Текст: Никита Лаврецкий

Про фильмы Тима Саттона я узнал, уже будучи довольно насмотренным синефилом. Его бескомпромиссно медленные драмы, казалось, скрывались под сотым слоем американского кино – уже и не вспомню, как наткнулся на «Павильон» в 2012 году (до российского показа «Темной ночи» компанией Cineticle Films оставалось пять лет). Будь этот режиссер из какой-нибудь малой европейской страны, наверняка числился бы среди самых известных представителей своего национального кинематографа.

Совсем не очевидно, насколько справедливо или нет его нынешнее положение, ведь в Америке, даже будучи серьезным художником, делающим высокое киноискусство, он продолжает находиться в парадигме коммерческой киноиндустрии. Его картины продаются как вестерны («Последний сын»), боевики («Все пути ведут в Доннибрук»), супергеройские деконструкции («Забавное лицо»), музыкальные антибайопики («Телец»); в них снимаются второстепенные голливудские звезды (Джейми Белл, Фрэнк Грилло, Сэм Уортингтон, Machine Gun Kelly, Меган Фокс).

Словом, Тим Саттон – вполне успешная ролевая модель художника, чьи фильмы находят путь к зрителю, несмотря на их нарочито антикоммерческую форму. В интервью с Тимом мне было интереснее всего узнать, каким он сам видит свое место как минимум в современном американском инди-кинематографе, как максимум – в истории мирового киноискусства. Звучит, может, и пафосно, но Тим, дебютировавший в кино в относительно зрелом возрасте, всегда производил впечатление художника, который этими вопросами всерьез задавался.

Фильмы:

«Павильон» (Pavilion, 2012)

«Мемфис» (Memphis, 2013)

«Темная ночь» (Dark Night, 2016)

«Все пути ведут в Доннибрук» (Donnybrook, 2018)

«Забавное лицо» (Funny Face, 2020)

«Последний сын» (The Last Son, 2021)

«Телец» (Taurus, 2022)

– Ты упомянул, что твой дедушка из Минска, как и я. Мне очень интересно узнать об этом чуть больше. Ты когда-нибудь бывал в Минске?

– Да, бывал. Я тогда жил в Праге, путешествовал по Восточной Европе и заехал в Минск тоже. Не сказать, что мне там очень понравилось, но это было сто лет назад. Не знаю, как там сейчас, но тогда все казалось довольно закрытым для иностранцев.

– Это когда, в 1990-е?

– Именно. И я поехал немного за пределы Минска, чтобы побывать в поселке, где вырос мой дед. Я не очень хорошо произношу это слово, но вроде бы он называется Пуховичи или как-то так.

– Пуховичи, да.

– Несколько остановок на электричке от Минска. Но мой дедушка уехал из Минска, когда ему было пять лет.

– Еще при Российской империи?

– В 1905 году. Типичная история эмиграции: ехали на повозке, в итоге оказались в Нью-Йорке. А потом он перебрался в Сиракузы, штат Нью-Йорк, – там я и вырос. Он был из тех американцев, которые пытались полностью ассимилироваться, стать настоящими американцами, даром что мы евреи. И когда я сказал ему, уже очень старому: «Я поеду в Минск» – он ответил: «Это еще зачем?»

– Он уехал из-за погромов?

– Да. Но, когда ты сказал, что ты из Беларуси, я подумал: «Хорошо, дам это интервью».

– Кажется, у меня есть какие-то родственники в Нью-Йорке, но я с ними никогда не встречался.

– Ого.

– Да, по-моему, мой брат туда ездил и встречался с ними.

– А ты сам бывал?

– Нет, не бывал по ту сторону пруда. (Тим смеется.) Это была бы мечта, потому что я обожаю все американское, особенно кино. Поэтому я большой поклонник твоих фильмов: они как энциклопедия Америки.

– Интересно.

– Извини, если это глупый вопрос, на который я мог бы сам нагуглить ответ. Ты дебютировал в кино в 2012 году, тебе было больше сорока. Это немного необычно – снимать первый фильм так поздно. Почему ты пришел к режиссуре именно в этом возрасте?

– Ну тут несколько причин. Во-первых, в университете я кино не изучал. А потом пошел в магистратуру и хотел стать этномузыкологом. И там я взял курс по этнографии кино. Впервые в жизни я взял в руки камеру Bolex – 16-миллиметровую, с ручным приводом. И сразу понял, что я режиссер. Мне тогда было чуть за двадцать, я переехал в Нью-Йорк и начал работать ассистентом на съемках, в основном рекламных. Потом начал снимать короткометражки и думал: «Так, сейчас выиграю „Сандэнс“ в 25 и стану настоящим режиссером». Но, если честно, мои фильмы были не особенно хороши. Они не цепляли так, как должна цеплять короткометражка. Они были очень расплывчатыми, с открытыми финалами – в принципе, как мои полнометражные фильмы, только короче.

Потом случилось 11 сентября. Я начал преподавать кино детям. И уже через много лет после этого у меня появилась идея снять кино про подростков. Мне хотелось подождать, пока я действительно буду понимать, что делаю. За это время я стал отцом, у меня родились двое сыновей.

И я понял, что быть родителем и быть режиссером – это одно и то же. Часто говорят: когда появляются дети, времени ни на что не остается. Но для меня это было наоборот: я понял, что работа с детьми заключается в том, чтобы помогать людям делать хорошую работу, принимать верные решения, быть лучшими версиями себя. И это ничем не отличается от работы с актерами, операторами, продюсерами.

Так что я решил снять «Павильон». Тогда мне было 38. Большинство моих коллег были на 10–15 лет моложе, но, когда я смотрел их фильмы, я не всегда им верил. Верил, что они стараются, экспериментируют. Но, когда я снял «Павильон», я был абсолютно уверен в себе: «Окей, нравится это кому-то или нет, но это работа зрелого режиссера».

– Ты мне всегда казался очень уверенным в себе режиссером, еще до этого ответа.

– В 25 я был плохим режиссером, который думал, что он хороший. Мне нужно было время, чтобы повзрослеть. И когда я снял «Павильон», я чувствовал: любые решения, которые я принимал, – это мои решения. Продуманные.

– «Павильон» попал на «Сандэнс»?

– Нет, не попал. Но отборщики «Сандэнса» лично отправили его на SXSW и сказали: «Вы должны его показать».

– На самом деле я тоже преподавал кино детям. Я работал с совсем маленькими – шестилетними, восьмилетними. А еще с подростками. Интересно, с какими детьми работал ты?

– Подростки были из Бронкса. Бронкс – прекрасное место, но там много бедности. Поэтому большое количество детей не получает такого же внимания, как дети в Манхэттене или Бруклине. Эти ребята никогда в жизни не держали камеру, никогда не рассказывали истории, вообще не знали ничего о производстве кино. Они только умели его смотреть. Однако энергия, которую способны генерировать подростки, не сравнится ни с чем.

А потом я основал киношколу в Бруклине для детей 5–6 лет. Совсем маленьких. И нет ничего креативнее, чем шестилетка с камерой и набором LEGO.

Я понял, что у детей нет границ. Они не мыслят о кино шаблонами вроде «это невозможно сделать» или «для этого мне нужно пять тысяч долларов». Они просто делают. И это было для меня важным уроком, потому что «Павильон» я тоже сделал в режиме «просто делаю». У нас было десять дней, несколько подростков, оператор и звукарь. И все. Никаких границ.

Я снял этот фильм за совсем небольшие деньги, однако он настолько свободен, насколько это вообще возможно для фильма и режиссера.

– У меня был точно такой же опыт. И я тоже раскрепостился после такой работы, потому что, что бы ни придумали дети в моем классе, мы должны были это реализовать. В итоге я многому научился и потом применил это в своем творчестве: снял супергеройский экшен в 2020 году у себя дома, он так и называется – «Детский фильм».

– Пришли мне ссылку!

– Конечно. У тебя ведь тоже есть что-то вроде супергеройского кино – «Забавное лицо». Оно как-то связано с твоей работой с детьми?

– Не совсем. Это, скорее, высказывание про деньги. Для меня «Забавное лицо» – реакция на Marvel и DC, которые взяли этих супергероев и засунули в мир дорогих, глянцевых, попкорновых фильмов, хотя многие из них изначально родом из скромного пригорода, из рабочих семей и среднего класса. Мне хотелось вернуть супергероя и напомнить ему про его панковское прошлое.