— Закончилось время прятаться, — объявил Эйгон II на Драконьем Камне после того, как Солнечный Огонь пожрал его сестру. — Пусть летят вороны, и да узнает королевство, что самозванка мертва, и законный король направляется домой, дабы вернуть трон своего отца.

Однако даже законные короли могут изведать, что некоторые дела намного проще провозгласить, нежели совершить. Луна пошла на прибыль, потом на убыль, потом вновь на прибыль, а Эйгон II все задерживался на Драконьем Камне.

Путь к Королевской Гавани преграждали остров Дрифтмарк, простор Черноводного залива и десятки веларионовских кораблей, рыщущих по этим водам. Морской Змей задерживался «в гостях» у Тристана Истинного Пламени в столице, сир Аддам сложил голову в Тамблтоне, так что командовать флотами Веларионов выпало брату Аддама — Алину, младшему сыну Мышки, дочери корабела, юнцу лет пятнадцати… Кем он был Эйгону — другом или врагом? Его брат пал в бою, сражаясь за королеву Рейниру, но та же самая королева бросила лорда Велариона за решетку, а теперь ее и в живых не было. В Дрифтмарк полетели вороны с предложениями: дом Веларионов получит прощение за все прошлые провинности, если Алин из Халла явится на Драконий Камень и присягнет королю на верность… но пока ответа на эти письма не воспоследовало, для Эйгона было бы сущим безрассудством пытаться пересечь залив на судне, рискуя попасть в руки врагов.

Да и сам его милость не горел желанием отправляться в Королевскую Гавань морем. В первые дни после расправы над единокровной сестрой король еще лелеял надежду, что Солнечный Огонь оправится и сможет летать. Но дракон, как казалось, только слабел и слабел, и скоро раны у него на шее начали смердеть. Даже дым, что выдыхал дракон, стал неприятно пахнуть, а под конец Солнечный Огонь не мог даже принимать пищу.

На девятый день двенадцатой луны 130 года от З.Э. великолепный золотой дракон, гордость короля Эйгона, скончался во внешнем дворе замка Драконий Камень — там же, куда упал. Оплакав дракона, его милость велел вывести свою двоюродную сестру леди Бейлу из темницы и предать смерти. Когда Бейла уже оказалась на плахе, король передумал: мейстер напомнил ему, что мать этой девушки — Веларион, дочь самого Морского Змея. На Дрифтмарк вылетел очередной ворон, на этот раз с угрозой: если Алин из Халла в двухнедельный срок не преклонит колено перед своим законным сюзереном, леди Бейла лишится головы.

Тем временем на западных берегах Черноводного залива нежданно зашла луна Трех королей — к стенам Королевской Гавани подошла армия. Столица прожила полгода с лишним в страхе перед надвигающейся ратью Ормунда Хайтауэра… но войско у ее ворот пришло не из Староместа через Горький Мост и Тамблтон, а по Королевскому тракту из Штормового Предела. Боррос Баратеон, узнав о смерти королевы, оставил беременную жену и четырех дочерей дома и повел маршем на север, через Королевский лес, шестьсот рыцарей и четыре тысячи пехоты.

Когда на южном берегу Черноводной показался баратеоновский авангард, Пастырь повелел своим приверженцам переправиться через реку и не дать пересечь ее лорду Борросу. Но на проповеди нищего, который еще недавно держал речь перед десятками тысяч горожан, собралось лишь несколько сотен, а подчинилось приказу еще меньше. В это же время на Высоком холме Эйгона вчерашний оруженосец, ныне именующий себя королем Тристаном Истинным Пламенем, Ларис Стронг и сир Перкин Блоха глядели с крепостной стены на необозримые штормовые рати за рекой.

— У нас не наберется солдат, чтобы сражаться с таким воинством, государь, — сказал мальчику лорд Ларис, — но, может, словом удастся добиться того, что не под силу мечам. Разрешите мне выехать к ним на переговоры.

Так Косолапый переправился через реку под мирным знаменем и в сопровождении великого мейстера Орвиля и вдовствующей королевы Алисенты.

Лорд Штормового Предела ожидал их в шатре на опушке Королевского леса, а вокруг его люди валили деревья, чтобы соорудить плоты для переправы. Здесь королева Алисента получила добрую весть: ее внучка Джейхейра, последнее дитя сына Алисенты Эйгона и дочери Хелейны, добралась до Штормового Предела в целости и сохранности под присмотром рыцаря Королевской гвардии Уиллиса Фелла. Вдовствующая королева пролила слезы радости.

Засим последовали брачные договоры и вероломные сговоры, и лорд Боррос, лорд Ларис и королева Алисента достигли, наконец, соглашения, а великий мейстер Орвиль его засвидетельствовал. Косолапый обещал, что сир Перкин и его трущобные рыцари присоединятся к воинам Штормовых земель в благом деле восстановления короля Эйгона II на Железном троне на том условии, что все они, кроме узурпатора Тристана, будут освобождены от наказания за любые преступления, в том числе государственную измену, мятеж, грабеж, убийство и изнасилование. Королева Алисента дала за сына согласие: король Эйгон возьмет в супруги леди Кассандру, старшую дочь лорда Борроса, и сделает ее своей новой королевой. Руку леди Флорис, другой дочери его светлости, отдали Ларису Стронгу.

Разговор коснулся и угрозы со стороны флота Веларионов.

— Надо, пожалуй, привлечь к этому Морского Змея, — сказал лорд Баратеон, как записали хронисты.

— Как знать, может, старик не откажется от молодой невесты. У меня как раз есть еще две дочери на выданье.

— Он же трижды предатель, — возразила королева Алисента. — Рейнира не захватила бы Королевскую Гавань, если бы не он. Этого его милость — мой сын — никогда не забудет. И я желаю Морскому Змею смерти.

— Да он и так скоро умрет, — отвечал Ларис Стронг. — Заключим пока что с ним мир и извлечем столько пользы, сколько сумеем. А когда все уляжется, и нам не будет больше нужды в Веларионах, Неведомому всегда можно будет малость подсобить.

Так и был заключен этот со всех сторон позорный договор. Послы вернулись в Королевскую Гавань, а вскоре за ними последовали и воины Штормовых земель, переправившиеся через Черноводную без каких-либо помех. Лорд Боррос обнаружил, что на городских стенах нет защитников, на воротах — стражи, на улицах и площадях — никого, кроме трупов. Поднимаясь на Высокий холм Эйгона со своим знаменосцем и верными щитами домашней гвардии, правитель Штормовых земель увидел, как с замковых стен спускают рваные знамена оруженосца Тристана и на их место водружают стяги с золотым драконом короля Эйгона II. Сама королева Алисента вышла из замка, дабы приветствовать Борроса, и сир Перкин Блоха стал рядом с ней.

— А где узурпатор? — спросил лорд Боррос, спешиваясь во внешнем дворе.

— В кандалах и под стражей, — отвечал сир Перкин.

Как полководец, закаленный в бесчисленных пограничных стычках с дорнийцами и недавней победоносной кампанией против очередного Короля-Стервятника, лорд Боррос Баратеон не стал медлить с наведением порядка в Королевской Гавани. Скромно отпраздновав победу в Красном замке, наутро он направился на холм Висеньи против тамошнего Короля-из-Дырки — Геймона Белокурого. Латные рыцарские колонны поднялись на холм с трех сторон, стоптали уличных голодранцев, наемников и пьянчуг, собравшихся вокруг маленького короля, и обратили весь этот сброд в бегство. Юный монарх, чьи пятые именины справляли всего двумя днями ранее, отправился в Красный замок перекинутым через конский круп, в кандалах и под собственный рев. Его мать шла за лошадью пешком, сжимая руку дорнийки Сильвенны Сэнд, а за ними волочилась длинная вереница шлюх, гадалок, карманников, прихлебал и пьянчужек — все, что осталось от «двора» Белокурого.

К следующей ночи дело дошло и до Пастыря. Этот пророк, уже зная о печальной судьбе шлюх и их малолетнего короля, стал созывать свое босоногое воинство к Драконьему Логову — построиться и оборонять холм Рейнис «железом и кровью». Увы, счастливая звезда Пастыря уже закатилась. На его призывы откликнулось едва ли триста человек, да и те по большей части разбежались, когда начался штурм. Лорд Боррос сам повел свою конницу на холм с западной стороны, тогда как сир Перкин и его трущобные рыцари поднялись из Блошиного Конца по более крутому южному склону. Прорубившись через истаявший строй защитников в руины Драконьего Логова, воины нашли пророка среди драконьих голов, к этому времени уже порядком подгнивших — он окружил себя кольцом факелов и по-прежнему проповедовал о роке и разорении. Увидев лорда Борроса на боевом коне, Пастырь простер к нему культю и проклял:

— Не окончится еще этот год, как мы свидимся в преисподней, — провозгласил нищенствующий брат. Как и Геймона Белокурого, его взяли живым, забили в кандалы и отвезли в Красный замок.

Так — с грехом пополам — в Королевской Гавани воцарился мир. От имени сына, «нашего законного короля Эйгона, второго сего имени», королева Алисента установила в городе комендантский час, запретив горожанам показываться на улице после захода солнца. Городскую стражу, восстановленную под началом сира Перкина Блохи, отправили на улицы следить за соблюдением комендантского часа, в то время как лорд Боррос и его штормовая армия заняла городские стены и ворота в качестве гарнизона. Три ложных «короля» с трех холмов томились в каменных мешках, ожидая возвращения истинного монарха. Возможность этого возвращения, однако, все еще зависела от выбора Веларионов с Дрифтмарка. В стенах Красного замка вдовствующая королева Алисента и лорд Ларис Стронг предложили Морскому Змею свободу, полное помилование за все измены и место в Малом совете, если только он склонит колено перед Эйгоном II, признав его своим королем, и передаст ему мечи и корабли Дрифтмарка. Чего от старика никак не ждали — он оказался неуступчив.

— Колени у меня старые и так просто не сгибаются, — объявил лорд Корлис, после чего изложил собственные условия. Он желал помилования не только для себя самого, но и для всех, кто воевал под знаменами королевы Рейниры, а также потребовал, чтобы Эйгону-младшему отдали руку принцессы Джейхейры и провозгласили обоих наследниками короля Эйгона.

— Государство было расколото надвое, — объяснил он. — Добром или лихом, а нужно нам его воссоединить.

Дочери лорда Баратеона его не интересовали, но вот леди Бейлу Морской Змей требовал освободить немедленно.

Как пишет Манкан, королеву Алисенту такое «нахальство» привело в ярость — особенно требование назвать сына Рейниры Эйгона-младшего наследником ее собственного Эйгона. Она уже потеряла в Танце драконов двоих сыновей из троих и единственную дочь, и не могла перенести мысли о том, чтобы кто-либо из сыновей ее соперницы остался жить. Ее милость в сердцах напомнила лорду Корлису, что уже дважды предлагала Рейнире мир, и оба раза ее предложения были презрительно отвергнуты. Пришлось лорду Ларису Косолапому умиротворять разбушевавшуюся стихию, тихо напомнив королеве о той негласной договоренности, которой они достигли в шатре лорда Баратеона ранее, и уговорив согласиться на предложение Морского Змея.

На следующий день лорд Корлис Веларион, Морской Змей, преклонил колено перед королевой Алисентой, присевшей на нижнюю ступеньку Железного трона в качестве заместителя воли ее сына. Тем самым Морской Змей поклялся в верности королю от лица всего своего дома. Вдовствующая королева перед лицом богов и людей пожаловала ему королевское помилование, восстановила лорда Корлиса на прежнем месте в Малом совете на должности адмирала и мастера над кораблями. На Дрифтмарк и Драконий Камень полетели вороны с вестями о мире… и очень вовремя: оказалось, что молодой Алин Веларион как раз собирает корабли для атаки на Драконий Камень, а король Эйгон II в очередной раз вознамерился обезглавить свою двоюродную сестру Бейлу.

На исходе 130 года от З.Э. король Эйгон II наконец возвратился в Королевскую Гавань в сопровождении сира Марстона Уотерса, сира Альфреда Брума, обоих Томов и леди Бейлы Таргариен (все еще в кандалах, ибо тюремщики опасались, что девушка бросится на короля, если ее освободят). Они пересекли залив на потрепанном торговом когге под названием «Мышка», которым командовала Марильда из Халла, а следом шли двенадцать веларионовских военных галер. Если верить Грибку, этот самый когг для королевского плавания выбрали не без умысла.

— Лорд Алин мог бы переправить короля домой на борту «Славы лорда Эйтана», «Утреннего прилива» или даже «Спайстаунки», но ему хотелось, чтобы все видели, как Эйгона в город везет едва ползущая мышь, — рассказывал карлик. — Лорд Алин был дерзкий мальчик и короля не любил.

Так что возвращение короля домой выглядело не слишком торжественно. Его милость все еще не мог ходить, и его пронесли в закрытых носилках через Речные ворота и наверх по холму Эйгона — по затихшему городу, по безлюдным улицам, мимо брошенных домов и разграбленных лавок. Подняться по узким и крутым ступенькам на Железный трон король тоже не мог, и поэтому восстановленный на престоле монарх был вынужден принимать придворных и просителей в резном деревянном кресле у подножия настоящего трона — с подушками и одеялом, прикрывающим искалеченные, скрюченные ноги короля.

Хотя короля Эйгона и мучили сильные боли, он не стал удаляться в опочивальню или принимать сонное вино или маковое молоко — вместо этого он решил без промедления вынести приговор трем «королям-поденкам», которые правили Королевской Гаванью во время Безумной луны. Оруженосец первым узнал на себе королевский гнев и был приговорен за государственную измену к смерти. Тристан, будучи храбрым мальчишкой, сначала выказывал всяческое неповиновение, когда его притащили к Железному трону — но только пока не увидел сира Перкина Блоху рядом с королем. Тогда, как пишет Грибок, у Тристана подкосились ноги, но он и после этого не стал настаивать на своей невиновности или молить о пощаде, но только попросил посвятить его в рыцари перед смертью. Эту милость король Эйгон согласился оказать: сир Марстон Уотерс посвятил мальчика (такого же бастарда, как и он сам) в рыцари и нарек его сиром Тристаном Пламенным (прозвище «Истинное Пламя», как Тристан сам себя называл, посчитали чересчур дерзким), после чего сир Альфред Брум отсек ему голову Черным Пламенем, мечом Эйгона Завоевателя. Судьба Короля-из-Дырки — Геймона Белокурого — была не столь страшна. Поскольку Геймону было всего пять лет, его помиловали ввиду малолетства и сделали воспитанником короны. Его мать Эсси, во время краткого царствования сына именовавшая себя «леди Эсселин», призналась под пыткой, что отцом Геймона был не король, как она ранее уверяла, а среброволосый гребец с лиснийской торговой галеры. Эсси и дорнийская шлюха Сильвенна Сэнд как преступники низкого рода, не заслуживающие благородной смерти от меча, были повешены на крепостной стене Красного замка, а вместе с ними — еще двадцать семь придворных «короля» Геймона, неприглядное сборище воров, пьяниц, скоморохов, нищих, шлюх и сводников.

После этого король Эйгон уделил время и Пастырю. Когда пророка привели к Железному трону, чтобы свершить над ним правосудие, Пастырь отказался каяться или признать измену, но указал на короля обрубком руки и сказал его милости: «Не окончится еще этот год, как мы свидимся в преисподней», — точно то же он говорил при пленении захватившему его Борросу Баратеону. За эту дерзость Эйгон велел вырвать Пастырю язык раскаленными щипцами, после чего приговорил пророка и его «соумышленников по измене» к смерти через сожжение.

В последний день года двести сорок одного «босоногого агнца» — всех самых пылких и убежденных приверженцев Пастыря — вымазали смолой и приковали к столбам вдоль мощеной проезжей улицы, уходящей на восток от Сапожной площади и ведущей на холм к Драконьему Логову. Как только прозвонили колокола городских септ, отмечая конец старого года и приход нового, король Эйгон II в своих носилках двинулся по улице (с тех пор известной как Путь Пастыря вместо прежнего названия «Холмовая улица»), а по бокам ехали конные рыцари с факелами, поджигая скованных агнцев и тем освещая дорогу королю. Так его милость поднялся на самую вершину холма, где среди пяти драконьих голов был прикован сам Пастырь. Эйгон, оперевшись на двух рыцарей Королевской гвардии, поднялся с подушек, доковылял до столба, к которому был прикован пророк, и поджег его собственноручно.

Септон Юстас позже писал об этом времени: «Не стало беззаконной Рейниры, как и ее драконов, и были повержены скоморошьи короли, а все же страна не знала мира». Теперь, когда единокровной сестры короля уже не было в живых, а ее последний выживший ребенок оставался при дворе пленником, король Эйгон II мог разумно предполагать, что все, кто все еще противятся его власти, уступят и сложат оружие… и так бы оно, наверное, и случилось, если бы его милость прислушался к совету лорда Велариона и своим указом объявил бы всеобщее помилование всем лордам и рыцарям, поддержавшим партию королевы.

Король, увы, таким великодушием не отличался. Эйгон II, наущаемый к тому своей матерью, вдовствующей королевой Алисентой, твердо вознамерился совершить возмездие над всеми, кто предал его и пытался свергнуть. Он начал с Королевских земель, послав своих собственных людей и воинов Штормовых земель из армии Борроса Баратеона против Росби, Стокворта и Сумеречного Дола, а также окрестных замков и селений. Хотя лорды этих земель, как только стюарды и кастеляны сообщали им о нависшей угрозе, спешно спускали со стен расчетверенное знамя Рейниры и поднимали золотого дракона Эйгона, всех их арестовали и в кандалах привезли в Королевскую Гавань — выказать надлежащее почтение королю. Никого из арестованных не выпускали на волю, пока он не соглашался уплатить за себя изрядный выкуп и оставить короне пригодных для нее заложников.

Эта кампания оказалась серьезной ошибкой, ибо она только пуще прежнего настроила против короля бывших сторонников королевы. Вскоре в Королевскую Гавань пришли вести, что в Винтерфелле, Барроутоне и Белой Гавани во множестве собираются воины. В Речных землях скончался престарелый, давно прикованный к кровати лорд Гровер Талли (по словам Грибка, когда лорд Гровер узнал, что во второй битве за Тамблтон его дом сражался против законного монарха, старика хватил удар), и теперь его внук Эльмо, наконец-то ставший лордом Риверрана, не стал ждать, пока его постигнет судьба лордов Росби, Стокворта и Дарклина, и вновь созвал лордов Трезубца на войну. Под его знамена встали: Бенджикот Блэквуд из Воронодрева, уже закаленный боец в свои тринадцать лет; его юная и свирепая тетушка Черная Али с тремя сотнями луков; леди Сабита Фрей — хищная и беспощадная леди Переправы; лорд Хьюго Вэнс из Приюта Странника; лорд Джорах Маллистер из Сигарда; лорд Роланд Дарри из замка Дарри; и даже Хамфри Бракен, лорд Каменного Оплота, чей дом доселе поддерживал сторону короля Эйгона.

Еще грознее были вести из Долины, где леди Джейн Аррен собрала полторы тысячи рыцарей и восемь тысяч солдат, а также отправила послов в Браавос за кораблями, чтобы переправить это войско морем к Королевской Гавани. У них был и свой дракон. Леди Рейна из дома Таргариенов, сестра-близнец отважной Бейлы, забрала с собой в Долину драконье яйцо… и оно проклюнулось: вылупился бледно-розовый детеныш с черными рогами и гребнем. Рейна дала своему дракону имя Утро.

Хотя нужны были еще годы и годы, чтобы Утро выросла и могла носить на себе всадника, зеленый совет был немало удручен самой вестью о появлении на свет нового дракона. Как указала королева Алисента, если у мятежников есть свой дракон, а у сторонников законного короля нет, простой народ может счесть, что у противной стороны больше прав на трон.

— Мне нужен дракон, — сказал Эйгон II, когда ему сообщили об этом.

Кроме детеныша, вылупившегося у леди Рейны, во всем Вестеросе осталось всего три живых дракона. Овцекрад пропал вместе с Крапивой, но, как полагали, они должны были скрываться где-то на полуострове Расколотая Клешня или в Лунных горах. Каннибал по-прежнему обретался на восточных склонах Драконьей горы. Среброкрылая, согласно последним вестям, покинула тамблтонское пепелище и будто бы устроила себе логово на скалистом островке посреди Алого озера.

Боррос Баратеон отметил, что серебристая драконица королевы Алисанны уже один раз принимала нового наездника.

— Почему бы ей не принять и третьего? Подчините себе дракона — и ваш престол в безопасности.

Но Эйгон II был не в состоянии даже ходить или стоять, не говоря уж о том, чтобы садиться верхом на дракона. Его милости недоставало сил даже для долгого путешествия через все государство к Алому озеру, через области, кишащие предателями, мятежниками и недобитками.

Такое предложение, прямо сказать, никуда не годилось.

— Обойдусь без Среброкрылой, — объявил его милость. — У меня будет новый Солнечный Огонь, еще прекраснее и яростней, чем прежний.

Вороны полетели на Драконий Камень: там в подземельях и погребах под стражей хранились яйца таргариеновских драконов; иные из них были настолько стары, что обратились в камень. Тамошний мейстер отобрал семь наиболее многообещающих яиц — в честь Семерых богов — и отправил в Королевскую Гавань. Король Эйгон держал их в собственных покоях, но ни из одного так и не вылупился дракон. Грибок рассказывает, будто бы его милость целые сутки просидел на «большом пурпурном с золотом яйце», надеясь высидеть, «но ровно с таким же успехом, как если бы это был пурпурный с золотом кусок дерьма».

Великий мейстер Орвиль, покинувший темницу и вновь облеченный приличествующей его должности цепью, во всех подробностях рассказывает нам о том, что происходило в восстановленном зеленом совете в это смутное время, когда даже сам Красный замок был погружен в страхи и подозрения. Хотя сейчас единство было нужно, как никогда, лордов, собравшихся вокруг короля Эйгона II, разделяли глубокие разногласия, и они никак не могли найти общего языка в том, что делать с надвигающейся бурей. Морской Змей высказывался в пользу примирения, прощения и помилования.

Боррос Баратеон отвергал такие предложения как проявление слабости и заявлял перед королем и советом, что разобьет предателей на поле брани. Чего ему для этого не хватало, так это людей, посему нужно было отправить в Утес Кастерли и Старомест приказ немедленно собрать новые войска.

Сир Тиланд Ланнистер, слепой мастер над монетой, предлагал отправиться морем в Лис или Тирош и привлечь на свою сторону один или более из тамошних наемных отрядов. Эйгон II не испытывал недостатка в звонкой монете, ибо сир Тиланд разместил три четверти королевского золота в безопасности — в Утесе Кастерли, Староместе и Железном банке Браавоса, прежде чем королева Рейнира захватила и столицу, и государственную казну.

Лорд Веларион почитал такие старания тщетными.

— Времени у нас нет. Нынешние властители Староместа и Утеса Кастерли — дети. От них мы помощи не дождемся. Лучшие вольные отряды сейчас связаны договорами с Лисом, Миром или Тирошем. Даже если сиру Тиланду и удастся перекупить наемников, он не сможет доставить их к нам в должное время. Мои собственные корабли не подпустят Арренов к нашему порогу, но кто остановит северян и лордов Трезубца? Они уже выступили в поход. Пора начинать переговоры. Его милости следует простить им все измены и преступления, провозгласить сына Рейниры Эйгона своим наследником и без промедления женить его на принцессе Джейхейре. Другого пути нет.

Совет, однако, остался глух к этим доводам старика. Королева Алисента ранее дала неохотное согласие на брак ее внучки с сыном Рейниры, но это было сделано без согласия короля. У Эйгона II были другие замыслы. Сам он желал без промедления жениться на Кассандре Баратеон, ибо «она подарит мне крепких сыновей, достойных Железного трона». Король не собирался отдавать свою дочь принцу Эйгону — в таком браке также могли бы появиться сыновья, которые стали бы баламутить строгий порядок наследования.

— Пусть наденет черное и проведет остаток дней на Стене, — повелел его милость, — или же откажется от мужского естества и служит мне евнухом. Выбор за ним самим, но детей у него быть не должно. Род моей сестры должен быть прерван.

Сир Тиланд Ланнистер считал такое решение даже чересчур великодушным и настаивал на том, чтобы казнить принца Эйгона-младшего без всякого промедления.

— Пока этот мальчик жив, он остается для нас угрозой, — говорил Ланнистер. — Снимите голову ему с плеч — и у предателей не останется ни королевы, ни короля, ни принца. Чем скорее он умрет, тем скорее закончится этот мятеж.

Как его речи, так и речи короля ужаснули лорда Велариона. Престарелый Морской Змей, «метая громы и молнии», назвал короля и его совет «глупцами, лжецами и клятвопреступниками» и в гневе покинул покои совета.

Боррос Баратеон предложил принести королю голову Велариона, и Эйгон II чуть было не дал на это согласия, но вмешался лорд Ларис Стронг: он напомнил присутствующим, что юный Алин Веларион, наследник Морского Змея, находится на Дрифтмарке, вне их досягаемости.

— Убьем старого змея — потеряем и молодого, — сказал Косолапый, — а вместе с ним и все эти прекрасные быстрые корабли.

Вместо этого он предложил без промедления помириться с лордом Корлисом, чтобы удержать дом Веларионов на их стороне.

— Согласимся на помолвку, как он предлагает, — убеждал он короля. — Помолвка — это еще не брак. Назовите Эйгона-младшего своим наследником. Принц — это еще не король. Взгляните на историю прошедших веков — сколько наследников так и не дожили до права воссесть на трон? Сначала разберемся с Дрифтмарком, устраним всех врагов, дождемся наивыгоднейшего для вас положения дел. Этот день еще не пришел. Пока что следует повременить, а до той поры разговаривать с Веларионом полюбезнее.

Так, во всяком случае, его слова запомнил Орвиль, а передал нам Манкан. Ни септон Юстас, ни Грибок на этот совет допущены не были. Впрочем, Грибок все равно об этом рассказывает: «Был ли на свете хоть один человек хитроумнее Косолапого? О, из этого лорда вышел бы чудесный шут. Слова текли из его уст, словно мед из пчелиных сот, и не было на свете яда слаще».

Загадка, которую представлял из себя Ларис Стронг, Косолапый, мучила историков на протяжении последующих поколений, и нам в этом трактате не суждено ее раскрыть. Кому он был по-настоящему верен? Что он замышлял? Он проскользил через весь Танец Драконов, то на одной стороне, то на другой, то исчезал, то появлялся снова, но каждый раз сохранял голову на плечах. Что из сказанного им было хитрой уловкой, а что искренним убеждением? Просто ли он подставлял паруса всякому попутному ветру или заранее знал, куда плыть, еще только отчалив? Задавать такие вопросы можно сколько угодно — отвечать на них некому. Последний из Стронгов унес свои тайны в могилу.

^{Рисунок 65. Лорд Ларис Стронг, прозванный Косолапым, самая загадочная особа времен Танца Драконов.}

Все, что мы знаем — что он был лукав и себе на уме, но умел быть приятным и внушать доверие, когда это было надобно. Вот и теперь ему удалось склонить на свою сторону и короля, и совет. Когда королева Алисента выразила сомнения, удастся ли им вновь привлечь к себе лорда Корлиса после всего, что было сказано в тот день, лорд Стронг отвечал: — Это предоставьте мне, ваша милость. Ко мне, осмелюсь сказать, его светлость прислушается.

Так и случилось. Вот только никто из них не знал о том, что Косолапый после совета направился прямиком к Морскому Змею и уведомил старика, что король намеревается пока что удовлетворять его просьбы, а потом, когда война закончится — убить. А когда старый лорд Веларион выхватил меч и ринулся вон — вершить кровавое возмездие — лорд Ларис утихомирил его улыбками и ласковыми словами.

— Есть способ и получше, — сказал он и посоветовал повременить. И так он плел свою паутину предательства и лжи, настраивая всех друг против друга.

Эйгон II, казалось, и не видел, какие заговоры и контрзаговоры растут вокруг него, и какие враги надвигаются на него со всех сторон. Король был отнюдь не в добром здравии. Ожоги, которые Эйгон получил еще у Грачиного Приюта, покрывали у него почти половину тела. Грибок также упоминает, что из-за этих ожогов король также страдал и от полового бессилия. Ходить он тоже не мог. Из-за прыжка со спины Солнечного Огня на Драконьем Камне правая нога у него была сломана в двух местах, а кость левой раздробилась. Согласно записям мейстера Орвиля, правая нога короля срасталась хорошо, чего нельзя было сказать о левой. Мускулы на этой конечности исчахли, колено не сгибалось, нога усыхала, словно тощий и кривой прутик, так что Орвиль даже полагал, что для его милости было бы лучше вовсе ее отрезать. Однако король и слышать об этом не желал. Вместо этого он передвигался исключительно в носилках. Только в самом конце он набрался достаточно сил, чтобы хромать с костылем, волоча за собой бесполезную конечность.

В последние полгода жизни Эйгона мучили постоянные боли, и он, как казалось, получал удовольствие только от мыслей о предстоящем браке. Даже выходки шутов не заставляли короля рассмеяться — рассказывает Грибок, первейший из этих шутов… впрочем, «его милость иногда улыбался моим остротам и держал меня рядом с собой, чтобы развеивать тоску и также помогать ему одеваться». Хотя король из-за своих ожогов уже и не был способен к сношениям с женщинами, по словам карлика, плотские потребности у короля еще оставались, и он нередко наблюдал из-за занавеси, как кто-либо из его фаворитов овладевает служанкой или фрейлиной. Чаще всего этим по велению короля занимался Том Путаный Язык; иногда это непочтенное занятие выпадало кому-либо из домашних рыцарей, а трижды — и самому Грибку, против его воли. После таких представлений, как сообщает шут, король ударялся от стыда в слезы и звал септона Юстаса, чтобы получить прощение грехов. (Сам Юстас, впрочем, ничего подобного о последних днях короля не сообщает).

В это самое время король Эйгон II также приказал восстановить и перестроить Драконье Логово, заказал две колоссальные статуи его братьев Эймонда и Дейрона (он велел сделать их больше Браавосского Титана и покрыть сусальным золотом), а также устроил публичное сожжение всех указов и постановлений, которые успели выпустить «короли-поденки» Тристан Истинное Пламя и Геймон Белокурый.

Тем временем его враги придвигались все ближе. Криган Старк, лорд Винтерфелла, пересек Перешеек с огромным воинством (септон Юстас писал о «двадцати тысячах воющих дикарей в лохматых шкурах», хотя Манкан в своем «Доподлинном изложении» уменьшает это число лишь до восьми тысяч), и в то же время Дева Долины отправила через Чаячий город собственную армию: десять тысяч человек под началом лорда Леовина Корбрея и его брата сира Корвина, носившего знаменитый валирийский клинок Покинутую.

Но самую непосредственную угрозу представляли люди с Трезубца. Когда Эльмо Талли созвал свои знамена, в Риверране собралось без малого шесть тысяч воинов. Увы, сам лорд Эльмо скончался в походе, выпив дурной воды — он пробыл лордом Риверрана всего лишь сорок девять дней. Но титул перешел к его старшему сыну, сиру Кермиту Талли, юноше упрямому и бесшабашному, желающему показать себя на поле брани. Это войско, двигающееся по Королевскому тракту, находилось в шести днях пути от Королевской Гавани, когда лорд Боррос Баратеон со своей штормовой армией выступил навстречу врагу. Его войско также усилили ополчения лордов Стокворта, Росби, Хейфорда и Сумеречного Дола, а в дополнение к ним две тысячи мужчин и подростков из трущоб Блошиного Конца, наскоро вооруженных копьями и железными шлемами.

Армии столкнулись друг с другом в двух днях пути от города, в месте, где Королевский тракт проходит между лесом и невысоким холмом. После нескольких дней проливных дождей трава отсырела, земля размокла и превратилась в грязь. Лорд Боррос был уверен в победе, ибо разведчики доложили ему, что речное войско ведут дети и женщины. Уже близились сумерки, когда лорд Боррос заметил врага — и все же он немедленно велел атаковать, хотя на тракте перед ним выстроилась плотная стена щитов, а на холме засели лучники. Лорд Боррос сам возглавил атаку — построил своих рыцарей клином, и они понеслись по тракту в самое сердце вражеского строя, где рядом реяли красно-синие стяги с серебряной форелью Риверрана и расчетверенные знамена покойной королевы. Позади штормовых рыцарей шла пехота — под собственными знаменами с золотым драконом короля Эйгона.

Цитадель называет воспоследовавшее побоище битвой на Королевском тракте. Сами участники сражения потом называли его попросту Мутным Месивом. Как ее ни называй, последняя битва Танца драконов оказалась неравной. Длинные луки стрелков на холме выкашивали коней под рыцарями лорда Борроса на скаку, так что до стены щитов доехала едва ли половина. Их боевой порядок был нарушен, клин распался, кони поскальзывались и спотыкались в грязи. Хотя воины Штормовых земель посекли немало противников копьями, мечами и боевыми топорами, речные лорды держались крепко, и на место павших бойцов из задних рядов заступали новые. Когда в бой ворвалась баратеоновская пехота, стена щитов колыхнулась и подалась назад, и казалась, что она вот-вот развалится… но лес по левую руку от дороги взорвался криками и кличами, и еще сотни речников ринулись на дорогу из-за деревьев. Их вел юный безумец Бенджикот Блэквуд, после этой битвы и до конца своих дней известный под прозвищем Кровавый Бен.

Лорд Боррос все еще оставался в седле, хотя и попал в самое пекло боя. Увидев, что перевес в битве склоняется на сторону врага, его светлость велел оруженосцу протрубить в боевой рог, чтобы скомандовать наступление резерву. Но, услышав звук рога, люди Росби, Стокворта и Хейфорда опустили золотых драконов короля и не тронулись с места, сброд из Королевской Гавани разбежался кто куда, точно тараканы, а рыцари Сумеречного Дола и вовсе переметнулись на сторону врага и атаковали штормовую армию с тыла. За какое-то мгновение битва обернулась разгромом, и последняя армия короля Эйгона была разбита наголову.

Боррос Баратеон пал в битве. Когда стрелы Черной Али и ее лучников убили под ним коня, он продолжал биться пешим, убив бесчисленное множество простых латников, с дюжину рыцарей и двух лордов, Маллистера и Дарри. К тому времени, когда до него добрался Кермит Талли, лорд Боррос едва стоял на ногах, с непокрытой головой (ибо он сорвал с себя погнутый шлем), истекая кровью из дюжины ран.

— Сдавайтесь, сир, — обратился лорд Риверрана к лорду Штормового Предела, — победа за нами.

Лорд Баратеон ответил ему бранью:

— Да я скорее буду плясать в аду, чем надену твои кандалы.

И он бросился вперед… прямо на шипастую булаву лорда Кермита, которая угодила ему прямо в лицо, разбрызгав кровь, кость и мозг во все стороны. Лорд Штормового Предела пал в грязь Королевского тракта с мечом в руках.

Волею богов спустя семь дней в Штормовом Пределе его супруга разрешилась бременем, произведя на свет столь желанного сына и наследника лорда Борроса. Его светлость перед походом оставил жене наставление назвать дитя, если оно окажется мужского пола, Эйгоном в честь короля. Но, узнав о гибели мужа в битве, леди Баратеон назвала сына Оливером в честь собственного отца.

Вороны принесли весть о битве в Красный замок, и зеленый совет немедленно собрался на заседание. Все, о чем ранее предостерегал Морской Змей, обернулось действительностью. Утес Кастерли, Хайгарден и Старомест не торопились прислать затребованные королем подкрепления. Ланнистеры увязли в своей собственной войне с Красным Кракеном, Хайтауэры потеряли слишком много воинов и не имели больше умелых полководцев, мать малолетнего лорда Тирелла сообщала письмом, что имеет основания сомневаться в верности знаменосцев ее сына и «будучи женщиной, не считает себя пригодной командовать войском в походе». Сиры Тиланд Ланнистер, Марстон Уотерс и Джулиан Вормвуд отправились за Узкое море набирать наемников в Пентосе, Тироше и Мире, но покамест ни один из них не возвратился.

Защищать Эйгона II от врагов было некому — это было ясно всем при дворе короля. Кровавый Бен Блэквуд, Кермит Талли, Сабита Фрей и их боевые товарищи готовились возобновить поход на столицу, а за ними, всего в нескольких днях пути позади, шел лорд Криган Старк со своими северянами. Браавосский флот с войском Арренов отчалил из Чаячьего города и шел в сторону Глотки, где путь ему мог преградить один только юный Алин Веларион… а на верность Дрифтмарка полагаться было нельзя.

— Ваша милость, — заявил Морской Змей, когда поумеривший былую гордость зеленый совет собрался за одним столом, — вам придется сдаться. Город не выдержит еще одного разграбления. Спасите ваших подданных и вас самих. Если вы отречетесь в пользу принца Эйгона, он позволит вам надеть черное и с честью провести жизнь на Стене.

— Неужто? — сказал король Эйгон. Манкан сообщает, что в голосе короля прозвучала надежда.

Его мать этих чаяний не разделяла.

— Ты скормил его мамашу своему дракону, — напомнила она своему сыну. — Мальчик видел все.

Король в отчаянии обратился к ней.

— Что мне делать?

— У тебя есть заложники, — отвечала вдовствующая королева. — Отрежь мальчику одно ухо и отправь лорду Талли. Если мятежники и дальше будут наступать, за каждую милю пути будешь резать еще что-нибудь — так и скажи.

— Да, — сказал Эйгон II. — Верно. Так и сделаем, — он подозвал к себе сира Альфреда Брума, который так хорошо послужил ему на Драконьем Камне, — займитесь этим, сир.

Когда рыцарь ушел, король обратился к Корлису Велариону.

— А вы, милорд, скажите своему бастарду, чтобы бился достойно. Если он меня подведет, если хоть один браавосец пройдет через Глотку, мы и вашей бесценной леди Бейле что-нибудь отрежем.

Морской Змей не стал обращать к королю мольбы, проклятия или угрозы — он сухо кивнул, встал и вышел. Грибок утверждает, что старый лорд, уходя, обменялся взглядами с Косолапым, но Грибок тому свидетелем не был, и маловероятно, чтобы столь опытный царедворец, как Корлис Веларион, мог допустить такую промашку в столь важное время.

Приговор Эйгону уже был подписан, хотя он этого еще и не знал. Предатели за его спиной начали действовать сразу же, как только узнали о поражении лорда Баратеона на Королевском тракте.

Сир Альфред Брум направился через опускной мост в Твердыню Мейгора, где держали принца Эйгона, и обнаружил, что путь ему преграждают сир Перкин Блоха и еще шестеро его трущобных рыцарей.

— Дорогу мне, именем короля, — потребовал Брум.

— У нас теперь новый король, — отвечал сир Перкин.

Он положил руку сиру Альфреду на плечо… а затем толкнул что было силы так, что рыцарь потерял равновесие и упал с моста на железные пики внизу, где еще два дня дергался и корчился, пока не умер. В тот же час леди Бейлу Таргариен увезли в безопасное место люди лорда Лариса Косолапого. Тома Путаного Языка подстерегли во дворе замка, на выходе из конюшни, и тут же на месте обезглавили. «Он умер, как и жил — заикаясь», сообщает Грибок. Его отец Том Путаная Борода в это время не был в замке — его нашли в таверне в Угревом переулке. Когда старый Том вздумал протестовать, заявив, что он «простой рыбак, пришел выпить эля», его схватили и утопили в бочонке с элем.

Все это было сделано так ловко, быстро и тихо, что жители Королевской Гавани не имели ни малейшего представления о том, что происходит в стенах Красного замка. Даже и в самом замке никто не поднял тревоги. Те, кого заговорщики обрекли на смерть, были убиты, а в то же время прочие придворные беспрепятственно занимались своими делами, ни о чем не подозревая. Септон Юстас утверждает, что тогда были убиты двадцать четыре человека; «Доподлинное изложение» Манкана — что только двадцать один. Грибок рассказывает, будто бы на его глазах убили королевского отведывателя кушаний, необъятного толстяка по имени Уммет. Шут уверяет также, что сам он, чтобы избежать такой же судьбы, спрятался в бочку с мукой и вылез только на следующую ночь «в муке с головы до пят, так что первая служанка, которая меня увидела, решила, что перед ней привидение Грибка». (Это, похоже, пустые россказни: чего ради заговорщикам убивать шута?)

Королеву Алисенту схватили на винтовой лестнице, когда она шла в свои покои. Ее пленители, носившие на дублетах морского коня дома Веларионов, зарубили двух охранников вдовствующей королевы, но не тронули ни ее саму, ни ее фрейлин. На Скованную Королеву вновь надели кандалы и отправили в темницу — ожидать соизволения нового монарха. К этому времени последний ее сын был уже мертв.

После заседания совета два крепких оруженосца отнесли короля во двор. Здесь его уже, как заведено, ожидали носилки; из-за сухой ноги король не мог ходить по лестницам даже с костылем. Сир Джайлс Белгрейв, рыцарь Королевской гвардии, приставленный охранять короля, позже свидетельствовал, что его милость, садясь в носилки, выглядел необычайно усталым, «отяжелел и посерел лицом, ровно пепел». Вместо того, чтобы отправляться в королевские покои, Эйгон велел сиру Джайлсу отнести его в замковую септу. «Возможно, он чувствовал, что конец близок, — пишет септон Юстас, — и желал помолиться о прощении грехов». Задувал холодный ветер. Когда носилки тронулись с места, король задернул занавесь, оберегаясь от холода. В носилках, как всегда, был кувшин со сладким арборским красным, любимым вином Эйгона. Король выпил чашу, когда носилки пересекали двор.

Сир Джайлс и носильщики даже не подозревали, что что-то не так, пока они не добрались до септы, а занавесь не отдернулась.

^{Рисунок 66. Король Эйгон II Таргариен в последний час своей жизни отдает указания сиру Джайлсу Белгрейву, королевскому гвардейцу.}

— Мы на месте, ваша милость, — сказал рыцарь, но ответом ему была тишина. Поскольку и второй, и третий вопрос остались без ответа, сир Джайлс Белгрейв сам отдернул занавесь и обнаружил, что король лежит на подушках мертвым. «На губах у него была кровь, — говорил потом рыцарь, — во всем остальном он казался спящим».

Мейстеры и простой люд по сей день спорят, что за яд это был, и кто подлил его в вино королю. Некоторые считают, что это мог сделать только сам сир Джайлс, но для рыцаря Королевской гвардии было бы совершенно невообразимо покушаться на жизнь короля, которую он поклялся защищать. Уммет, королевский отведыватель кушаний, чье убийство якобы видел Грибок, больше подходит на эту роль. Хотя вряд ли когда-нибудь будет открыто, чьей именно рукой было отравлено арборское красное, нет никаких сомнений, что направлял эту руку Ларис Стронг.

Так умер Эйгон из дома Таргариенов, второй этого имени, первородный сын короля Визериса I Таргариена и королевы Алисенты из дома Хайтауэров, чье пребывание на троне оказалось столь же коротким, сколь и безрадостным. Он прожил на свете двадцать четыре года, а царствовал два.

Когда двумя днями позже передовые части армии лорда Талли появился у стен Королевской Гавани, навстречу им выехал Корлис Веларион вместе с сумрачным принцем Эйгоном.

— Король умер, — степенно объявил Морской Змей, — да здравствует король.

И по ту сторону Черноводного залива, в проливе Глотка, лорд Леовин Корбрей на носу браавосского когга наблюдал, как строй веларионовских кораблей меняет флаги: спускает золотых драконов Эйгона II и поднимает красного дракона Эйгона I — то самое знамя, под которым выступали все короли-Таргариены до той поры, когда начался Танец.

Война была окончена, хотя последовавшее после нее мирное время, как оказалось, было не слишком-то мирным.

На седьмой день седьмой луны 131 года от Завоевания Эйгона, священный для Семерых, верховный септон Староместа провозгласил брачные обеты, обвенчав принца Эйгона-младшего, старшего сына королевы Рейниры от ее дяди принца Деймона, с принцессой Джейхейрой, дочерью королевы Хелейны от ее брата короля Эйгона II, тем самым объединив две соперничающие ветви дома Таргариенов после двух лет предательства и смертоубийства.

Танец Драконов был окончен, и началось печальное царствование короля Эйгона III Таргариена.