А в столице тем временем любое новое отступничество делало королеву Рейниру все более одинокой. Заподозренный в измене Аддам Веларион сбежал, прежде чем его успели подвергнуть допросу с пристрастием. Бледная Пиявка нашептывала, что бегство доказало вину юноши. Лорд Селтигар ей поддакивал и предложил ввести новую подать — на детей, рожденных вне брачного ложа. Этот сбор не только пополнил бы сундуки короны, но также мог бы избавить государство от тысяч бастардов.

Ее милость была, однако, обеспокоена более неотложными заботами, нежели состояние казны. Повелев взять под стражу Аддама Велариона, она потеряла не только дракона и наездника, но и своего десницу… А ведь большая часть войска, не столь давно поднявшего паруса на Драконьем Камне ради завоевания Железного трона, состояла из людей, присягнувших дому Веларионов. Как только стало известно, что лорд Корлис томится в подземельях под Красным замком, они принялись покидать королеву сотнями. Некоторые уходили на площадь Сапожника, примыкая к толпам, собиравшимся подле Пастыря, иные же выбирались через боковые ворота или даже через стены, намереваясь вернуться на Дрифтмарк. Но и тем, кто остался, доверять было нельзя. То стало ясным после того, как двое присяжных мечей Морского Змея, сир Деннис Вудрайт и сир Торон Тру, прорвались с боем в темницы, желая вернуть своего лорда. Об их намерениях леди Горе донесла шлюха, с которой делил постель сир Торон, и несостоявшихся вызволителей схватили и повесили.

Оба умерли на рассвете — на стенах Красного замка, извиваясь и суча ногами в петле. И в тот же день, вскоре после заката, при дворе ее милости стряслась еще одна беда: Хелейна Таргариен, сестра, жена и королева Эйгона II, мать его детей, выбросилась из окна крепости Мейгора и погибла, пронзенная железными пиками, что усеивали сухой ров под стеной. Ей исполнился всего двадцать один год.

Почему же супруга Эйгона после полугода плена выбрала именно эту ночь для сведения счетов с жизнью? Грибок утверждает, что Хелейна была в тягости после того, как ее денно и нощно пользовали ровно простую шлюху. Однако его объяснение заслуживает столько же доверия, сколько и байка о Королевах-из-Борделя, которой, нужно сказать, не стоит доверять вовсе. Великий мейстер Манкан верит, что на такой шаг ее сподвиг ужас от смерти сира Торона и сира Денниса, но если молодая королева и знавала этих двоих, то лишь как тюремщиков, и нет свидетельств, что она лицезрела их казнь. Септон Юстас полагает, что леди Мисария, Бледная Пиявка, выбрала эту ночь, чтобы поведать Хелейне о смерти ее сына Мейлора и жутких обстоятельствах его кончины, хотя что за причина у нее была для того, кроме простой злобы, вообразить трудно.

Мейстеры могут оспорить истинность всех суждений… но в ту роковую ночь еще более темные слухи пересказывали на улицах и переулочках Королевской Гавани, в тавернах, борделях и кабаках, даже в священных септах. Гуляли шепотки, будто бы королеву Хелейну убили, как ранее — ее сыновей. Принц Дейрон и его драконы скоро будут у ворот, и с ними придет конец владычеству Рейниры. Старая королева предрешила, что ее молодая единокровная сестра не будет жить и упиваться ее падением — и послала к той сира Лютора Ларджента. Он схватил Хелейну огромными грубыми ручищами и выбросил из окна на шипы.

Стоит спросить, откуда же пришел столь ядовитый навет (а это безусловно был навет)? Великий мейстер Манкан указывает на Пастыря, ибо тысячи людей слышали, как он поносит и преступление, и саму ее милость. Но он ли породил ту ложь или же лишь повторял услышанное из других уст? В последнее заставляет нас верить Грибок. Настолько гнусное злословие могло быть только деянием Лариса Стронга, утверждает карлик… поскольку Косолапый никогда не покидал столицу (как вскоре выяснилось), а лишь затаился в ее тенях, откуда продолжал плести заговоры и распускать слухи.

Могла ли смерть Хелейны быть убийством? Возможно… но вряд ли королева Рейнира виновна в нем. Хелейна Таргариен была сломленным существом, не представлявшим угрозы для ее милости. Равным образом наши источники не говорят о какой-то особой вражде между ними. Если бы Рейнира намеревалась кого-то убить, то определенно вниз на пики полетела бы вдовствующая королева Алисента. Более того, во время смерти королевы Хелейны заявленный ее убийцей сир Лютор Ларджент трапезничал с тремя сотнями золотых плащей в казармах у Божьих ворот — и тому есть немало доказательств.

И все равно, вскоре слухи об «убийстве» королевы Хелейны были на устах половины Королевской Гавани. То, как скоро в такое поверили, показывает, как быстро город обернулся против своей некогда возлюбленной королевы. Рейниру ненавидели; Хелейну любили. Столичное простонародье не забыло и жестокого убийства принца Джейхейриса от рук Крови и Сыра, и ужасную смерть принца Мейлора у Горького Моста. Конец Хелейны был милосердно быстрым; одна из пик пробила горло и женщина умерла, не издав и звука. А на другом конце города, на холме Рейнис, в миг гибели Хелейны ее драконица, Пламенная Мечта, вскинулась и издала рев, сотрясший Драконье Логово. И две цепи, из тех, что удерживали зверя, разорвались. Королева Алисента, узнав о кончине дочери, разодрала одежды и призвала ужасные проклятья на голову ее соперницы.

В ту ночь Королевская Гавань разродилась кровавым бунтом.

Волнения начались в закоулках Блошиного Конца, куда люди стекались сотнями из винных погребков, игорных ям и пивных — злые, пьяные, напуганные. Отсюда бунтовщики разбежались по городу, требуя справедливости за погибших принцев и их убитой матери. Они переворачивали телеги и повозки, громили лавки, грабили и поджигали дома. На золотых плащей, пытавшихся остановить беспорядки, нападали и избивали в кровь. Не щадили никого: ни людей высокого происхождения, ни низкого. Лордов забрасывали мусором, рыцарей стаскивали с седла. Брата леди Дарлы Деддингс, Давоса, прямо при ней закололи ударом в глаз, когда он хотел защитить сестру от трех пьяных конюхов, пытавшихся над ней надругаться. Моряки, что не могли воротиться на свои корабли, решили взломать Речные ворота и вступили в яростную схватку с городской стражей. Чтобы рассеять их, понадобились сир Лютор Ларджент и четыреста копий. К тому времени ворота уже наполовину разнесли, а сто человек были мертвы и умирали; четверть из таковых составляли золотые плащи.

Однако никакие спасатели не явились на подмогу лорду Бартимосу Селтигару, чей укрепленный особняк обороняли лишь шестеро стражников да горстка вооруженной прислуги. Когда толпа мятежников хлынула через стены, эти горе-защитники побросали оружие и ринулись наутек, либо же примкнули к налетчикам. Артор Селтигар, юноша пятнадцати лет, отважно встал с мечом в дверном проеме и сколько-то времени удерживал ревущую чернь у входа… до тех пор, пока вероломная служанка не впустила бунтовщиков через черный ход. Храбреца сразили копьем в спину, пробив его насквозь. Сам лорд Бартимос с боем добрался до конюшни, но лишь убедился в том, что все его лошади мертвы либо уведены. Ненавистного мастера над монетой королевы Рейниры схватили, прикрутили к столбу и жестоко пытали до тех пор, пока Селтигар не выдал, где схоронены все его богатства. А после того некий дубильщик, прозываемый Уотом, объявил, что его светлость не заплатил «налог на хрен» и должен уступить короне свое мужское естество в счет неустойки.

На площади Сапожника шум бунта был слышен со всех сторон. Пастырь, опьяненный гневом, возвещал о близости напророченного им судного дня и призывал гнев богов на «королеву-чудище, что сидит, кровоточа, на Железном троне, а блудливые ее уста блестят и алеют от крови ее милой сестрицы». Какая-то септа в толпе завопила, умоляя его спасти город, и тогда Пастырь начал пророчествовать:

— Спасти могла бы вас лишь милость Матери, но своей гордыней, похотью да алчностью вы изгнали Матерь из этого города. Теперь грядет лишь Неведомый. Будет он на темном коне с пылающими очами, а в деснице его будет огненный бич, дабы очистить эту яму греха от демонов вкупе со всеми, кто поклоняется им. Вслушайтесь! Слышите топот копыт горящих? Он грядет! Он грядет!

Толпа подхватила крик, поднялись стоны: «Он грядет! Он грядет!» и тысяча факелов усеяла площадь дымными желтыми пятнами света. Но вскоре вопли начали стихать, и в ночи стало слышен нарастающий грохот железных подков по брусчатке. «Но не одного Неведомого, а пяти сотен», — так рассказывает Грибок в своих «Свидетельствах».

Городская стража явилась во всей своей силе: пятьсот человек в черных кольчугах, стальных шлемах и золотых плащах, вооруженные короткими мечами, копьями и шипастыми дубинками. Они построились в южной части площади, за стеной из щитов и копий. Их возглавлял сир Лютор Ларджент: верхом на одоспешенном боевом коне с длинным мечом в руке. Одного лишь вида его хватило, чтобы сотни бросились врассыпную по улочкам, переулкам и тупикам. Еще сотни побежали, когда сир Лютор повелел золотым плащам выдвигаться вперед.

^{Рисунок 60. Сир Лютор Ларджент во главе золотых плащей следует по улицам Королевской Гавани.}

Однако оставшихся было тысяч десять. Толпа стояла столь плотно, что даже те, кто бежали бы с радостью, оказались неспособны сдвинуться с места — их толкали, пихали и топтали со всех сторон. Когда под медленный бой барабана на них начали надвигаться копья, часть людей вырвалась вперед, они сцепили руки и принялись сыпать громкой грязной бранью.

— Прочь с дороги, проклятое дурачье! — ревел сир Лютор агнцам Пастыря. — По домам! Вам не причинят зла! По домам! Нам потребен лишь этот Пастырь.

Кое-кто говорит, что первым погибшим был пекарь, лишь удивленно крякнувший, когда его пронзило насквозь острие копья, и он увидел свой краснеющий фартук. Другие утверждают, что то была маленькая девочка, растоптанная боевым конем сира Лютора. Из толпы полетел камень, рассекший одному из копейщиков бровь. Раздались выкрики и проклятия, палки, камни и ночные горшки дождем обрушились с крыш, а на другом конце площади лучник принялся пускать стрелы. В одного из стражников ткнули факелом, и его золотой плащ сразу охватило пламя.

На дальнем конце площади Сапожника Пастыря увлекали прочь его приспешники. Сир Лютор орал:

— Остановить его! Взять его! Стоять!

Пришпорив коня, командующий пробивал себе путь сквозь толпу, а золотые плащи бросили копья, достали мечи с дубинами и последовали за ним. Приспешники Пастыря вопили, падали, убегали, а иные сами схватились за оружие — за ножи и кинжалы, кувалды и колотушки, обломанные копья и ржавые мечи.

В золотых плащах служили люди рослые, молодые, сильные, хорошо вымуштрованные, с добротным оружием и доспехами. Двадцать ярдов, или немногим более, стена их щитов держалась, и они прорубили в толпе кровавую тропу, оставив вокруг себя мертвых и умирающих. Но их было всего-то пять сотен, а на проповеди Пастыря собрались десятки тысяч. Упал один стражник, затем другой. И вдруг чернь стала просачиваться сквозь бреши в строю. Выкрикивая проклятия, стадо Пастыря пустило в ход ножи, камни и даже зубы. Толпа подобно рою окружила стражников — на них нападали с боков и сзади, в них швыряли черепицу с крыш и балконов.

И стычка обернулась бунтом, а бунт перешел в резню. Окруженных со всех сторон золотых плащей обступили столь тесно, что они не могли использовать оружие в давке. Многие пали, пронзенные своими же мечами. Прочих рвали на куски, забивали до смерти ногами, затаптывали, рубили мотыгами и мясницкими ножами. Даже грозный сир Лютор Ларджент в такой бойне уцелеть не смог. Меч вырвали из его руки, Ларджента стащили с седла, ударили ножом в живот, и забили до смерти булыжниками. Его шлем и голову так раздробили, что только по величине и удалось опознать его тело, когда на следующий день прибыли телеги, собиравшие мертвецов.

По словам септона Юстаса, в ту долгую ночь над половиной города властвовал Пастырь, а из-за другой перегрызлись никому не ведомые самозваные лорды и короли. Сотни людей собрались вокруг Уота Дубильщика, который разъезжал по улицам на белом коне и провозглашал отмену всех налогов, потрясая отрубленной головой лорда Селтигара и его окровавленными детородными частями. В одном из борделей на Шелковой улице шлюхи выдвинули собственного короля, белобрысого мальчугана лет четырех по имени Геймон — якобы бастарда пропавшего Эйгона II. Не желая быть обойденным другими, межевой рыцарь с имечком сир Перкин Блоха короновал собственного оруженосца Тристана, юношу шестнадцати лет, объявив, что это будто бы побочный сын покойного короля Визериса. Любой рыцарь может посвятить в рыцари кого угодно. И когда сир Перкин принялся оделять рыцарским званием всех наемников, карманников или мясничат, стекавшихся под рваное знамя Тристана, сотни мужей и юнцов явились ему присягнуть.

К рассвету пожары полыхали по всему городу. Площадь Сапожника усеяли тела погибших. Полчища разбойников бродили по Блошиному Концу, вламывались в лавки и жилища и творили грубое насилие над каждым попавшимся им честным человеком. Выжившие золотые плащи отступили в казармы, а на улицах господствовали трущобные рыцари, ряженые короли и безумные пророки. Подобно тараканам, с которыми они имели сходство, худшие из них разбежались перед рассветом, вернувшись в убежища и подвалы, чтобы проспаться после попоек, поделить награбленное и смыть кровь с рук. Золотые плащи Старых и Драконьих ворот выступили под началом сира Бейлона Берча и сира Гарта Заячьей Губы и к полудню сумели восстановить некое подобие порядка на улицах к северу и востоку от холма Рейнис. Сир Медрик Мандерли, возглавив сотню воинов из Белой Гавани, проделал то же самое к северо-востоку от Высокого холма Эйгона, вплоть до Железных ворот.

Оставшаяся часть Королевской Гавани по-прежнему пребывала в хаосе. Когда сир Торрхен Мандерли повел своих северян вниз по Крюку, они обнаружили, что Рыбный рынок и Речной ряд кишат трущобными рыцарями сира Перкина. У Речных ворот над зубчатыми стенами реяло рваное знамя «короля» Тристана, а на самих воротах висели тела капитана стражи и трех его сержантов. Остатки гарнизона «грязнолапых» перешли к сиру Перкину. Сир Торрхен потерял четверть своих людей, с боем пробиваясь обратно к Красному замку… и легко отделался по сравнению с сиром Лорентом Марбрандом, который повел сотню рыцарей и латников в Блошиный Конец. Вернулось шестнадцать. Сира Лорента, лорда-командующего Королевской гвардии Рейниры, среди них не было.

К закату Рейнира Таргариен постигла, что напасти сыплются на нее со всех сторон, и все ее правление обернулось крахом. «Королева заплакала, когда ей рассказали, какой смертью погиб сир Лорент, — свидетельствует Грибок, — но тут же пришла в ярость, услышав, что Девичий Пруд перешел к противнику, девица Крапива бежала, а собственный возлюбленный супруг предал ее. Рейниру охватила дрожь, когда с приходом темноты леди Мисария предупредила ее, что грядущая ночь будет еще страшнее прошедшей. На закате сотня человек собралась подле нее в тронном зале, но один за одним они ускользали прочь сами, либо изгонялись ею, до тех пор, пока с ней не остались лишь ее сыновья да я сам. «Мой верный Грибок, — обратилась ко мне ее милость, — если бы только все люди были так мне преданы, как ты! Мне стоило назначить тебя своим десницей». Когда я ответил, что предпочел бы стать ее консортом, она рассмеялась. Ни один звук не был более сладостным. Было чудесно слышать ее смех».

«Доподлинное изложение» Манкана не упоминает, чтобы королева в это время смеялась. Записано лишь, что ее милость металась между гневом и отчаянием и столь неистово хваталась за Железный трон, что к закату обе ее руки оказались в крови. Она отдала командование золотыми плащами капитану Железных ворот сиру Бейлону Берчу, отправила воронов в Винтерфелл и Орлиное Гнездо, взывая о срочной помощи, подписала указ о лишении всех прав Мутонов из Девичьего Пруда и поставила юного сира Глендона Гуда лордом-командующим Королевской гвардией (хотя Гуду было лишь двадцать лет и срок службы его в Белых Мечах был меньше одной луны, он отличился в схватке в Блошином Конце в начале того дня). Именно он вернул тело сира Лорента, не дав мятежникам возможности над ним поглумиться.

Хотя шут Грибок не упоминался ни септоном Юстасом в повествовании о Последнем дне, ни Манканом в «Доподлинном изложении», о сынах королевы рассказывают оба. Эйгон Младший постоянно находился возле матери, но редко говорил что-либо. Тринадцатилетний принц Джоффри надел доспехи оруженосца и выпрашивал у королевы дозволение добраться на коне до Драконьего Логова и оседлать Тираксеса.

— Матушка, я хочу сражаться за тебя, подобно моим братьям. Позволь мне доказать, что я так же храбр, как они.

Однако слова Джоффри лишь укрепили Рейниру в ее решении.

— Они оба были храбры, а теперь оба мертвы. Мальчики мои… Милые…

И ее милость в очередной раз запретила принцу покидать замок.

С заходом солнца весь сброд Королевской Гавани опять вылез из своих подвалов, нор и игорных ям. И было их даже больше, нежели прошедшей ночью.

На холме Висеньи скопище шлюх одаривало своими ласками любого желающего присягнуть мечом Геймону Белокурому (в городе ему дали непристойное прозвище Король-из-Дырки). У Речных ворот сир Перкин устроил пир из награбленных припасов для своих трущобных рыцарей, а затем повел их вдоль берега реки, разоряя и склады, и верфи, и всякие корабли, что не ушли в море. А Уот Дубильщик направил свою толпу ревущих оборванцев к Божьим воротам. Хотя Королевская Гавань и славилась толстыми стенами и крепкими башнями, но их создавали для защиты от нападения извне, а не изнутри города. Гарнизон Божьих ворот был особенно ослаблен, ибо его капитан и треть людей погибли с сиром Лютором Ларджентом на площади Сапожника. Приспешники Уота без труда разбили немногих остававшихся (по большей части, израненных), а после того потоком хлынули за город по Королевскому тракту, следуя за гниющей головой лорда Селтигара… а куда — похоже, не ведал и сам Уот.

Не прошло и часа, как распахнулись еще и Королевские ворота, и Львиные. От первых золотые плащи бежали, а у вторых «львы» смешались с толпой. Трое из семи ворот Королевской Гавани остались открытыми перед любым врагом Рейниры.

Однако наиужаснейшая угроза для власти королевы таилась внутри города. С приходом ночи на площадь Сапожника вновь явился Пастырь и возобновил свою проповедь. Как нам рассказывают, тела павших, оставшиеся после той резни, что случилась накануне, были убраны в течение дня. Однако ж мертвых унесли не ранее, чем забрали у них одежды, монеты и прочие ценности, а в некоторых случаях — также и головы. И вот однорукий пророк изрыгал проклятия на «поганую королеву» из Красного замка, а сотня отсеченных голов взирала на него, качаясь на длинных копьях и заостренных палках. Толпа, по словам септона Юстаса, была вдвое больше и втрое свирепей, чем прошлой ночью. Подобно столь презираемой ими королеве, «агнцы» Пастыря с трепетом вглядывалась в небо, страшась, как бы до конца ночи не появились драконы короля Эйгона, а следом за ними и войско. Не веря более в то, что королева способна их уберечь, они шли за спасением к своему Пастырю.

Но пророк им отвечал:

— Когда придут драконы, плоть ваша возгорится и вздуется пузырями, и обратится в пепел. Жены ваши запляшут в огненных платьях, и будут визжать, пока горят, нагие и непристойные в пламени! И узрите вы, как малые дети ваши будут плакать и плакать, пока глаза их не расплавятся и студнем не потекут по лицам! Пока их розовая плоть не почернеет, не захрустит и не свалится с костей! Неведомый грядет, грядет он, грядет, карать нас за грехи наши! И мольбами его гнева не остановить, как не потушить слезами пламя драконов! Только кровь на сие способна! Твоя кровь, моя кровь, их кровь!

Затем он воздел правую руку и ткнул культей в сторону холма Рейнис за спиной, где под звездами чернело Драконье Логово:

— Вон она, демонова обитель, вон она! Пламя и кровь, кровь и пламя! Сей город принадлежит им! Ежели хотите его себе, поначалу нужно вам истребить их! Ежели очищенья от греха ищете, сперва кровью драконьей омойтесь! Ибо адово пламя потушит лишь кровь!

И десять тысяч глоток исторгли вопль: «Убить их! Убить их!». И, словно огромный зверь с десятком тысяч лап, агнцы пришли в движение. Они пихались и толкались, размахивали факелами, потрясали мечами, ножами и более грубым оружием, брели и бежали по улицам и переулкам к Драконьему Логову. Кое-кто передумал и незаметно улизнул домой, но вместо каждого ушедшего к драконоборцам приставало трое новых. Потому по достижении холма Рейнис численность толпы удвоилась.

На другом конце города, на вершине Высокого холма Эйгона, королева, ее сыновья, Грибок и придворные наблюдали за нападением с крыши Твердыни Мейгора. Шут сообщает: «Ночь была черна и пасмурна, а факелы столь многочисленны, что казалось, будто звезды покинули небеса ради штурма Драконьего Логова».

Как только стало ясно, что озверелое стадо Пастыря стронулось с места, Рейнира послала всадников к сиру Бейлону у Старых ворот и к сиру Гарту — у Драконьих. Им было велено разогнать агнцев, схватить Пастыря и защитить королевских драконов… но при царившей в городе сумятице не было никакой уверенности, что всадники пробились. А если даже и пробились, верных золотых плащей оставалось слишком мало, чтобы иметь хоть какую-то надежду на победу. «Ее милость с таким же успехом могла велеть им остановить течение Черноводной», — отмечает Грибок. Когда принц Джоффри стал умолять мать разрешить ему выехать с придворными рыцарями и воинами Белой Гавани, королева отказала:

— Если они захватят тот холм — наш будет следующим, и понадобится каждый меч для защиты замка.

— Они убьют драконов, — сокрушался принц Джоффри.

— Или драконы убьют их, — непреклонно отвечала его мать. — Пусть горят. Излишне жалеть о них королевство не будет.

— Матушка, а если они убьют Тираксеса? — спросил принц.

В это королева не верила:

— Кто, эти подонки? Это же пьянь, дурачье и трущобные крысы! Раз отведают драконьего пламени и сбегут.

Отозвался шут Грибок, заявив:

— Может, и пьянь, но упившиеся люди не знают страха. Дурачье, о да, но и дурак может убить короля! Крысы, что тоже верно, но тысяча крыс и медведя повалит — я сам такое видал на Блошином Конце…

На этот раз королева не засмеялась. Она велела шуту либо держать язык за зубами, либо вообще лишиться его, и вновь повернулась к перилам. И только Грибок (если верить его «Свидетельствами») видел, как принц Джоффри ускользнул прочь… но Грибку было велено держать язык за зубами.

Лишь когда послышался рев Сиракс, собравшиеся наверху обнаружили, что принц исчез — увы, слишком поздно.

— Нет, — раздался голос королевы, — я запрещаю, запрещаю…

Но в тот самый миг, когда звучали ее слова, во дворе драконица взмыла ввысь. На каких-то пол-удара сердца Сиракс опустилась на зубцы замковой стены — и устремилась в ночь. Сын королевы с мечом в руке прижимался к ее спине.

— За ним! — закричала Рейнира. — За ним, мужи, юноши, все по коням, по коням, за ним! Верните его, верните, он же не знает! Сынок, милый мой… Сыночка!

Семеро всадников выехали в ту ночь из Красного замка навстречу творящемуся в городе безумию. Манкан пишет, что то были люди чести, почитающие своим долгом повиноваться приказу королевы. Юстас желает уверить нас, что их сердца были тронуты материнской любовью к сыну. Грибок называет их недоумками и прощелыгами, полагая, что они рассчитывали на некую щедрую награду и «не имели достаточно ума, чтобы задуматься о собственной смерти». Быть может, в этот раз каждый из наших троих хронистов пишет правду — или хотя бы часть ее.

Наши септон, мейстер и шут единодушны по поводу их имен. Семерых Всадников звали так: сир Медрик Мандерли, наследник лорда Белой Гавани; сир Лорет Лансдейл и сир Гаррольд Дарк, рыцари Королевской гвардии; сир Хармон Камышовый по прозванию Железнотряс; сир Джайлс Айронвуд, изгнанник из Дорна; сир Виллам Ройс, вооруженный знаменитым валирийским клинком Плач; и сир Глендон Гуд, лорд-командующий Королевской гвардии. Вместе с этими рыцарями в город выехало шесть оруженосцев, восемь золотых плащей и двадцать латников, но их имен, как ни прискорбно, история не сохранила.

Вокруг всадников пылала Королевская Гавань, по переулкам Блошиного Конца бежали ручьи крови… Об опасностях, с которыми Семеро сталкивались на своем пути через город, сложено многое множество рассказов и песен. Иные из этих песен даже несут в себе крупицы истины — увы, изложение их далеко за пределами нашего обзора. Песни поют и о последнем полете принца Джоффри. Некоторые певцы могут найти доблесть и в нужнике, замечает Грибок, но чтобы говорить правду, нужен дурак. Хотя мы не можем сомневаться в отваге принца, его поступок был сущей глупостью.

Мы не отваживаемся притязать на понимание связи между драконом и всадником; эту тайну столетиями разгадывали люди помудрее нас. Нам известно, однако, что драконы — не лошади, на которых может ездить любой, кто набросит седло им на спину. Сиракс принадлежала королеве и никогда не знала иного всадника. Вид и запах принца были ей известны, и присутствие кого-то знакомого, кто неуклюже снимал с нее цепи, не тревожило ее. Однако носить Джоффри на себе могучая желтая драконица вовсе не желала. Торопясь улететь, прежде чем его остановят, принц запрыгнул на Сиракс без седла и кнута. Надобно полагать, что мальчик намеревался либо лететь на Сиракс в бой, либо, что вероятнее, пересечь город, чтобы добраться до Драконьего Логова и своего Тираксеса. Возможно, он собирался также выпустить из Логова и остальных драконов.

Холма Рейнис Джоффри так и не достиг. Оказавшись в воздухе, драконица забилась под мальчиком, силясь освободиться от непривычного всадника. А еще более разъярили ее летевшие снизу камни, копья и стрелы, которые метали окровавленные агнцы Пастыря. Над Блошиным Концом принц Джоффри сорвался со спины Сиракс и упал наземь с высоты в две сотни футов.

Принц разбился близ места, где сходятся пять переулков. Сперва он ударился о крутой скат крыши, затем покатился вниз и пролетел еще сорок футов, сопровождаемый градом сорванной черепицы. Говорили, что при падении мальчик сломал спину, что обломки кровли сыпались на него, ровно ножи. Что его собственный меч, вылетев из руки, вонзился принцу в живот. В Блошином Конце по сей день утверждают, что дочь свечника по имени Робин убаюкивала изломанного принца в своих объятьях, чтобы дать умирающему утешение. Хотя рассказ этот в большей мере легенда, нежели история. Якобы с последним вздохом Джоффри сказал: «Матушка, прости»… Впрочем, люди до сих пор спорят о том, обращался ли принц к своей матери-королеве или же молился Небесной Матери.

^{Рисунок 61. Принц Джоффри Веларион умирает на руках Робин, дочери свечника.}

Так погиб Джоффри Веларион, принц Драконьего Камня и наследник Железного трона, последний из сыновей королевы Рейниры от Лейнора Велариона… или последний из ее бастардов от сира Харвина Стронга, смотря кто во что предпочитает верить.

Толпа немедленно накинулась на труп. Дочку свечника Робин, если она вообще существовала, отпихнули в сторону. Грабители стащили сапоги у принца с ног и меч из живота, затем содрали богатые, хотя и измаранные в крови одежды. Обе руки ему отсекли, чтобы уличная шваль смогла завладеть драгоценными перстнями на пальцах. Правую ступню принца отрубили у лодыжки, и подмастерье мясника как раз отпиливал голову, когда на улицу вылетели Семеро Всадников. Здесь, среди вони Блошиного Конца, в грязи и крови разыгралась битва за обладание трупом принца Джоффри.

Рыцари королевы в конце концов завладели останками мальчика, за вычетом без вести пропавшей ноги, хотя в этом побоище трое из семи погибли. Дорнийца Джайлса Айронвуда стащили с коня и забили до смерти; сира Виллама Ройса свалил горожанин, прыгнувший ему на спину с крыши (при этом знаменитый меч Плач вырвали у рыцаря из руки и утащили, и больше никто его никогда не видел). Самая ужасная гибель постигла сира Глендона Гуда — на него сзади набросился человек с факелом, отчего занялся пламенем длинный белый плащ гвардейца. Конь, чью спину лизали языки пламени, в ужасе встал на дыбы и сбросил всадника, и его поглотила толпа, разорвав на куски. Сиру Глендону было всего двадцать лет, и он пробыл лордом-командующим Королевской гвардии менее суток.

А пока по переулкам Блошиного Конца текла кровь, на вершине холма Рейнис, вокруг Драконьего Логова, разгоралась другая битва.

Грибок говорил верно: полчища изголодавшихся крыс, когда они в достаточном числе, в самом деле валят и быков, и медведей, и львов. Не важно, скольких сможет убить бык или медведь — крыс всегда больше. Они кусают громадного зверя за ноги, впиваются зубами в брюхо, карабкаются на спину. Той ночью так и вышло. У крыс Пастыря были копья, секиры, шипастые дубины и с полусотню других видов оружия, среди которых и длинные луки, и арбалеты.

Послушные велению королевы, золотые плащи Драконьих ворот выдвинулись из казарм на защиту холма, однако пробиться сквозь толпу не смогли и вернулись обратно. Гонец, отправленный к Старым воротам, туда не добрался. В Драконьем Логове имелись собственные охранители, именуемые Драконьей стражей, но их число было невелико, всего семьдесят семь, а в ту ночь в дозоре стояло менее пятидесяти человек. И пусть их мечи пустили нападающим немало крови, за агнцами Пастыря был численный перевес. Когда чернь вышибла двери (внушительные главные ворота, окованные бронзой и железом, выдержали бы нападение, но в здании было еще десятка два входов поменьше) и полезла сквозь окна, Драконью стражу быстро смяли и перебили.

Возможно, нападавшие надеялись застать драконов спящими, но грохот штурма сделал подобное невозможным. Те, кто выжил, чтобы позже поведать о случившемся, говорили о воплях, криках, о витавшем в воздухе запахе крови, о дверях из дуба и железа, разбиваемых в щепки грубыми таранами, и об ударах бесчисленных топоров. Великий мейстер Манкан писал так: «Редко когда сразу столько людей с таким рвением восходило на свой погребальный костер! Но их обуяло безумие». В Драконьем Логове обитало четыре дракона. И к тому времени, когда первые из нападавших хлынули на песок, все четверо были разбужены, взбудоражены и разъярены.

Нет согласия между хронистами в том, сколько мужчин и женщин сгинуло в ту ночь под огромным куполом Драконьего Логова: две сотни или все-таки две тысячи. На каждого погибшего пришлось по десятку обгоревших, но все же выживших. Драконы в Логове оказались в западне — сдерживаемые стенами и куполом, скованные тяжелыми цепями, они не могли ни улететь прочь, ни использовать крылья, дабы уклониться от нападения или устремиться с высоты на своих противников. Вместо того им приходилось сражаться за жизнь рогами, когтями и зубами, бросаясь то туда, то сюда, подобно быкам на аренах Блошиного Конца… но быки здесь были огнедышащими. Септон Юстас пишет: «Драконье Логово превратилось в огненный ад, где в дыму, шатаясь, бродили с воплями горящие люди. С их чернеющих костей отваливалась плоть, — но место каждого погибшего занимал десяток других, истошно вопивших, что драконам пора умирать. И те умирали — один за другим».

Первой пала Шрикос. Ее убил лесоруб, известный как Хобб Дровосек. Взобравшись на драконью шею, он обхватил ее ногами и с размаху вонзил топор в череп зверя, пока Шрикос изгибалась и ревела, пытаясь сбросить человека. Хобб нанес семь ударов, и каждый раз, опуская топор, возглашал имя одного из Семерых. Седьмой удар, удар Неведомого, прошел сквозь чешую и кости в мозг драконицы и убил ее… если верить Юстасу.

Моргул, как пишут, был убит Пылающим Рыцарем, огромным грубым детиной в тяжелой броне, который с копьем в руке безрассудно кинулся прямо в драконье пламя. Раз за разом наконечник копья пронзал глаз зверя, даже когда огонь расплавил стальной доспех, защищавший тело человека, и стал пожирать его плоть.

Тираксес, дракон принца Джоффри, как нам рассказывают, отступил в свое логовище. Он изжарил столь многих самопризванных драконоборцев, бросившихся следом, что из-за груды тел пройти за ним стало невозможно. Но надобно припомнить, что в каждой из этих рукотворных пещер имелось два выхода: один вел на песок ямы, второй — на склон холма. Пастырь самолично велел своим приверженцам прорываться через «черный ход». И сотни таковых вломились, с ревом пробираясь сквозь дым с мечами, копьями и топорами. Когда Тираксес развернулся, его цепи перепутались. Дракон оказался оплетен стальной паутиной, которая роковым образом ограничила его свободу. Полдюжины мужчин (и одна женщина) позже будут утверждать, что именно они нанесли зверю смертельный удар. Как это было и с его хозяином, после гибели останки Тираксеса постигло новое бесчестие: приверженцы Пастыря позже срезали перепонки с его крыльев, порвали их на лоскутья и наделали себе плащей из драконьей кожи.

Последний из четырех драконов Логова погиб не столь легко. Легенда гласит, что Пламенная Мечта освободилась от двух своих цепей при кончине королевы Хелейны. Теперь же, когда толпа надвинулась на нее, драконица оторвала столбы от стен, разбив оставшиеся оковы. После того Пламенная Мечта вгрызлась в толпу зубами и когтями, отрывая людям руки и ноги и раздирая в клочья, и вместе с тем изрыгая свой ужасный огонь. Когда же прочие сомкнулись вокруг нее, драконица взлетела и начала кружить под куполом Драконьего Логова, то и дело низвергаясь, чтобы напасть на людей. Тираксес, Шрикос и Моргул умертвили многих, в том нет ни малейшего сомнения, но Пламенная Мечта погубила более народа, нежели остальные трое, вместе взятые.

Сотни бежали в ужасе от ее огня… но еще сотни рвались в бой, то ли пьяные, то ли обезумевшие, то ли одержимые отвагой самого Воина. Даже под самой вершиной купола Пламенная Мечта оставалась легко досягаемой для лучников и арбалетчиков — куда бы она ни повернула, стрелы с болтами летели в нее, со столь близкого расстояния, что порой пробивали ее чешую. Где бы драконица ни пыталась опуститься, люди скопом нападали на нее и гнали обратно в воздух. Дважды она подлетала к большим бронзовым воротам Драконьего Логова, но лишь находила, что они затворены, заперты на засов и защищены рядами копий.

^{Рисунок 62. Драконица Пламенная Мечта пробивает купол Драконьего Логова.}

Не имея возможности скрыться, Пламенная Мечта разила вновь, не щадя своих мучителей. Песок ямы усеяли обугленные тела, а воздух густо пропитался дымом и смрадом горящей плоти, но копья и стрелы все летели. Конец наступил, когда арбалетный болт попал драконице в глаз. Полуослепшая и обезумевшая от дюжины менее тяжких ран, Пламенная Мечта расправила крылья и взмыла прямо к огромному куполу в последней отчаянной попытке пробиться в вольные небеса. Уже ослабленный струями драконьего огня, купол треснул от мощи удара. И миг спустя половина его обвалилась, похоронив под тоннами каменных обломков и дракона, и драконоборцев.

Штурм Драконьего Логова завершился. Четыре дракона Таргариенов были повержены, хотя и чудовищной ценой. Но Пастырю рано было торжествовать: собственный дракон королевы еще оставался живым и свободным… и когда обожженные и окровавленные люди, уцелевшие после бойни в Логове, спотыкаясь, покидали задымленные руины, Сиракс обрушилась на них сверху.

Грибок был среди тех, кто вместе с королевой Рейнирой глядел на пожар с кровли твердыни Мейгора. Он сообщает: «Через весь город прокатилось эхо тысячи воплей и криков, смешанных с драконьим ревом. На вершине холма Рейнис желтый огонь короной увенчал Драконье Логово, пылавшее столь ярко, что казалось — восходит солнце. Даже королева трепетала от увиденного, и на щеках ее блестели слезы. Никогда я не видел ничего более ужасающего и более величественного».

По словам карлика, многие из свиты Рейниры, кто был с ней на крыше, бежали, опасаясь, что огонь скоро охватит весь город, даже Красный замок на вершине Высокого холма Эйгона. Другие же бросились в септу замка, чтобы молиться об избавлении. А сама Рейнира обняла, неистово прижав к груди, своего последнего живого сына, Эйгона Младшего. И не отпускала его… до того ужасного мига, когда пала Сиракс.

Будучи без цепей и всадника, Сиракс легко могла спастись от городского безумия. Ведь ей принадлежало небо. Она могла воротиться в Красный замок или вообще покинуть город, улетев на Драконий Камень. Что привлекло ее на холм Рейнис? Шум и огонь, рев и стоны умирающих драконов, запах горящей плоти? Мы не можем знать наверняка, как не можем знать и того, почему Сиракс предпочла наброситься на идущую за Пастырем толпу, разрывая людей зубами и когтями и истребляя дюжинами — хотя могла столь же легко сверху изливать на них потоки огня, ибо в небесах ни один человек не причинил бы ей зла. Мы можем передать только то, что произошло, как это запечатлели для нас Грибок, септон Юстас и великий мейстер Манкан.

Истории о гибели дракона королевы крайне разноречивы. Манкан приписывает это деяние Хоббу Дровосеку и его топору, хотя почти наверняка ошибочно. Разве мог бы на самом деле один и тот же человек убить двух драконов в одну и ту же ночь одним и тем же способом? Кое-кто говорит о безымянном копейщике, «залитом кровью великане», который спрыгнул с треснувшего купола Драконьего Логова прямо на спину дракона. Другие повествуют, как рыцарь, именуемый сиром Уорриком Уитоном, отрубил крыло Сиракс мечом из валирийской стали (скорее всего, то был Плач). Арбалетчик по прозвищу Фасолина впоследствии приписывал убийство себе, хвастаясь им во многих тавернах и погребках, пока некий сторонник королевы, которому надоел длинный язык болтуна, не отрезал его.

Возможно, в убийстве дракона соучаствовали все эти достопочтенные господа (за исключением разве что Хобба)… но чаще всего в Королевской Гавани рассказывают историю, в которой убийство дракона приписывается самому Пастырю. В то время как другие бежали в страхе, однорукий пророк бесстрашно встал перед всепожирающим зверем и воззвал к Семерым, моля их о вспоможении. И во плоти явился сам Воин, тридцати футов ростом, и в руке он держал клинок из черного дыма, который в ударе обратился сталью, и отсек голову Сиракс от тела. Во всяком случае, так говорит предание, и эту же историю повторил даже септон Юстас в своей хронике, и тот же подвиг во многие последующие годы воспевали певцы.

Потеряв и дракона, и сына, Рейнира Таргариен стала мертвенно-бледна и безутешна, сообщает Грибок. Она удалилась в свои покои в сопровождении лишь одного шута, в то время как ее сподвижники держали совет. Королевская Гавань потеряна — соглашались все; город придется оставить. Не без труда удалось убедить ее милость выехать на рассвете наступающего дня. Грязные ворота пребывали в руках ее врагов, а все корабли на реке сгорели либо затонули. Рейнира с невеликой свитой выскользнула через Драконьи ворота, вознамерившись держать путь вдоль побережья к Сумеречному Долу. Королеву сопровождали братья Мандерли, четверо уцелевших королевских гвардейцев, сир Бейлон Берч с двадцатью золотыми плащами, четыре фрейлины и ее последний оставшийся в живых сын, Эйгон Младший.

Грибок остался в замке, как и другие советники; среди них леди Горе и септон Юстас. Оборону замка вверили сиру Гарту Заячьей Губе, капитану золотых плащей на Драконьих воротах, но сир Гарт, как скоро стало ясно, взялся за это дело без особого желания. Не прошло и половины дня после отъезда ее милости, как сир Перкин Блоха со своими трущобными рыцарями явился к воротам и потребовал сдать ему замок. Хотя войско Блохи превосходило оставленный королевой гарнизон числом десять к одному, защитники замка могли бы и оказать сопротивление, но сир Гарт предпочел спустить знамена Рейниры, открыть ворота и сдаться на милость неприятеля.

Блоха ему никакой милости не оказал. Гарта Заячью Губу притащили к нему и обезглавили вместе с двадцатью другими рыцарями, сохранившими верность королеве. Среди них был и сир Хармон Камышовый, прозванный Железотрясом, один из Семерых Всадников. Не пощадили и госпожу над шептунами Мисарию из Лиса, невзирая на ее пол. Бледную Пиявку схватили при попытке бегства и погнали обнаженной через весь город от Красного замка к Божьим воротам, нещадно бичуя при этом. Сир Перкин обещал пощадить Мисарию и отпустить на все четыре стороны, если она дойдет живой до ворот. Леди Горе сумела одолеть лишь половину пути, после чего упала мертвой на брусчатку. На спине ее едва ли остался хотя бы один нетронутый кнутом клочок белой кожи.

Септон Юстас опасался за собственную жизнь. «Только милостью Матери я и спасся», пишет он, хотя более вероятно, что сир Перкин не пожелал ссориться со Святой Верой. Блоха также выпустил на свободу всех узников из темниц под замком — в их числе были великий мейстер Орвиль и Морской Змей — лорд Корлис Веларион. Оба остались у сира Перкина под рукой и на следующий день вместе с вдовствующей королевой Алисентой из дома Хайтауэров были свидетелями того, как нескладный оруженосец Блохи Тристан воссел на Железный трон. В каменных мешках под замком люди Перкина обнаружили даже бывшего мастера над монетой короля Эйгона, сира Тиланда Ланнистера — он был все еще жив… хотя палачи Рейниры выкололи ему глаза, вырвали все ногти на руках и ногах, отрезали уши и мужское достоинство.

А вот у мастера над шептунами короля Эйгона дела шли гораздо лучше. Лорд Харренхолла Ларис Стронг, прозванный Косолапым, объявился целым и невредимым откуда ни возьмись: он, точно восстав с того света, проковылял по залам Красного замка, словно никогда их и не оставлял, принял самые теплые приветствия от сира Перкина Блохи и занял почетное место рядом с новым «королем».

Бегство королевы не принесло мира в Королевскую Гавань. «Три короля царствовали над городом, каждый на собственном холме, но их несчастные подданные не находили ни закона, ни правосудия, ни защиты, — говорит «Доподлинное изложение». — Ни один дом в городе не был в безопасности от грабежа, и ни одна девица — от насилия». Такой хаос в столице продолжался более месяца.

Мейстеры и другие книжники вслед за Манканом пишут об этом времени как о Луне Трех королей (другие называют ее Безумной луной), но это название не соответствует действительности, ибо Пастырь никогда не объявлял себя королем, по-прежнему именуя себя смиренным сыном Семерых. Но нельзя спорить с тем, что он повелевал десятками тысяч горожан из руин Драконьего Логова.

Головы пяти убитых его приверженцами драконов водрузили на колья, и каждый вечер Пастырь являлся среди них и проповедовал. Теперь, когда драконов не было, а угроза всесожжения отступила, пророк обратил свой гнев против знати и богачей. Только бедным и смиренным суждено вступить в чертоги богов, объявил он; лорды, рыцари и богатеи будут низвергнуты за их гордыню и алчность в пекло.

— Сбросьте шелка и атлас и облеките телеса домотканой одеждою, — вещал он своим последователям, — отриньте башмаки и ходите по миру босыми, как Отец сотворил вас.

Тысячи горожан повиновались ему. Но тысячи отвернулись, и каждый вечер собирающиеся на проповедь толпы становились все меньше и меньше.

На другом конце улицы Сестер, на холме Висеньи, процветало вольное королевство Геймона Белокурого. Двор этого четырехлетнего короля-бастарда состоял из шлюх, скоморохов и воров, а охраняли его власть шайки головорезов, наемников и пьяниц. Один за другим шли указы из Дома Поцелуев, где восседал малолетний король, и каждый последующий был возмутительнее предыдущего. Геймон повелел, что в делах наследования отпрыски обоего пола впредь будут равны, что в голодную годину сирым и нищим следует раздавать пиво и хлеб, что воины, утратившие на войне конечность, вправе получать кров и пропитание у того лорда, на службе которому потеряли конечность. Геймон предписал также, чтобы мужья, поднявшие руку на жен, в свою очередь также были биты без оглядки на то, какими деяниями заслужили их жены подобную кару. Если Грибок не ошибается, таковые эдикты, почти вне всяких сомнений, стали детищем дорнийской блудницы, именуемой Сильвенной Сэнд, которая, по слухам, была возлюбленной Эсси, матушки короля.

И с вершины холма Эйгона, где на Железном троне восседал оруженосец Тристан, а правил сир Перкин, тоже исходили указы, но совсем другого рода. Король-оруженосец начал с того, что отменил непопулярные налоги Рейниры и разделил золото из королевской казны среди его собственных приверженцев. После того он провозгласил всеобщую отмену всяческих долгов, возвел шестьдесят своих трущобных рыцарей в дворянское достоинство и ответил на сделанное «королем» Геймоном обещание хлеба и пива для голодающих встречным указом, даровав беднякам право промышлять в Королевском лесу кроликов, зайцев и оленей (но, впрочем, не лосей и не вепрей). В то же самое время сир Перкин Блоха десятками вербовал тех золотых плащей, что еще оставались в городе, под знамена Тристана. Этими силами он захватил Драконьи, Королевские и Львиные ворота, таким образом заполучив власть над четырьмя городскими воротами из семи и добрую половину башен на стенах.

В первые дни после бегства Рейниры Пастырь был наисильнейшим из трех городских «королей», но с каждой минувшей ночью число его последователей убывало. «Простые горожане словно бы пробуждались от дурного сна, — пишет септон Юстас, — и, словно грешники, протрезвевшие после ночи пьяного разгула, они со стыдом отворачивались друг от друга, скрывали лица и надеялись забыть свершенное».

Драконы были мертвы, королева бежала, но такова была мощь Железного трона, что горожане в голоде и страхе все еще обращались к Красному замку. И по мере того, как на холме Рейнис увядала власть Пастыря, на высоком холме Эйгона расцветала власть короля Тристана Истинного Пламени, как он ныне себя величал.

Многое множество событий происходило также в Тамблтоне, куда нам стоит ныне обратить свой взор. Когда весть о беспорядках в Королевской Гавани достигла лагеря принца Дейрона, немало молодых лордов воспылало желанием без промедления выступить на город. Главными среди таковых были сир Джон Рокстон, сир Роджер Корн и лорд Анвин Пик… но сир Хоберт Хайтауэр советовал поостеречься. А Два Изменника отказались принимать участие в любом наступлении, пока не будут исполнены их требования. Ульф Белый, как можно припомнить, хотел получить великий замок Хайгарден со всеми его землями и доходами. Ну а Крепкий Хью Молот желал никак не менее, нежели корону для самого себя.

Разлад между лордами лишь усилился, когда в Тамблтон, изрядно запоздав, пришла весть о гибели Эймонда Таргариена в Харренхолле. О короле Эйгоне II и слуха не было со времени падения столицы и воцарении его единокровной сестры Рейниры. Многие боялись, что Рейнира втайне, чтобы не прослыть братоубийцей, предала его милость смерти и сокрыла тело. Теперь же, после кончины Эймонда, зеленые оказались и без короля, и без вождя. Следующим по порядку наследования шел принц Дейрон. Лорд Пик предлагал незамедлительно объявить мальчика принцем Драконьего Камня; другие же, полагая Эйгона II мертвым, желали сразу короновать юношу.

Два Изменника также ощущали потребность в короле… но Дейрон Таргариен не был тем властителем, которого им хотелось.

— Возглавлять нас должен сильный муж, а не мальчишка! — объявил Крепкий Хью Молот. — Трон должен быть моим!

Когда Храбрый Джон Рокстон потребовал обосновать, по какому праву тот осмелился именовать себя королем, лорд Молот ответил:

— По тому же праву, что и Завоеватель. Дракон!

И в самом деле, после гибели Вхагар наистарейшим и наивеличайшим из живущих драконов всего Вестероса оставался Вермитор — в прошлом дракон Старого короля, ныне — Крепкого Хью Молота, бастарда. По величине Вермитор втрое превосходил Тессарион, драконицу принца Дейрона. Ни один человек, хотя бы мельком видевший их вместе, не усомнился бы в том, что Вермитор являл собой зверя гораздо более устрашающего.

Хотя честолюбивые устремления Молота не пристали человеку столь низкого рождения, но несомненно, толика крови Таргариенов в этом бастарде все же была. Он показал себя свирепым в бою и щедрым со своими последователями, являя великодушие того рода, которое притягивает к вождю людей так, как труп притягивает мух. Несомненно, то были худшие из худших: наемники, разбойные рыцари и им подобный сброд. Люди порченых кровей и неясного происхождения, они любили битву ради нее самой, а жили насилием и грабежом. Многие слышали пророчество о том, что «молот сокрушит дракона», и потому многие толковали его так, будто победа предначертана Крепкому Хью свыше.

Тем не менее, дерзость притязаний Изменника оскорбила лордов и рыцарей Староместа и Простора, а более всего — самого принца Дейрона Таргариена. Он так разгневался, что швырнул чашу с вином в лицо Крепкому Хью. Лорд Белый лишь посетовал, что доброе вино пропало впустую, а лорд Молот обронил:

— Малышам надо быть повежливее, когда говорят мужчины. Похоже, отец тебя порол не часто — гляди, как бы я того не восполнил.

Оба Изменника удалились и принялись обдумывать коронацию Молота. Днем позже Крепкий Хью уже носил корону из черного железа — к ярости принца Дейрона и его высокородных лордов и рыцарей.

Один из таковых, сир Роджер Корн, осмелился сбить убор с головы Молота:

— Корона не делает человека королем, — заявил он. — Тебе, кузнец, подобает увенчать себя подковой.

Лорда Хью столь неразумный поступок не позабавил. По велению Молота его люди повалили сира Роджера на землю, и бастард кузнеца прибил гвоздями к черепу рыцаря не одну, а целых три подковы. Когда друзья Корна попытались вмешаться, в ход пошли кинжалы и мечи, в итоге трое пали мертвыми, а дюжину ранили.

Верные принцу Дейрону лорды подобного стерпеть уже не могли. Анвин Пик и Хоберт Хайтауэр (последний — без особой охоты) созвали одиннадцать других лордов и ленных рыцарей на тайный совет в погребе одной из гостиниц Тамблтона — обсудить, как поубавить дерзости незаконнорожденным драконьим всадникам. Заговорщики согласились, что от Белого будет проще избавиться, ибо он чаще бывал пьян, нежели трезв, и никогда не выказывал особой воинской доблести. Молот был куда как опаснее, ибо его в последнее время днем и ночью окружали прихлебатели, лагерные потаскухи и наемники, искавшие его расположения. Лорд Пик указал, что от убийства Белого будет мало пользы, если Молот останется в живых. Крепкий Хью должен был пасть первым. Споры в гостинице под вывеской «Кровавые шипы» вышли долгими и шумными, ибо лорды выискивали наилучшие возможности.

— Убить можно любого, — заметил сир Хоберт Хайтауэр, — но что делать с драконами?

Сир Тайлер Норкросс сказал, что для завоевания трона достаточно будет и одной Тессарион, поскольку Королевская Гавань охвачена смутой. Лорд Пик отвечал, что с Вермитором и Среброкрылой победа будет более верной. Марк Амброз предлагал вначале захватить город, а позже, добыв победу, избавиться от Белого и Молота, но Ричард Родден назвал подобное деяние бесчестным.

— Нельзя просить людей проливать свою кровь вместе с нами, а затем убивать их, — положил конец спорам Храбрый Джон Рокстон. — Мы убьем бастардов теперь же. После чего отважнейшие из нас заберут себе их драконов и полетят на них в бой, — и никто в погребе не усомнился, что Рокстон говорил о себе.

Хотя принц Дейрон не присутствовал на совете, Шипы (под таким прозванием стали известны заговорщики) не захотели действовать без его согласия и благословения. Под покровом ночи лорд Сидрхолла, Оуэн Фоссовей, отправился к принцу, разбудил его и привел в погребок. Там заговорщики посвятили Дейрона в свои замыслы. Некогда кроткий принц не стал колебаться, когда лорд Анвин Пик подал ему указы о казни Крепкого Хью Молота и Ульфа Белого, и охотно приложил к ним свою печать.

Люди могут иметь замыслы, строить заговоры, плести интриги, но вернее было бы им ко всему прочему еще и молиться, ибо никогда ни один замысел человека не мог противиться прихотям богов небесных. Два дня спустя, именно тогда, когда Шипы рассчитывали нанести удар, Тамблтон посреди ночи пробудили крики и вопли. За стенами города полыхали станы; колонны рыцарей в доспехах надвигались с севера и запада, сея смерть и разорение. С небес дождем сыпались стрелы, а над городом реял дракон, ужасный и беспощадный.

Так началась Вторая битва при Тамблтоне.

Тем драконом был Морской Туман, а всадником его — сир Аддам Веларион, полный решимости доказать, что не все бастарды перевертыши. И наилучший способ для того — отбить Тамблтон у Двух Изменников, чье предательство запятнало и его самого. Певцы уверяют, что сир Аддам из Королевской Гавани вылетел к озеру Божье Око, где опустился на священном Острове Ликов и просил совета у Зеленых людей. Ученым, однако, следует придерживаться достоверных фактов. Нам доподлинно известно лишь то, что сир Аддам много и далеко летал, навещая замки великих и малых лордов, сохранивших верность королеве, и вот так собрал воинство.

В землях, омываемых Трезубцем, случилось уже немало крупных битв и мелких стычек, и редкая крепость или деревня не уплатила кровавую пошлину… но Аддам Веларион был непреклонен, решителен и красноречив, а речные лорды и без того уже были наслышаны об ужасах, обрушившихся на Тамблтон. К тому времени, как сир Аддам изготовился нанести удар по городу, за ним стояло почти четыре тысячи человек.

В их числе был Бенджикот Блэквуд, двенадцатилетний лорд Воронодрева; пришла и вдовая Сабита Фрей, леди Близнецов, а вместе с ней ее отец и братья из дома Випренов. Лорды Стэнтон Пайпер, Джозет Смолвуд, Деррик Дарри и Лионель Деддингс, хоть и понесли тяжкие потери в битвах этой осени, собрали с миру по нитке свежие ополчения из седобородых старцев и зеленых мальчишек. Пришел и молодой Хьюго Вэнс, лорд Приюта Странника, с тремя сотнями собственных людей и мирийскими наемниками под началом Черного Тромбо.

Но, что важнее всего, в войну вступил дом Талли. Морской Туман, опустившись в Риверране, все же побудил сира Эльмо Талли, которого доселе никто не мог стронуть с места, созвать знамена в защиту королевы — против чаяний его прикованного к постели деда.

— Ничто так не устраняет сомнения, как дракон у тебя во дворе, — сказал об этом сир Эльмо.

Огромное войско, разбившее лагерь у стен Тамблтона, числом превосходило нападавших, но оно излишне долго пребывало на одном месте. Порядка в нем поубавилось — как пишет великий мейстер Манкан, лагерь погряз во всеобщем пьянстве, и среди солдат множились болезни. Гибель лорда Ормунда Хайтауэра оставила воинство без вождя, а лорды, желавшие занять его место, не ладили друг с другом. Они были столь поглощены собственными распрями и соперничеством, что почти позабыли о своих истинных противниках. Ночное нападение сира Аддама застало их врасплох. Воины принца Дейрона еще только выбирались из палаток, седлали лошадей, пытались облачиться в доспехи и пристегнуть перевязи с мечами, не успев понять, что вокруг идет бой… А враг уже был среди них и рубил всех подряд.

Более всего разрушений принес дракон. Морской Туман вновь и вновь устремлялся вниз, выдыхая пламя. Скоро пылала уже сотня палаток, в том числе и роскошные шелковые шатры сира Хобарта Хайтауэра, лорда Анвина Пика и самого принца Дейрона. Не пощадили и город Тамблтон — те лавки, дома и септы, что уцелели в первый раз, поглотил драконий огонь.

Когда вершилось нападение, Дейрон Таргариен отдыхал в своей палатке. Ульф Белый в Тамблтоне отсыпался после ночной попойки в захваченной им таверне «Беспутный барсук». Крепкий Хью Молот тоже находился в городе — в постели с вдовой некоего рыцаря, сгинувшего в первой битве за Тамблтон. А все три дракона находились вне городских стен, в полях за лагерем.

Хотя Ульфа Белого и пытались пробудить от пьяного сна, но из того ничего не вышло. Он бесславно закатился под стол, где и прохрапел всю битву. Крепкий Хью Молот оказался более поворотлив: он, полуодетый, сбежал по лестнице во двор, требуя себе молот, доспехи и коня, чтобы выехать за стены и сесть на Вермитора. Его люди поспешили повиноваться — Морской Туман тем часом подпалил конюшни. Но лорд Джон Рокстон как раз занимал опочивальню лорда Футли (вместе с женой лорда), и потому уже успел оказаться в том же дворе.

Заметив Крепкого Хью, Рокстон понял, что его час настал, и сказал:

— Лорд Молот, мои соболезнования.

— С чем это? — хмуро повернулся к нему Молот.

— Вы пали в битве, — ответил Храбрый Джон, выхватил Оставляющего Сирот и глубоко всадил его в живот Молота, после чего рассек бастарда от чресел до горла.

Дюжина людей Крепкого Хью подоспела как раз вовремя, чтобы узреть его кончину. Даже клинок валирийской стали, подобный Оставляющему Сирот, мало чем поможет человеку, когда он один против десятерых. Храбрый Джон Рокстон сразил троих, прежде чем погиб сам. Говорят, он был убит, когда поскользнулся на внутренностях Хью Молота, но такая деталь, пожалуй, излишне иронична, чтобы являться истиной.

Имеются три разноречивых описания смерти принца Дейрона Таргариена. Наиболее известное из них утверждает, что принц, спотыкаясь, выскочил из своего шатра в горящей ночной рубашке и тут же пал от удара шипастой булавы мирийского наемника Черного Тромбо, размозжившего принцу лицо. Сию историю предпочитал рассказывать повсюду сам Черный Тромбо. Другая история мало чем отличается от первой — в ней принца сразил меч, а не булава, и убийца его — не Черный Тромбо, а некий безвестный латник, который, скорее всего, даже не понял, кого зарубил. В третьем изложении храбрый юноша, которого знали как Дейрона Отважного, и вовсе не выбирался наружу, а погиб, когда на него рухнул горящий шатер. Эту версию предпочитает «Доподлинное изложение» мейстера Манкана и мы сами.

Какой бы смертью ни погиб Дейрон Таргариен, младший сын короля Визериса I и королевы Алисенты, нет сомнений, что она имела место именно во второй Тамблтонской битве. Позже, при Эйгоне III, под этим именем являлись некие другие «принцы», но все они в итоге были изобличены как самозванцы.

Будучи в небесах, Аддам Веларион мог разглядеть, как битва на земле оборачивается резней, но узнать о том, что двое из троих вражеских драконьих всадников уже сгинули, ему было неоткуда. Однако он, без сомнения, видел драконов неприятеля — освобожденные от цепей, те содержались вне городских стен и были вольны летать и охотиться, как им вздумается: Среброкрылая и Вермитор часто свивались в единый клубок, в полях к югу от Тамблтона, тогда как Тессарион спала и ела в лагере принца Дейрона к западу от города, едва ли в сотне ярдов от его шатра.

Драконы — создания из огня и крови, и все трое были взбудоражены битвой, кипевшей вокруг них. Говорят, что какой-то арбалетчик послал болт в Среброкрылую, а десятка четыре конных рыцарей приблизились к Вермитору с мечами, топорами и копьями, надеясь разделаться со зверем, пока тот еще не проснулся толком и находился на земле. Они поплатились жизнями за свое безрассудство. Откуда-то с поля, рыча и извергая пламя, в воздух взметнулась Тессарион, и Аддам Веларион повернул Морского Тумана ей навстречу.

Драконья чешуя значительно (хотя и не полностью) невосприимчива к огню. Она защищает более уязвимую плоть и мускулы. По мере старения дракона его чешуя утолщается и твердеет, делая защиту все крепче, хотя пламя дракона с возрастом и жжет все горячее и яростнее (если огонь детеныша может поджечь солому, то пламя Балериона или Вхагар на пике их мощи было способно расплавить — и плавило — сталь и камень). Потому два дракона, сходясь в смертельном бою, зачастую пускают в ход не огонь, а иное оружие. Когти, черные, как железо, длинные, как мечи, и острые, как бритвы. Челюсти, столь мощные, что могут сокрушить даже стальной доспех рыцаря. Хвосты, подобные кнутам, чьи хлещущие удары, как известно, разносили телеги в щепки, ломали хребты крепких боевых коней и подбрасывали людей в воздух на пятьдесят футов.

Схватка Тессарион и Морского Тумана была иной.

История называет борьбу между королем Эйгоном II и его единокровной сестрой Рейнирой Танцем Драконов, но лишь в Тамблтоне драконы воистину танцевали. Тессарион и Морской Туман были молодыми драконами, более проворными в полете, нежели их старшие сородичи. Снова и снова они устремлялись один на другого — но в последнее мгновение кто-то из них уворачивался. Они парили, как орлы, падали камнем вниз, ровно ястребы, кружили, огрызаясь, рыча и выдыхая огонь — но так ни разу и не сошлись. Однажды Синяя Королева исчезла в гряде облаков, но миг спустя появилась, наскочила на Морского Тумана сзади и опалила его хвост сполохом кобальтового огня. Меж тем Морской Туман вертелся, изворачивался и петлял. Только что он был под своей противницей — и вот, внезапно развернувшись в небе, уже оказался позади нее. Все выше и выше поднимались драконы, а сотни очевидцев взирали на них с тамблтонских крыш. Позже один из таковых сказал, что полет Тессарион и Морского Тумана более походил на брачный танец, нежели на бой. Возможно, так оно и было.

Танец прервался, когда в небеса с ревом вознесся Вермитор.

Почти ста лет от роду и столь же огромный, как оба его молодых сородича, вместе взятые, бронзовый дракон с широкими крыльями цвета дуба поднялся в воздух разъяренным, поскольку в дюжине его ран дымилась кровь. Оставшись без всадника, он не отличал друга от врага, и потому обращал свою мощь на всех подряд, изрыгая пламя налево и направо, свирепо набрасываясь на каждого, кто отважился бросить в него копье. Один из рыцарей пробовал спастись бегством, но Вермитор ухватил его своими челюстями, сдернув прямо со скачущего галопом коня. Невдалеке на взгорке находились лорды Пайпер и Деддингс вместе со своими присяжными рыцарями, оруженосцами и слугами — все они сгорели после того, как их случайно заметил Бронзовый Гнев.

А мигом позже на него самого налетел Морской Туман.

Изо всех четверых драконов, бывших на поле боя в тот день, лишь у Морского Тумана имелся всадник. Сир Аддам Веларион явился, чтобы доказать свою преданность сокрушением Двух Изменников и их драконов. И вот внизу одно из чудовищ нападало на людей, что пришли сражаться вместе с Веларионом. Вероятно, юноша счел себя обязанным защитить их, хотя в глубине души наверняка сознавал, что его Морскому Туману не совладать с более древним драконом.

То был не танец, но смертный бой. Морской Туман сверху обрушился на Вермитора, летевшего не более чем в двадцати футах над битвой, и отбросил его, рычащего, в грязь. И юнцы, и мужи либо в ужасе бежали, либо пали, раздавленные двумя драконами, что катались по земле и терзали друг друга. В воздухе хлопали крылья и щелкали хвосты, но звери так переплелись, что ни один не мог освободиться. Ту схватку видел Бенджикот Блэквуд, будучи верхом на коне в пятидесяти ярдах от нее. Много лет спустя лорд Блэквуд рассказывал великому мейстеру Манкану, что Вермитор был излишне велик и тяжел для Морского Тумана — и неизбежно разодрал бы серебристо-серого дракона на куски… если бы в тот самый миг Тессарион не рухнула с неба, чтобы вступить в бой.

Кто может знать сердце дракона? Простая ли жажда крови сподвигла Синюю Королеву напасть? Явилась ли она на помощь одному из бойцов? Если да, то которому? Порой утверждают, будто связь меж драконом и его всадником столь глубока, что зверь разделяет любовь и ненависть своего повелителя. Но кто там был союзником, а кто — противником? Различает ли дракон без наездника друзей и врагов?

^{Рисунок 63. Дракон Вермитор отрывает голову своему сопернику, дракону Морскому Туману, во время Второй битвы при Тамблтоне.}

Никто и никогда не ответит нам на подобные вопросы. В хрониках рассказывают лишь, что три дракона сражались посреди грязи, крови и дыма Второго Тамблтона. Морской Туман погиб первым: Вермитор сомкнул зубы на его шее и оторвал голову. После того бронзовый дракон попытался взлететь с добычей в пасти, но разодранным крыльям поднять его вес оказалось невмочь. Через мгновение он пал наземь и испустил дух. Тессарион, Синяя Королева, дожила до заката. Трижды пыталась она подняться в небо, и трижды падала. К исходу дня Тессарион, похоже, изнемогала от боли, так что лорд Блэквуд призвал своего лучшего стрелка — лучника, известного как Билли Берли. Тот пристроился в сотне ярдов (вне досягаемости огня умирающей драконицы) и послал три стрелы в глаз Тессарион, беспомощно лежавшей на земле.

К закату сражение завершилось. И хотя речные лорды потеряли менее сотни воинов, предав мечу более тысячи человек из Староместа и Простора, но взять город им не удалось. Оттого нападавшие не могли считать Второй Тамблтон истинной победой. Стены города все еще были невредимы, люди короля отступили за них и закрыли ворота. Проломить их, не имея ни осадных орудий, ни драконов, войска королевы не могли. Но все же они учинили великое побоище своим растерявшимся и смятенным врагам, сожгли палатки, уничтожили или захватили все их повозки, корма и съестные припасы, угнали с собой три четверти боевых коней, умертвили их принца и покончили с двумя драконами короля.

Когда взошла луна, речные лорды оставили поле брани воронью и откатились назад в холмы. Один из них, юный Бен Блэквуд, вез с собой искалеченное тело сира Аддама Велариона, найденного мертвым подле своего дракона. Его останки были погребены в Воронодреве и покоились там восемь лет, но в 138 году от З.Э. брат покойного, Алин Веларион, распорядился вывезти их на Дрифтмарк и перезахоронить в Халле, где Аддам родился. На его гробнице высекли единственное слово: «ВЕРНЫЙ», и еще изображения морского коня и мыши, поддерживающих резную надпись.

Наутро после битвы захватчики Тамблтона, взглянув с городских стен, обнаружили, что их враги ушли. Повсюду вокруг города лежали мертвые, и среди них распластались тела трех драконов. Уцелела одна Среброкрылая, в прежние времена летавшая под седлом Доброй королевы Алисанны. Когда началась резня, она взлетела в небо и часами кружила над полем брани, паря в потоках горячего воздуха, восходивших от пожаров на земле. Лишь с приходом темноты она опустилась возле своих убитых родичей. Позже певцы будут рассказывать, как Среброкрылая трижды приподнимала носом крыло Вермитора, будто пытаясь помочь ему взлететь, но это скорее сказка. Восход солнца застал драконицу в поле — она безучастно перелетала с места на место, поедая обгоревшие останки коней, людей и быков.

Пали восемь из тринадцати Шипов, и среди них лорд Оуэн Фоссовей, Марк Амброз и Храбрый Джон Рокстон. Ричард Родден получил стрелу в шею и скончался день спустя. Выжило всего четыре заговорщика, в их числе сир Хоберт Хайтауэр и лорд Анвин Пик. И хотя Крепкий Хью Молот погиб, а с ним — его мечты о короне, оставался и второй Изменник. Ульф Белый, очнувшись от пьяного сна, понял, что он — последний наездник на последнем драконе.

— Молот мертв, и ваш мальчишка тоже, — как утверждают, заявил он лорду Пику. — Я — все, что у вас есть.

И когда лорд Пик поинтересовался его намерениями, Белый ответил:

— Мы выступаем, как вы и хотели. Вы возьмете город, а я беру проклятый трон. Что скажете?

Следующим утром сира Хоберта Хайтауэра призвали к Ульфу Белому, дабы подробно обсудить захват Королевской Гавани. Он принес с собой подарок: два бочонка вина, один с дорнийским красным, второй с арборским золотым. И хотя Ульф-Пропойца никогда не пробовал вина, которое ему бы не понравилось, он слыл любителем винца послаще. Несомненно, сир Хоберт надеялся потягивать кислое красное, пока лорд Ульф наливался бы арборским золотым, но что-то в его поведении вызвало подозрения Белого. (Оруженосец, что им прислуживал, позднее показал, что Хайтауэр потел, заикался и был излишне любезен). Насторожившись, Пропойца велел убрать до поры дорнийское красное и настоял на том, что сир Хоберт разделит с ним арборское золотое.

Немного доброго способна поведать история о сире Хоберте Хайтауэре, однако ж обстоятельства его смерти весьма достойны. Не пожелав выдать своих собратьев-Шипов, он позволил оруженосцу наполнить его чашу, отпил изрядно и попросил еще. Увидев, что Хайтауэр пьет, Ульф-Пропойца оправдал свое прозвание, осушив три чаши, прежде чем начал зевать. Яд в вине был мягким. И когда лорд Ульф уснул, чтобы не проснуться более, сир Хоберт вскочил и попытался вызвать у себя рвоту — но слишком поздно. Не прошло и часа, как его сердце остановилось. «Меча сира Хоберта не боялся ровным счетом никто, — рассказывает об этом Грибок, — но его винная чаша оказалась смертоноснее валирийской стали».

После того лорд Анвин Пик предложил тысячу золотых драконов любому рыцарю благородного происхождения, который сумеет покорить Среброкрылую. Вызвались трое. Когда первый остался без руки, а второй сгорел заживо, третий передумал. К тому времени армия Пика, остатки огромного войска, что принц Дейрон и лорд Ормунд Хайтауэр вели от самого Староместа, таяла на глазах. Воины десятками покидали Тамблтон со всей добычей, что могли унести. Смирившись с поражением, лорд Анвин собрал своих лордов и сержантов и велел отступать.

Обвиненный в предательстве Аддам Веларион, урожденный Аддам из Халла, спас Королевскую Гавань от врагов Рейниры ценой собственной жизни. Однако та ничего не узнала о его доблести. После побега из столицы на Рейниру навалились изрядные тяготы. В Росби при ее приближении ворота замка закрылись — приказ о том отдала молодая хозяйка замка, и потому, что королева прежде отдала наследство не ей, а ее младшему брату. Кастелян юного лорда Стокворта оказал королеве гостеприимство, но только на ночь.

— За вами придут, — предупредил он королеву, — а у меня не достанет сил от них отбиться.

Половина золотых плащей в дороге исчезла, а в одну из ночей на ее лагерь напали недобитки. И хотя рыцари одолели напавших, но сира Бейлона Берча сразила стрела. А сир Лионель Бентли, молодой рыцарь Королевской гвардии, получил удар по голове, от которого раскололся его шлем, и на следующий день скончался в бреду. Королева поспешила к Сумеречному Долу.

Дом Дарклинов принадлежал к числу наиболее рьяных сторонников Рейниры, но верность обошлась им чересчур дорого. Лорд Гунтор отдал жизнь за королеву, как и его дядя Стеффон; сам город Сумеречный Дол разорил сир Кристон Коль — неудивительно, что вдова лорда Гунтора была не слишком-то рада, когда ее милость появилась у ворот. Только вмешательство сира Гаррольда Дарка убедило леди Мередит Дарклин хотя бы допустить королеву в свой замок (Дарки были дальними родичами Дарклинов, и сир Гаррольд некогда служил оруженосцем у покойного сира Стеффона). Но и то лишь при условии, что Рейнира долго здесь не задержится. Оказавшись в безопасности в Сумеречном форте с видом на гавань, Рейнира велела леди Дарклин отправить ворона великому мейстеру Герардису на Драконий Камень с приказом немедленно прислать корабль и вернуть ее домой. Как записано в городской хронике, улетело три ворона… но шли дни, а корабль так и не появлялся. К негодованию королевы, не пришло и ответа от Герардиса, и Рейнира вновь начала сомневаться в верности своего великого мейстера.

Более добрые вести приходили к королеве из других мест. Криган Старк писал из Винтерфелла, что выступит в поход на юг, как только сможет, но предупреждал, что сбор войск займет некоторое время, поскольку «мои владения велики, и зима на подходе: нам надобно убрать последний урожай, или после первых снегов нас будет ждать голод». Северянин обещал привести королеве десять тысяч воинов, «моложе и свирепее, чем были мои Зимние Волки». Дева Долины тоже присылала обещания из своего зимнего замка — Лунных Врат; горные перевалы уже засыпало снегом, так что рыцари могли покинуть Долину только морем. Леди Джейн писала, что если Веларионы приведут флот в Чаячий город, она тут же отправит армию в Сумеречный Дол. В противном случае ей придется нанимать корабли в Браавосе, а для этого потребуется золото.

У королевы не осталось ни золота, ни кораблей. Отправив лорда Корлиса в темницу, Рейнира потеряла свой флот. Бежав из Королевской Гавани в страхе за свою жизнь, она ни монеты с собой не взяла. Отчаявшаяся и испуганная, ее милость в слезах бродила по стенам Сумеречного Дола, побледнела и осунулась. Она не могла спать, не ела и отказывалась разлучаться с принцем Эйгоном, своим единственным выжившим сыном — мальчик находился при ней денно и нощно, «ровно маленькая бледная тень».

Когда леди Мередит дала понять, что королева загостилась в замке, Рейнире пришлось продать собственную корону, чтобы изыскать деньги и заплатить за место на «Виоланде», браавосском купеческом судне. Сир Гаррольд Дарк настоятельно советовал ей искать убежища у леди Аррен в Долине, тогда как сир Медрик Мандерли пытался убедить королеву отправиться вместе с ним и его братом сиром Торрхеном в Белую Гавань, но ее милость отказала им обоим. Она незыблемо стояла за возвращение на Драконий Камень. Там найдутся яйца драконов — так говорила Рейнира своим сторонникам; ей необходимо обзавестись другим драконом, или все потеряно.

Сильные ветра пригнали «Виоланду» ближе к берегам Дрифтмарка, нежели хотелось бы королеве. Трижды судно проходило на расстоянии оклика от военных кораблей Морского Змея, но Рейнира позаботилась, чтобы ее не заметили. Наконец, на закате дня браавосец вошел в гавань под Драконьей горой. Королева выслала вперед ворона, чтобы известить о своем приближении; и, спускаясь с корабля вместе с сыном Эйгоном, своими фрейлинами и тремя рыцарями Королевской гвардии — всем, что осталось от ее свиты (ибо золотые плащи, сопровождавшие королеву от Королевской Гавани, остались в Сумеречном Доле, а Мандерли на «Виоланде» отправились своим путем в Белую Гавань), — она заметила ожидавшее их сопровождение.

Когда королева и ее спутники сошли на берег, шел дождь, и в окрестностях гавани вряд ли была хоть единая душа. Даже портовые бордели казались темными и заброшенными, но ее милость того не замечала. Сломленная предательством, немощная телом и духом, Рейнира Таргариен желала только одного — вернуться в свой замок. Ей представлялось, что там они с сыном будут в безопасности. Королева не знала, что последняя и наитягчайшая измена ожидает ее впереди.

Над ее сопровождением в сорок человек начальствовал сир Альфред Брум, один из тех, кого Рейнира оставила на острове, выступая на Королевскую Гавань. Брум являлся наистарейшим из рыцарей Драконьего Камня, начавшим службу в гарнизоне еще в правление Старого короля. С учетом этого он ожидал, что Рейнира, отправляясь завоевывать Железный трон, назначит его кастеляном… но угрюмый нрав сира Альфреда и его желчность не внушали ни расположения, ни доверия, как рассказывает Грибок, потому королева предпочла ему более обходительного сира Роберта Квинса. Когда Рейнира поинтересовалась, почему сир Роберт сам не явился, чтобы встретить ее, сир Альфред ответил, что королева увидится с «нашим толстым другом» в замке.

Так и случилось… правда, тело Квинса, когда они натолкнулись на него, оказалось обугленным и обгоревшим до неузнаваемости. Рейнира и ее спутники признали сира Роберта только по величине, ибо он был неописуемо тучен. Труп этот свисал с зубчатой стены над воротами рядом с телами стюарда, капитана стражи, мастера над оружием… и великого мейстера Герардиса, точнее, головой и верхней частью туловища. Ниже ребер у великого мейстера ничего не осталось, и кишки свисали из разорванного живота, точно обугленные змеи.

Кровь отлила от лица королевы, когда она глянула на мертвых, но юный принц Эйгон первым понял, что это значит.

— Матушка, бегите! — закричал он, но было уже поздно.

Люди сира Альфреда набросились на защитников королевы. Топор раскроил голову сиру Гаррольду Дарку, прежде чем его меч успел покинуть ножны, а сиру Адриану Редфорту вонзили копье в спину. Лишь сир Лорет Лансдейл оказался достаточно проворен и успел нанести удары, обороняя королеву. Он зарубил первых двух нападавших, прежде чем был убит сам — и вместе с ним умерла Королевская гвардия Рейниры. Когда Эйгон подхватил меч сира Гаррольда, сир Альфред с презрением выбил оружие из рук принца.

Мальчик, королева и ее фрейлины, подталкиваемые в спину копьями, прошли через ворота Драконьего Камня во двор замка. Здесь (как много лет спустя метко выразился Грибок) они оказались лицом к лицу с «мертвым человеком и умирающим драконом».

Чешуя Солнечного Огня все еще сияла при свете дня чеканным золотом. Однако, судя по тому, как он распластался на оплавленном черном валирийском камне двора, очевидно было, что Солнечный Огонь, наипрекраснейший из драконов, когда-либо паривших в небе Вестероса, уже ни к чему не пригоден. Крыло, почти оторванное Мелеис, было неловко вывернуто, а на спине при каждом движении еще дымились и кровоточили свежие рубцы. Когда королева и ее свита впервые глянули на Солнечного Огня, тот лежал, свернувшись клубком. Как только он пошевелился и поднял голову, стали заметны глубокие раны на его шее, откуда другой дракон вырвал большие куски плоти. Кое-где на брюхе чешую заместили струпья, а там, где надлежало быть правому глазу, зияла лишь пустая глазница, затянутая черной кровяной коркой.

Надлежит спросить, как наверняка и поступила Рейнира, как такое произошло.

Теперь нам известно многое, чего не знала королева. За это нам стоит поблагодарить великого мейстера Манкана, чье «Доподлинное изложение», основываясь в немалой степени на воспоминаниях великого мейстера Орвиля, раскрывает, как именно Эйгон II попал на Драконий Камень.

Как только драконы черных впервые появились в небесах над столицей, лорд Ларис Стронг Косолапый скрытно вывел короля и его детей из города. Чтобы не идти через городские ворота, где их могли увидеть и запомнить, лорд Ларис провел беглецов за стены одним из потайных ходов Мейгора Жестокого, о котором знал только сам Косолапый. Именно лорд Ларис также посоветовал изгнанникам разделиться: если кого-то из них пленят, прочие смогут сохранить свободу. Сиру Рикарду Торну было велено сопроводить двухлетнего принца Мейлора к лорду Хайтауэру. Принцессу Джейхейру, простую и милую девочку шести лет, оставили на попечение сира Уиллиса Фелла, который поклялся доставить ее в целости и сохранности в Штормовой Предел. Ни один не ведал, куда направился другой, и потому, даже будучи схваченным, не смог бы того выдать.

И только одному Ларису было ведомо, что король, избавившись от своих пышных одежд и закутавшись в просоленный плащ рыбака, скрывался среди груза трески на борту рыбачьего ялика, порученный заботам рыцаря-бастарда, имевшего родню на Драконьем Камне. Косолапый рассудил, что Рейнира непременно пошлет людей на поиски его милости, едва поймет, что он исчез… но лодка не оставляет следов на воде, да и мало кто из охотников додумался бы искать Эйгона на собственном острове его сестры, прямо под сенью ее твердыни. Все это, как говорит Манкан, великий мейстер Орвиль узнал из собственных уст лорда Стронга.

Возможно, здесь скрывающийся, не представляющий угрозы Эйгон и оставался бы, притупляя свою боль вином и пряча шрамы от ожогов под плотным плащом… если бы на Драконьем Камне не объявился Солнечный Огонь. Мы, как и многие, можем задаваться вопросом, что же тянуло его назад на Драконью гору. Быть может, некий древний инстинкт вернул раненого дракона с недолеченным крылом к дымящемуся вулкану, где он появился на свет из яйца? Или же Солнечный Огонь через множество лиг, через штормовые моря как-то ощутил присутствие короля Эйгона на острове и прилетел туда, чтобы воссоединиться со своим всадником? Септон Юстас заходит столь далеко, что даже полагает, будто Солнечный Огонь почувствовал, сколь отчаянно положение Эйгона. Но кто посмеет уверять, что познал сердце дракона?

Злополучное нападение лорда Валиса Мутона изгнало Солнечного Огня с поля пепла и костей близ Грачиного Приюта. Затем история более чем на полгода теряет дракона из виду. (Байки, рассказываемые в замках Крэббов и Брюнов, уверяют, что в то время Солнечный Огонь мог найти убежище в темных сосновых лесах и пещерах на мысе Раздвоенного Когтя). Его разорванное крыло срослось под уродливым углом и оставалось слабым. Хотя Солнечный Огонь все же летал, но более не мог ни парить, ни подолгу оставаться в воздухе, и ему приходилось прилагать усилия даже для коротких перелетов. Шут Грибок без всякого сострадания рассказывает, что если драконы в большинстве своем парят в небесах, как орлы, Солнечный Огонь стал «золотым огнедышащим петушком, которому только и осталось, что скакать и перепархивать с холма на холм».

И все же этот «огнедышащий петушок» как-то пересек воды Черноводного залива… потому что именно его нападение на Серого Призрака видели моряки с «Нессарии». Сир Роберт обвинил Каннибала… но заика Том Путаный Язык, который слышал более, нежели говорил, усердно потчевал волантийцев элем, и подметил, что они все время упоминали золотую чешую нападавшего дракона. Каннибал же, как отлично знал Путаный Язык, был черным ровно уголь. И вот Два Тома и их «родичи» (что правда лишь отчасти, потому как одной с ними крови был только сир Марстон, бастард сестры Тома Путаной Бороды от рыцаря, забравшего ее девичество) подняли парус на своей маленькой лодке, чтобы разыскать убийцу Серого Призрака.

Обожженный король и изувеченный дракон обрели друг в друге новый смысл жизни. Эйгон ежерассветно отваживался покидать укромное логово на безлюдных восточных склонах Драконьей горы и вновь подниматься в небо — впервые после Грачиного Приюта. Между тем Два Тома и их родич Марстон Уотерс вернулись на другую оконечность острова, чтобы найти людей, готовых помочь им взять замок. Даже на Драконьем Камне, столь долго бывшим владением Рейниры и ее оплотом, они отыскали многих, кто недолюбливал королеву по причинам как достойным, так и сомнительным. Одни скорбели по братьям, сыновьям и отцам, сгинувшим во время Посева или битвы в Глотке. Другие искали поживы либо продвижения по службе. Иные же полагали, что сыну и впрямь должно наследовать прежде дочери, и это дает Эйгону больше прав на трон.

Своих лучших людей королева взяла с собой в Королевскую Гавань. Замок Драконий Камень, стоявший на острове, под защитой кораблей Морского Змея и высоких стен валирийской постройки, казался неприступным. Посему ее милость оставила для обороны невеликий гарнизон, большей частью состоявший из людей, что считались малопригодными для иного дела. То были седобородые старики и зеленые мальчишки; хромцы, увальни и калеки; воины, оправляющиеся от ран, люди сомнительной верности, люди, заподозренные в трусости. Над ними Рейнира поставила сира Роберта Квинса, человека способного, но постаревшего и растолстевшего.

Все источники сходятся в том, что Квинс являлся непоколебимым сторонником королевы. Однако иные из подначальных ему людей были не столь верны; они затаили некое недовольство и злобу из-за старых обид, истинных или надуманных. Среди них выделялся сир Альфред Брум. Он выказал ярое желание предать свою королеву в обмен на титул лорда, земли и золото, что ему посулили в случае, если Эйгон вновь займет трон. Долгая служба в гарнизоне позволила ему сообщить людям короля обо всех сильных и слабых местах Драконьего Камня. Он знал, кого из стражников можно подкупить или склонить на свою сторону, а кого надобно убить или бросить за решетку.

Когда настал срок, Драконий Камень пал менее чем за час. Воины, которых подговорил Брум, в час призраков открыли задние ворота, позволив сиру Марстону Уотерсу, Тому Путаному Языку и их подручным незаметно проскользнуть в замок. Один отряд овладел оружейной, другой захватил верных стражников и мастера над оружием Драконьего Камня. А сир Марстон застиг великого мейстера Герардиса в его воронятнике, и ни один ворон не успел вылететь из замка с вестью о нападении. Сир Альфред лично вел людей, ворвавшихся в покои кастеляна, застав врасплох сира Роберта Квинса. Пока Квинс пытался встать с постели, Брум вонзил копье в его огромный бледный живот. Грибок, прекрасно знавший обоих рыцарей, говорит, что сир Альфред презирал и недолюбливал сира Роберта. Этому можно поверить, ибо удар был такой силы, что острие пробило насквозь тело сира Роберта, перину и соломенный матрас и вошло в пол.

Замысел потерпел неудачу лишь в одном. Пока Том Путаный Язык и его головорезы ломали дверь в опочивальню леди Бейлы, желая пленить ее, девочка выскользнула в окно и, карабкаясь по крышам и стенам, спустилась во двор. Люди короля позаботились поставить охрану у строения, где содержали драконов крепости, но Бейла выросла в замке и знала ходы и выходы, неизвестные преследователям. Когда ее настигли, Бейла уже сняла цепи с Лунной Плясуньи и надела на нее седло.

А далее было так. Король Эйгон II, пролетев на Солнечном Огне над дымящейся вершиной Драконьей горы, снижался, намереваясь торжественно вступить в замок. Он ожидал, что Драконий Камень благополучно пребывает в руках его людей, а сторонников королевы перебили или захватили. Но навстречу ему взлетела Бейла Таргариен, дочь принца Деймона от леди Лейны, столь же бесстрашная, как и ее отец.

Юная бледно-зеленая драконица с жемчужными рогами, гребнем и костями крыльев — такова была Лунная Плясунья. Если не учитывать больших крыльев, величиной она не превосходила боевого коня, а весила и того менее. Однако Лунная Плясунья была весьма проворна, а Солнечному Огню, хоть и намного более крупному, по-прежнему досаждало изломанное крыло, к тому же он недавно был изранен Серым Призраком.

Драконы встретились посреди тьмы, что приходит перед рассветом: тени в небесах, своим огнем осветившие ночь. Лунная Плясунья уклонилась от челюстей и пламени Солнечного Огня, стрелой пронеслась под его цепкими когтистыми лапами, затем развернулась и располосовала большого дракона сверху, нанеся ему длинную дымящуюся рану вдоль спины и разодрав его покалеченное крыло. Люди, наблюдавшие за ними снизу, говорили, что Солнечный Огонь закачался, ровно хмельной, стараясь удержаться в воздухе… а Лунная Плясунья вновь повернула и ринулась на него, изрыгая огонь. Солнечный Огонь ответил жаркой струей золотого пламени, столь яркого, что оно осветило двор замка, будто второе солнце. Пламя угодило Лунной Плясунье прямо в глаза. Скорее всего, юная драконица мгновенно ослепла, но все же налетела на Солнечного Огня, сплетясь с ним в клубок из крыльев и когтей. Пока драконы падали, Лунная Плясунья раз за разом вгрызалась в шею Солнечного Огня, вырывая куски плоти, а старший дракон вонзал когти ей в подбрюшье. Окутанная пламенем и дымом, слепая и истекающая кровью, Лунная Плясунья отчаянно била крыльями, пытаясь вырваться, но все ее усилия лишь замедлили падение.

Люди во дворе в испуге разбежались, расталкивая друг друга, когда драконы, все еще сражаясь, обрушились на твердый камень. На земле изворотливость Лунной Плясуньи оказалась бесполезной против величины и веса Солнечного Огня. Вскоре зеленая драконица затихла. Золотой дракон издал победный крик и попытался взлететь снова, но лишь рухнул оземь, истекая горячей кровью из ран.

Король Эйгон спрыгнул с седла, когда драконы были еще в двадцати футах от земли, и сломал обе ноги. Леди Бейла не покинула Лунную Плясунью до самого конца. Обожженная и помятая, девочка все же нашла силы отстегнуть седельные цепи и отползти, пока ее дракон корчился в предсмертных судорогах. Когда Альфред Брум вытащил меч, чтобы прикончить Бейлу, Марстон Уотерс вырвал клинок из его руки. Том Путаный Язык отнес девочку к мейстеру.

Так король Эйгон II завоевал родовой замок дома Таргариенов, но цена, уплаченная им, оказалась ужасной. Солнечный Огонь более не мог летать. Он оставался во дворе, где упал, питаясь останками Лунной Плясуньи, а позднее овцами, забитыми для него гарнизоном. А Эйгон II прожил остаток дней своих в великих мучениях… хотя, к его чести, когда великий мейстер Герардис поднес ему макового молока, его милость отказался.

— Более по такой дороге я не пойду, — заявил он. — И я еще не выжил из ума, чтобы пить зелья, которые приготовил мне ты — прихвостень моей сестрицы.

Король велел повесить Герардиса на той самой цепи, которую принцесса Рейнира когда-то сорвала с шеи великого мейстера Орвиля и вручила Герардису. Ему, однако, не даровали милости резкого падения и перелома шеи — вместо этого мейстер долго задыхался в петле, дрыгая ногами. Трижды, когда Герардис был уже почти мертв, его спускали на землю и давали перевести дух, прежде чем вздернуть снова. После третьего раза ему выпустили кишки и швырнули перед Солнечным Огнем, чтобы тот съел ему ноги и внутренности; но король велел сохранить достаточно останков великого мейстера, чтобы тот «мог приветствовать мою милую сестрицу по возвращении».

Спустя некоторое время, когда король с изломанными, увязанными в лубки ногами лежал в Великом чертоге Каменного Барабана, из Сумеречного Дола прибыл первый из воронов королевы Рейниры. Как только Эйгон узнал, что его единокровная сестра будет возвращаться домой на «Виоланде», он повелел сиру Альфреду Бруму подготовить для нее «подобающий прием».

Сейчас все это нам ведомо. Но ничего не было ведомо королеве, когда она ступила на берег, прямо в ловушку своего брата.

Септон Юстас (не питавший любви к королеве) пишет, что Рейнира расхохоталась, когда узрела, что осталось от Солнечного Огня, Золотого Дракона.

— Кто это сотворил? — спросила она. — Кого нам благодарить?

Грибок (который, напротив, королеву любил) рассказывает об этом иначе. По его словам, королева сказала «Как так вышло?». Но оба сходятся на том, что следующие слова принадлежали королю:

— Сестра! — позвал его милость сверху, с балкона. Он не мог ни ходить, ни даже стоять, и на балкон его вынесли в кресле. Из-за раздробленного в Грачином Приюте бедра Эйгон II сделался согбенным и перекошенным, черты лица, некогда привлекательные, расплылись от макового молока, а половину тела покрывали рубцы от ожогов. Однако Рейнира узнала его тотчас же и сказала:

— Дражайший братец… А я так надеялась, что ты сгинул!

— Только после тебя, — ответил Эйгон. — Ты же старше.

— Отрадно узнать, что ты еще помнишь о том, — откликнулась Рейнира. — Похоже, мы твои пленники… но не думай, что будешь долго нас удерживать. Верные лорды найдут меня.

— Возможно, если поищут в семи преисподнях, — произнес король, когда его люди вырвали Рейниру из объятий сына. В одних описаниях говорится, что королеву за руку схватил сир Альфред Брум, другие же называют двух Томов: отца, Путаную Бороду, и сына, Путаного Языка. Свидетелем тому был также сир Марстон Уотерс, облаченный в белый плащ, — за доблесть Эйгон принял его в свою Королевскую гвардию.

Однако ни Уотерс, ни кто-либо из других присутствовавших во дворе рыцарей и лордов не произнес ни слова протеста, когда король Эйгон II отдал свою единокровную сестру дракону. Говорят, поначалу казалось, что Солнечный Огонь не проявлял никакого интереса к приношению, пока Брум не кольнул кинжалом грудь Рейниры. Запах крови возбудил дракона, который принюхался к королеве, а затем обдал ее струей огня, столь внезапно, что у отбегавшего сира Альфреда воспламенился плащ. Рейнира Таргариен еще успела поднять голову к небу и выкрикнуть одно, последнее проклятие единокровному брату, прежде чем Солнечный Огонь сомкнул челюсти, отрывая ее руку вместе с плечом.

Как рассказывает септон Юстас, Золотой дракон пожрал королеву в шесть глотков, оставив лишь левую ногу от голени и ниже «для Неведомого». Элинда Масси, самая юная и нежная из фрейлин Рейниры, будто бы выцарапала собственные глаза, чтобы не видеть этого зрелища, но сын королевы Эйгон Младший замер в ужасе, не в силах отвести взгляд. Рейнира Таргариен, Отрада Королевства и Королева На Полгода, покинула нашу юдоль слез в двадцать второй день десятой луны 130 года после Завоевания Эйгона, будучи тридцати трех лет от роду.

^{Рисунок 64. Король Эйгон II отдает на съедение дракону Солнечному Огню свою единокровную сестру, принцессу Рейниру Таргариен.}

Сир Альфред Брум настаивал также на убийстве принца Эйгона, однако король ему запретил. Он заявил, что мальчик, хотя и всего лишь десяти лет от роду, может оказаться полезен как заложник. Невзирая на гибель Рейниры, ее сторонники еще не покинули поле брани; с ними нужно было управиться, прежде чем его милость мог бы надеяться вновь воссесть на Железный трон. Потому принцу Эйгону наложили цепи на руки, ноги и шею и отвели в темницы под Драконьим Камнем. Фрейлинам же покойной королевы, как особам благородного происхождения, предоставили кельи в башне Морского Дракона, где им надлежало дожидаться выкупа.

— Закончилось время прятаться, — объявил Эйгон II. — Пусть летят вороны, и да узнает королевство, что самозванка мертва, и законный король направляется домой, дабы вернуть трон своего отца.