– Мне кажется, важное свойство искусства – это ритм. То, как режиссер ускоряет и замедляет историю, грубо говоря, то, как он переключает скорости в сюжете. Расскажи, как вы собирали «Кончится лето» на монтаже?

– Это все сразу было в сценарии. Я понимал, что нам сначала нужно пожить с героями. Хотелось посмотреть на их поселок, поразглядывать постельное белье, на котором они спят, увидеть, где они работают. А потом потихонечку начинается ограбление – и сюжет вдруг начинает скакать галопом. Но это ограбление приведет к тому, что после него захочется постоять, отдышаться, осознать, что вообще произошло. А когда герои захотят обернуться, окажется, что они уже убежали [далеко от дома], они в совершенно другом месте.

Я это прямо в сценарий закладывал и вообще так, в принципе, продолжаю писать. Похожим образом было в «Нуучче». Я понимал, что первые пятнадцать минут хочу провести без слов. Просто, опять же, понаблюдать за этим миром, привыкнуть к героям, а потом потихонечку начать рассказывать, что же в нем происходит.

А когда ты становишься увлечен рассказом, начать сбавлять темп. Знаешь, это что-то больше музыкальное: когда тихо-тихо-тихо, потом резко громко, а затем снова тихо.

– Во время просмотра «Кончится лето» сложилось ощущение, что вы в середине фильма так взвинтили напряжение, что дальше его поднимать уже было некуда, – и сцена с отцом главных героев, который берется за ружье, это такая эмоциональная разрядка, которая на кинофестивале «Маяк–2024» и на пресс-показе в Москве внезапно вылилась в аплодисменты. Мне кажется, они были связаны не с кровожадностью зрителей (хотя не исключаю, что такое тоже возможно), а с накопившимся в них напряжением, которое получило такой выхлоп.

– Я после премьеры поездил по стране и понаблюдал именно за этим моментом. Интересно, что Якутск и вообще вся русская провинция на этом моменте не хлопает. Она очень внимательно сидит и молча смотрит. А уже потом, когда мы вышли на встречу со зрителями, они сказали: «Это очень похоже на нашу жизнь». То есть это включенный зритель.

Помню, еще волновался перед показом в Якутске, потому что наш якутский зритель, он… Вообще, почему существует якутское кино? Потому что существует якутский зритель. И он такой, как сказать… Например, в порядке нормы, если после показа кто-то встанет и заметит: «Слушайте, я бы вообще все иначе сделал, должно быть по-другому, так в жизни не бывает». Зная это, я волновался. Однако большинство зрителей говорили: да, это близко к жизни. Получается, [наш фильм] про узнавание реальности, считывание контекста. А в Москве есть какая-то… Я читал рецензии критиков после премьеры, которые писали: «Ну, это где-то там в Якутии происходит, где время застыло». Думаешь: боже мой! Люди смотрят это кино так, словно его действие происходит на другой планете.

– Действительно, у вас в фильме такой высокий уровень гиперреализма, что есть узнавание реальности, а зрители в массе своей почему-то очень цепляются за фигуративность, жизнеподобие в искусстве. Для них это какая-то очень важная штука.

– Она бывает разная. Но в чем проблема? Я, как недавний студент, помню, как строится логика студента. Вот ты начинаешь отражать жизнь. Подражаешь жизни и видишь, что актеры наяривают и все это выглядит искусственно. Ты такой думаешь: надо брать не актера. Прекрасно, он очень органично существует в кадре, все хорошо, но как только он открывает рот, все рушится, весь мир. Он не может убедительно произнести ни одной реплики. Тогда этот студент-автор принимает решение, что герой должен говорить мало, но что-то же он должен делать. И тогда герой начинает ходить, стоять у окна, мыться в душе, есть суп. Получается, что автор становится заложником самой концепции жизнеподобия. Он не рассказывает историю, он показывает жизнеподобие, а истории вообще нет.

– Так называемое «кино затылка», когда большую часть фильма главного героя снимают со спины.

– Да, я про это так рассказываю, потому что сам такое проходил и в какой-то момент понял, что мне жизнеподобие не настолько интересно. Мне интересна все-таки история, которую я хочу рассказать. Но при этом нужно, как мне кажется, все равно вставлять элементы жизни.

– И «Нууччу», и «Кончится лето» сравнивали с фильмами Алексея Балабанова. «Кончится лето», понятно, с «Братьями», а «Нууччу» с «Кочегаром», потому что у вас один и тот же литературный материал в основе: рассказ «Хайлак» польского этнографа Вацлава Серошевского. А ты сам как к Балабанову относишься?

– К Балабанову-то я хорошо отношусь. Но всегда говорю, что, выбирая между Балабановым и Германом-старшим, выберу Германа, просто по своему вкусу. Мне кажется, тут есть какая-то странная, наносная штука. Видимо, как кинематографисты нашего толка не умеют работать без референсов (а опираясь на референсы, мы никогда не придумываем ничего нового), то же самое происходит и с кинокритиками. Они также берут референсы из того, что видели, и наклеивают их. А оно просто бывает схоже стилистически.

У Балабанова документальная реальность, такая же была у Германа-старшего. Балабанов просто брал живой мир, который существовал, и рассказывал в нем историю. Это его главная отличительная черта. Всегда очень кропотливая работа художников, взять «Груз 200» или «Морфий». Ты смотришь, а там все в рамках реализма. И так много людей работает в мире. Мне кажется, Балабанов в этом, а в остальном они абсолютно разные.

– А есть ли у тебя режиссеры-ориентиры, на которых хотелось бы равняться?

– Их такое огромное количество, даже не режиссеров, а просто фильмов, которые смотришь… Меня всегда поражает в моем любимом авторском кино то, как люди мыслят и как они рассказывают об этом – какие-нибудь Сэм Пекинпа и Глеб Панфилов, которые стоят абсолютно не рядом и каждый по-своему уникален. Я больше всего предвзят, когда смотрю кино, в котором нет мыслей и смысла. Если вижу, что автору важнее показать, какой он сам, или реализовать свои комплексы, то начинаю беситься. Мне интереснее, как человек ощущает мир, как рассказывает об этом.

Я не могу назвать конкретных режиссеров. У меня их очень много, правда. Бывает, смотрю какой-нибудь фильм и не понимаю: что это такое? Как? Потом это кино долго живет во мне, я чуть ли не каждый день думаю про него – и вдруг спустя месяц понимаю, какое же оно крутое. У меня так было со «Смертью господина Лазареску». Думаю: что это, как это? Очень много размышлял, а потом понял: это же просто развенчивание мифа о смерти. Круто! И очень много таких примеров в голове. «Однажды в Анатолии», «Двадцать дней без войны», современное кино. Помню, как в свое время меня впечатлил «Проект Флорида». Бриллиант. Раньше я старался по два фильма в день смотреть, сейчас – реже, конечно. Ну и я также много читаю с детства. Литература – одно из главных моих увлечений.

– Кстати, во время просмотра «Кончится лето» я как раз почему-то подумал о Пекинпе, а не о Балабанове.

– Я знаю авторов, которые изначально придумывают свою стилистику, ищут референсы… Можно дернуть оттуда, отсюда. И потом, когда смотрю такое кино, вижу чудовище Франкенштейна, собранное из разных частей. Для меня это ужасно. Не скажу, что у меня получается лучше. Ни в коем случае! Но для меня в кино важна искренность. Это может быть фильм, снятый вообще без бюджета, но я очень чувствую, когда автору, стоящему за камерой, важнее кадрик, чем состояние, этот мир. Я это прямо на подкорке чувствую. Мне вообще сильно не нравится, когда манипулируют зрителем. Должно быть уважительно, на равных.

– О якутском кинобуме как самом, пожалуй, ярком явлении децентрализации российского кинематографа страна узнала в начале 2010-х. Но ты в интервью [на Setters Media] говорил, что он появился еще в середине нулевых. Не могу не спросить, как, на твой взгляд, за это время изменились якутский кинематограф и киноиндустрия?

– В якутском авторском кино есть уникальный случай Димы Давыдова. Бюджет его первых фильмов был миллион рублей, а в прокате они зарабатывали два – это вышел в ноль. Это успех. Хотя бы так. И, мне кажется, это честно.

Так и должно происходить. Если мы говорим не про студийные кино и заработок. Но сейчас я вижу, что происходит крен в другую сторону. Еще вижу, что все это стало немножко болотцем. Одни и те же темы изжевываются, профессиональный навык не растет, кадров все так же не хватает, и я не знаю, как решать эту проблему.

Вот встречался с друзьями. Правительство республики кричит о том, что мы один из главных регионов по кино в стране. А в Якутии есть только одна профессиональная камера. Все остальное парни продолжают снимать на фотоаппараты, на что есть. Получается, это производство вопреки. Просто чудо, что это все еще существует. При этом я говорю: ребята, нам нужно расти в первую очередь драматургически. Мне очень не нравится, что выработались шаблоны, по которым снимают [одно и то же]. Очень мало авторов, которые придумывают нечто новое. Но так, наверное, во всем мире.

– А какой самый популярный жанр в Якутии? Наверное, как и во всей России, комедии?

– Да, но сейчас один байопик про паралимпийскую спортсменку собрал. Когда мы говорим про кассовое кино, там авторы действительно делают все с учетом местного зрителя, как и во всей России. Но когда ориентируешься только на массового зрителя, сам понимаешь, какой продукт получается. Деньги заработали? Да. А вот дало ли это что-то индустрии? Мы не вырастем, пока мы не начнем честно говорить про себя. У нас все равно есть такое, что люди приукрашивают собственную реальность, хотят выставить себя как на параде в хорошем обличье. Но это уже комплексы. Мне кажется, нужно просто расти духовно, не стесняясь честно о себе рассказывать.

– Ну и последний вопрос. Поскольку наш спецпроект все-таки про профессиональные лайфхаки, можешь рассказать, как начинающему режиссеру найти общий язык с продюсером?

– О, этого никто не знает! Я тут до сих пор борюсь. Это какой-то непостижимый труд.

Интервью: Евгений Ткачев, специально для «Афиши Daily» (2025)

daily.afisha.ru/cinema/29796–ne-vazhno-kak-snyato-vazhno-o-chem-vladimir-munkuev-o-konchitsya-leto-i-yakutskom-kino