямо в камеру и делился мыслями и переживаниями будто бы в прямом эфире. После моих собственных попыток съемок постановочного кино с непрофессиональными актерами такой подход показался мне по-настоящему вдохновляющим и освобождающим. Если фильмы режиссера хороши ровно настолько, насколько интересен его взгляд на мир, зачем вообще в кино оставлять что-то еще, кроме непосредственно этого взгляда?
Все же кажется, что от эстетических вопросов так просто не сбежать, и тут фильмы Каве Захеди – скорее исключение из общих правил. Редко когда еще на одном дыхании получается смотреть что-то настолько далекое от визуальных красот. Катализатором выступает сам Захеди: выглядящий как профессор или гуру, но говорящий ласковым бархатным голосом; очевидно, очень въедливый и надоедливый в жизни, но такой ранимый, понятный и человечный на экране.
К моменту, когда я поговорил с Захеди, он уже два года как закончил краудфандинговую кампанию по сбору средств на завершение финального сезона «Шоу», который он выпустит еще двумя годами позже. Я был одним из тех, кто пожертвовал деньги на этот краудфандинг, причем сделал это чуть ли не впервые в жизни – такое большое уважение вызывал у меня этот человек, ради искусства пожертвовавший практически всем. Каве находился в процессе развода с женой, посреди личного финансового кризиса и в профессиональном тупике, связанном с юридической невозможностью финансирования и распространения своих автофикшен-проектов. Мне было очень интересно поговорить с ним о том, как можно буквально поставить жизнь на кино.
Фильмы и сериалы:
«Немного жестко» (A Little Stiff, 1991)
«Я больше не ненавижу Лас-Вегас» (I Don't Hate Las Vegas Anymore, 1994)
«В ванне мира» (In the Bathtub of the World, 2001)
«Я сексуально зависимый» (I Am a Sex Addict, 2005)
«Шейх и я» (The Sheik and I, 2012)
«Под кайфом с Каве» (Getting Stoned with Caveh, 2014 – по наст. время, Vimeo)
«Шоу о шоу» (The Show About the Show, 2017–2025, BRIC/Gumroad)
«Как свергнуть американское правительство (легально)» (How to Overthrow the US Government (Legally), 2020)
«Деревья говорили “любовь” наоборот» (The Trees Were Spelling Love Backwards, 2025)