Королевская Гавань уже пала перед Рейнирой и ее драконами, а принц Эймонд и сир Кристон Коль еще не достигли Харренхолла. В те же дни войско Ланнистеров, будучи под началом Адриана Тарбека, быстро шло на восток.

У Желудей воинов Запада попытались задержать: лорд Джозет Смоллвуд устроил вылазку, желая соединиться с остатками разбитого войска лорда Пайпера. Однако Пайпер умер во время случившегося сражения (по словам Грибка, его сердце разорвалось при виде головы любимого внука, насаженной на копье), и Смоллвуд отступил в свой замок. Тем не менее, войска Речных земель смогли собраться еще раз — уже под началом межевого рыцаря, именуемого сиром Харри Пенни, и через три дня дали неприятелю еще один бой. Сир Харри, столь неожиданный герой, в том бою пал, но прежде успел сразить Адриана Тарбека. После того воины с Трезубца ударились в бегство, и Ланнистеры, рубя бегущих противников, вновь одержали победу. Западное войско возобновило поход на Харренхолл уже под началом старого лорда Хамфри Леффорда, а тот страдал от стольких ран, что командовать мог лишь из носилок.

Лорд Леффорд и не подозревал, что вскоре его встретят испытания куда более жесткие, ибо с севера надвигалась свежая армия под развевающимися расчетверенными знаменами Рейниры. То шли две тысячи диких северян во главе с лордом Барроутона Родериком Дастином, воином до того седым и старым, что ему дали прозвище Родди Развалина. Его войско состояло из седобородых ветеранов в старых кольчугах и потрепанных кожаных доспехах, но каждый был закаленным воином, и каждый — на коне. Они называли себя Зимними Волками. Возле Близнецов к ним выехала с приветствиями леди Сабита Фрей, и лорд Родерик объявил ей:

— Мы пришли умирать за драконью королеву!

Тем временем принц Эймонд продвигался по грязи под проливными дождями, что изрядно замедляло продвижение войска, по большей части пешего, да еще и с длинным обозом. Сопротивления им почти не было, лишь единожды на берегу озера передовые части сира Кристона Коля выиграли краткую и внезапную схватку с лордами Дарри и Рутом и сиром Освальдом Уодом. После девятнадцати дней похода они достигли Харренхолла… и обнаружили, что ворота замка открыты, а принц Деймон и все его люди ушли.

Принц Эймонд в течение всего пути держал Вхагар с главными силами, полагая, что его дядя на Караксесе может попытаться напасть. Он достиг Харренхолла на следующий день после Коля, и тем же вечером в замке праздновали великую победу. Принц заявил, что-де Деймон и «его речной сброд» предпочли бегство в страхе перед его гневом. Неудивительно, что после вести о падении Королевской Гавани Эймонд почувствовал себя трижды глупцом. На его ярость страшно было смотреть.

Первым из-за этого пострадал сир Саймон Стронг. Эймонд Одноглазый не питал любви к подобным людям, и поспешность, с которой кастелян сдал Харренхолл Деймону Таргариену, убедила принца в измене старца. Сир Саймон клялся в своей невиновности и настаивал, что является верным и честным слугой короны. Он напомнил принцу-регенту, что нынешний лорд Харренхолла и мастер над шептунами — Ларис Стронг, его собственный внучатый племянник. Отрицания лишь разожгли подозрения Эймонда, и он решил, что сам Косолапый тоже из числа изменников. Как еще Деймон и Рейнира могли бы узнать, когда Королевская Гавань станет особенно уязвимой? Не иначе, как через весть, поданную кем-то из Малого совета… А Ларис Косолапый был братом Костолома, а значит, приходился дядей бастардам Рейниры.

Эймонд велел принести сиру Саймону меч, сказав при этом:

— Пусть боги решают, говоришь ли ты правду. Если ты невинен, Воин даст тебе силы одолеть меня.

Все источники согласны с тем, что последовавший поединок был совершенно неравным: принц попросту изрубил старика в куски, после чего скормил останки Вхагар. Внуки сира Саймона ненадолго пережили деда. Одного за другим предали смерти всех мужей и мальчишек, в чьих жилах текла кровь Стронгов, так что груда их голов достигла трехфутовой вышины.

Вот так во дворе Харренхолла цвет дома Стронгов, древнего рода благородных воителей, похвалявшихся происхождением от Первых людей, постигла постыдная гибель. Пощады не было ни для законнорожденных, ни для бастардов, кроме… странное дело, кроме Алис Риверс. Принц взял ее к себе в постель как военную добычу, явно предпочитая ее всем женщинам замка, включая и красивых девиц его возраста. Кормилица же была старше Эймонда вдвое (а то и втрое, если верить Грибку).

Западнее Харренхолла бои не прекращались, по Речным землям вперед и вперед шла армия Ланнистеров. Она едва ползла из-за немощи и преклонного возраста их командующего, лорда Леффорда. А близ западного берега Божьего Ока путь войску преградила новая огромная рать.

Родди Развалина и его Зимние Волки объединили силы с Форрестом Фреем, лордом Переправы, и Рыжим Роббом Риверсом, известным как Лучник Воронодрева. Северяне исчислялись двумя тысячами, Фрей возглавлял две сотни рыцарей и втрое более пеших воинов, Риверс привел на поле боя три сотни лучников. И едва лорд Леффорд встал перед армией неприятеля, как еще больше врагов показалось на юге — там к Длиннолисту Убийце Львов и остаткам его потрепанного в прошлых битвах воинства присоединились лорды Бигглстоун, Чамберс и Перрин.

Зажатый меж двух противников, Леффорд не решался выступить против кого-либо из них — из опасения, что другой нападет с тыла. Вместо того он закрепился у озера, спиной к воде, и послал воронов к принцу Эймонду в Харренхолл, взывая о помощи. В воздух взмыла дюжина воронов, однако ж ни один не достиг принца: Рыжий Робб Риверс, которого называли лучшим лучником всего Вестероса, положил их всех.

Днем позже армия Речных земель еще увеличилась: явились отряды сира Гарибальда Грея, лорда Джона Чарльтона и нового лорда Воронодрева, одиннадцатилетнего Бенджикота Блэквуда. Пополнив свои ряды свежими воинами, люди королевы сочли, что время для нападения как раз подошло. Родди Развалина так и сказал:

— Лучше покончить со львами, пока не явились драконы.

На следующий день с восходом солнца началось кровопролитнейшее наземное сражение Танца Драконов. В анналы Цитадели оно вошло как Приозерная битва, но для тех, кто выжил, чтобы поведать о нем, навсегда осталось Рыбьей Кормежкой.

^{Рисунок 53. Приозерная битва, прозванная в народе Рыбьей Кормежкой.}

Под натиском с трех сторон воинам Западных земель пришлось шаг за шагом отступать в воды Божьего Ока. Сотни погибли здесь, зарубленные в сражениях среди камышей, еще сотни утонули, пытаясь сбежать. К приходу ночи полегло две тысячи человек, и среди них многое множество людей благородной крови, в числе которых оказались лорд Фрей, лорд Леффорд, лорд Бигглстоун, лорд Чарлтон, лорд Свифт, лорд Рейн, сир Кларент Крейкхолл и сир Эмори Хилл, Бастард из Ланниспорта. Воинство Ланнистеров рассеяли и уничтожили, но столь дорогой ценой, что юный Бен Блэквуд, маленький лорд Воронодрева, рыдал, глядя на груды тел. Наитягчайшие потери понесли северяне, ибо Зимние Волки выпросили себе честь начать битву и пять раз бросались на ряды ланнистерских копий. Лорд Дастин потерял убитыми либо израненными более двух третей воинов, пришедших с ним на юг.

Бои велись и в других частях королевства, пусть не столь жестокие, как знаменитая битва у Божьего Ока. В Просторе лорд Хайтауэр и принц Дейрон Отважный, подопечный его светлости, продолжали победный поход. Никто не осмеливался противиться Тессарион Синей Королеве, и к подчинению принудили Рованов из Золотой Рощи, Окхартов из Старого Дуба и лордов Щитовых Островов. В Штормовом Пределе лорд Боррос Баратеон, созвав знамена, собрал почти шеститысячное войско с явным намерением идти на столицу… однако же увел людей в горы, на юг. Поводом для того послужило вторжение дорнийцев в Штормовые земли, но и тут, и там гуляло множество шепотков, что-де его светлость переменил замыслы не из-за дорнийцев сзади, а из-за драконов спереди. В Закатном море ладьи Красного Кракена обрушились на Светлый остров. Железнорожденные прошлись от одного конца острова до другого, пока лорд Фарман, укрывшийся за стенами своего замка, рассылал мольбы о помощи. Но помощь так никогда и не пришла.

В Харренхолле Эймонд Таргариен и Кристон Коль спорили, как лучше нанести королеве ответный удар. Верно, твердыню Черного Харрена приступом не возьмешь, а осаждать замок речные лорды не посмеют из страха перед Вхагар. Но войску короля недоставало еды и кормов, оттого хвори и голод грозили сгубить и людей, и коней. Насколько хватало глаз, вокруг могучих стен замка простирались одни лишь почерневшие поля и сожженные деревни, а отряды заготовщиков, уходившие дальше, не возвращались. Сир Кристон стоял за отступление к югу, где поддержка Эйгона была наисильнейшей, но принц отказался со словами «лишь трус побежит от предателя». Потеря Королевской Гавани и Железного трона привела его в неистовство, а когда в Харренхолле узнали о Рыбьей Кормежке, принц-регент едва не задушил оруженосца, доставившего новости. Жизнь мальчику спасло только заступничество Алис Риверс, делившей с Эймондом постель. Принц считал наилучшим немедленное нападение на Королевскую Гавань. Он настаивал, что ни один из драконов королевы не является ровней Вхагар.

— Мой принц, но один против шестерых — так пойдет воевать лишь полный дурак, — говорил Кристон Коль. Он называл замысел принца безрассудным и вновь убеждал, что им надлежит выступить на юг и объединить силы с лордом Хайтауэром. Там Эймонд сможет воссоединиться со своим братом Дейроном и его драконом. Как в Харренхолле уже знали, король Эйгон вырвался из хватки Рейниры, и он наверняка вернет себе Солнечного Огня и примкнет к своим братьям. И, возможно, их друзья в столице изыщут способ освободить королеву Хелейну, чтобы та повела в бой Пламенную Мечту. Четверым драконам вполне по силам одолеть шестерых, если одной из четверки будет Вхагар.

Принц Эймонд отказался даже обдумывать столь «трусливый путь». Как регент своего брата, он мог бы потребовать от десницы подчинения, но того сделано не было. По словам Манкана, принц уважал более старшего соратника, но Грибок предполагает, что эти двое стали соперниками за склонность кормилицы Алис Риверс, которая пользовалась любовными напитками и приворотными зельями, разжигая в них страсти. Септон Юстас отчасти поддерживает карлика, однако пишет, что лишь Эймонд был опьянен этой женщиной Риверс, причем до такой степени, что не выносил и мысли о расставании с ней.

Будь то так или иначе, но сир Кристон и принц Эймонд решили разойтись. Колю надлежало, возглавив войско, увести его на юг, к Ормунду Хайтауэру и принцу Дейрону, но принц-регент сопровождать их не намеревался. Вместо того он желал вести собственную войну, изливая с небес потоки огня на всех изменников. Рано или поздно «коронованная сука» пошлет одного-двух драконов, чтобы ему воспрепятствовать, и Вхагар тех уничтожит.

— Она не осмелится послать всех своих драконов, оставив Королевскую Гавань беззащитной и уязвимой, — утверждал Эймонд. — Не будет она рисковать и Сиракс или своим последним ненаглядным сыночком. Пусть Рейнира сколь угодно зовет себя королевой, душой и телом она просто баба с робким сердцем и маменькиными страхами.

Так расстались Делатель Королей и Убийца Родичей, и каждый отправился навстречу своей судьбе. Тем временем в Красном замке королева Рейнира Таргариен награждала своих друзей и жестоко карала всех служивших ее единокровному брату. Сира Лютора Ларджента, командующего золотыми плащами, возвели в благородное сословие. Сира Лорента Марбранда назвали лордом-командующим Королевской гвардии; ему же поручили найти шестерых достойных рыцарей, которые будут служить под его началом. Великого мейстера Орвиля отправили в подземелья, и ее милость известила Цитадель, что «ее верный слуга» Герардис впредь будет «единственным настоящим великим мейстером». Из тех же темниц, что поглотили Орвиля, освободили выживших «черных» лордов и рыцарей и вознаградили их землями, званиями и почестями. Были объявлены огромные награды за сведения, которые могли бы повлечь за собой поимку «узурпатора, объявившего себя королем Эйгоном II», его дочери Джейхейры и сына Мейлора, «ложных рыцарей» Уиллиса Фелла и Рикарда Торна, а также Лариса Стронга Косолапого. Не добившись желаемого, королева разослала на поиски отряды «рыцарей-дознавателей», чтобы те охотились за бежавшими «предателями и злодеями» и карали всех уличенных в помощи таковым.

Руки и ноги королевы Алисенты сковали золотыми цепями, хотя падчерица и сохранила ей жизнь «ради нашего отца, который некогда любил вас». Собственному отцу Алисенты повезло меньше: сир Отто Хайтауэр, служивший десницей трем королям, первым лишился головы как изменник. За ним на плаху последовал и Железный Посох, по-прежнему твердивший, что по закону сын короля наследует прежде дочери. Сира Тиланда Ланнистера вместо казни отдали пыточных дел мастерам в надежде воротить кое-что из сокровищ короны.

Не столь давно лорды Стокворт и Росби, чтобы избежать темницы, стали из черных зелеными. Ныне они вновь попытались почернеть, но королева объявила, что неверные друзья хуже врагов, и повелела их казнить, а перед тем — вырвать «их лживые языки». Однако смерть этих лордов привела к досадной трудности с наследованием. Как оказалось, у каждого из «неверных друзей» осталась дочь: у Росби — девица двенадцати лет, у Стокворта — шестилетняя девчушка. Принц Деймон предложил выдать первую за Здоровяка Хью, сына кузнеца (который теперь называл себя Хью Молот), а вторую — за Ульфа Пропойцу (теперь просто Ульфа Белого). Тем самым земли этих домов сохранялись за черными, а драконьи отпрыски получали должную награду за мужество в бою.

Но десница королевы тому воспротивился, поскольку у обеих девочек имелись младшие братья. Морской Змей настаивал, что право Рейниры на трон есть случай особенный, ибо наследницей ее назвал сам отец. Ни Росби, ни Стокворт не совершали ничего подобного. И если лишить наследства их сыновей в пользу дочерей, то это перевернет столетние порядки и вызовет сомнение в правах десятков других лордов по всему Вестеросу. Права таких владетелей будут рассматриваться как уступающие правам их старших сестер.

В «Доподлинном изложении» Манкан настаивает, что именно страх перед потерей поддержки лордов заставил королеву принять сторону Морского Змея, а не принца Деймона. Земли, замки и золото дома Росби и дома Стоквортов были переданы сыновьям казненных лордов, в то время как Хью Молота и Ульфа Белого посвятили в рыцари и даровали им небольшие владения на острове Дрифтмарк.

По словам Грибка, Молот отпраздновал посвящение, забив до смерти одного из домашних рыцарей королевы в борделе на Шелковой улице — там эти двое не поделили невинность некоей юной девственницы. А Ульф Белый в подпитии якобы скакал верхом по переулкам Блошиного Конца, не имея на себе никакой одежды, кроме золотых шпор. Байки такого рода Грибок обожает, а достоверность их не установишь никак… однако ж несомненно то, что очень скоро к новоявленным рыцарям королевы жители столицы начали питать лишь презрение.

Еще менее любимым, если такое вообще возможно, для горожан стал человек, которого ее милость назвала своим лордом-казначеем и мастером над монетой. Лорд Клешни Бартимос Селтигар, давний сторонник Рейниры, казалось, вполне подходил для такой должности: твердый и непоколебимый в своей верности королеве, неподкупный, изобретательный и безжалостный, как все соглашались, к тому же очень богатый. Рейнире такой человек был остро необходим, поскольку она отчаянно нуждалась в деньгах. На день смерти короля Визериса корона не испытывала недостатка в золоте, однако Эйгон II вместе с троном захватил и казну, а его мастер над монетой, Тиланд Ланнистер отправил три четверти сокровищ покойного короля «на сохранение». Ту часть, что была оставлена в Королевской Гавани, Эйгон истратил до последнего медяка, так что его единокровной сестре вместе с городом достались только пустые хранилища. Прочие богатства Визериса были доверены Хайтауэрам из Староместа, Ланнистерам с Утеса Кастерли и Железному банку Браавоса — то есть для королевы они стали недосягаемы.

Лорд Селтигар немедленно начал исправлять положение. Для начала он восстановил все подати, которые некогда вводил его предок, лорд Эдвелл, во время регенства над королем Джейхейрисом I, да вдобавок придумал множество новых. Налоги на эль и вино удвоились, пошлины в порту утроились. Каждому владельцу городской лавки в городе пришлось платить за возможность держать двери открытыми. С хозяев гостиниц потребовали по серебряному оленю за каждую сдающуюся постель. Вернулись сборы за въезд и выезд из города, которые когда-то придумал Лорд Воздуха, причем увеличенные втрое. Ввели и налог на имущество; его должны были платить все в зависимости от количества занимаемой земли, будь то богатые купцы в особняках или нищие в хижинах. В столице говорили, что не уберегутся даже шлюхи, что «скоро введут подати на бабьи щели, а потом и на крысьи хвосты — а что, почему бы и крысам не платить свою долю?»

По правде говоря, тяжелее всего налоговое бремя лорда Селтигара легло на торговцев и перевозчиков. Когда флот Веларионов перекрыл Глотку, в Королевской Гавани оказалось взаперти многое множество судов всех видов. Новый мастер над монетой королевы наложил крупную подать, и позволялось отчалить только после ее уплаты. Иные капитаны возражали, что-де ими ранее были уплачены все пошлины и сборы, даже показывали бумаги в доказательство, но лорд Селтигар отмахнулся от их требований:

— Плата узурпатору — ничто иное, как доказательство измены. Она ничуть не уменьшает ваш долг перед нашей милостивой королевой.

У тех, кто отказался платить, или не мог это сделать, отобрали корабли вместе с грузом, после чего все продали.

Источником денег стали даже казни. Отныне по указу Селтигара изменников, бунтовщиков и убийц казнили в Драконьем Логове, а тела скармливали драконам королевы. На судьбу, ожидавшую грешников, могли поглазеть все желающие, но чтобы пустили внутрь, у ворот надобно было заплатить по три медяка.

Таким образом королева наполнила свою казну, да только цена оказалась высока. Столичный люд никогда особенно не любил ни Эйгона, ни его брата Эймонда, и многие горожане приветствовали возвращение королевы… но любовь и ненависть — две стороны одной монеты. И когда на пиках над городскими воротами, что ни день, начали появляться новые головы, вкупе с тем, что подати становились все более обременительными, монета обернулась иной стороной. Люди говорили, что девочка, которую они некогда приветствовали как Отраду Королевства, выросла в алчную и мстительную женщину; что королева жестока, как ни один король до нее. Какой-то остряк поименовал Рейниру «королем Мейгором с титьками», и еще лет сто после того «мейгоровы титьки» в народе были расхожим ругательством.

Теперь, когда во власти Рейниры и под защитой не менее шести драконов находились город, замок и престол, она почувствовала себя в безопасности — настолько, что послала за своими сыновьями. От Драконьего Камня отчалила дюжина кораблей, которые везли фрейлин королевы, «любимого дурака» Грибка и ее сына, Эйгона Младшего. Рейнира назначила мальчика своим чашником, чтобы всегда держать его при себе. Другая флотилия вышла из Чаячьего города с принцем Джоффри, последним оставшимся из трех сыновей королевы от Лейнора Велариона, и с его драконом Тираксесом. (Дочь принца Деймона Рейна осталась в Долине как воспитанница леди Аррен, а сестра ее, драконья всадница Бейла, делила свое время между Дрифтмарком и Драконьим Камнем). Ее милость принялась обдумывать пышное празднование в честь торжественного провозглашения Джоффри принцем Драконьего Камня и наследником Железного трона.

Ко двору явилась даже Бледная Пиявка: лиснийская блудница Мисария, возникнув из теней, расположилась в Красном замке. В Малом совете королевы она никогда не заседала, тем не менее, особа, ныне известная как леди Горе, стала мастером над шептунами во всем, кроме титула. В любом борделе, пивной или кабаке, а также в залах и спальнях любого могущественного лорда у нее имелись свои глаза и уши. Ее тело, некогда тонкое и гибкое, истекшие годы сделали уже не столь изящным, однако принц Деймон по-прежнему был ею очарован и призывал к себе каждый вечер… с несомненного благоволения Рейниры. Пишут, что королева о том говорила так:

— Да пусть Деймон утоляет голод, где ему угодно! Мы будем делать то же самое.

(Септон Юстас несколько ядовито предполагает, что собственный голод ее милость утоляла конфетами, тортами да пирогами с миногой, ибо в течение всего срока пребывания в Королевской Гавани Рейнира становилась все более и более дородной).

^{Рисунок 54. Принцесса Рейнира Таргариен на Железном троне.}

Упиваясь победой, Рейнира Таргариен не подозревала, сколь мало дней ей осталось. И всякий раз, когда она восседала на Железном троне, его безжалостные лезвия вновь исторгали кровь из ее рук и ног — знак, доступный для прочтения кому угодно. По утверждению септона Юстаса, крах Рейниры начался с событий, имевших место в гостинице «Кабанья голова» в местечке Горький Мост, лежащем на северном берегу Мандера перед старым каменным мостом, который и дал городку название.

Горький Мост был переполнен народом, бежавшим от наступающего войска Ормунда Хайтауэра (в те дни его светлость осаждал Длинный Стол, стоящий примерно тридцатью лигами юго-западнее). Вдовая леди Касвелл, чей лорд-супруг был обезглавлен Эйгоном II в столице за отказ отречься от королевы, закрыла ворота замка, отвергая даже лордов и помазанных рыцарей, если те искали приюта. А ведь из города по ночам сквозь деревья виднелись костры недобитков, горевшие южнее, за рекой. В городской септе укрывались сотни раненых. Каждый постоялый двор был забит до отказа, даже «Кабанья голова», более похожая на жалкий свинарник. Так что, когда с севера пришел человек с посохом в руке и маленьким мальчиком за спиной, у хозяина не находилось комнаты… пока мужчина не достал из кошеля серебряного оленя. Тогда хозяин позволил страннику с сыном переночевать на конюшне — при условии, что ту сначала вычистят. Мужчина согласился, сложил в стороне свои вещи и плащ, после чего отправился к лошадям с лопатой и граблями.

Всем ведома алчность содержателей постоялых дворов, временного жилья и прочих подобного рода. Хозяин «Кабаньей головы», мерзавец по имени Бен Оладья, заинтересовался, не сыщется ли еще серебряных оленей там, где уже нашелся один. Оладья предложил взмокшему от работы страннику промочить горло кружечкой эля, тот согласился и прошел с хозяином в общую залу. Постоялец не подозревал, что до того Оладья велел конюшонку, известному нам только по кличке Хитрюга, поискать в оставленных вещах серебро. Ни единой монеты Хитрюга не нашел, зато ему попалось нечто куда более ценное: тяжелый плащ отличной белой шерсти, отороченный атласом цвета снега, а в плаще том оказалось завернуто яйцо дракона, бледно-зеленое с высверками серебра. Ибо «сыном» путешественника был Мейлор Таргариен, младший сын короля Эйгона II, а сопровождал его сир Рикард Торн из Королевской гвардии, ставший мальчику защитником и присяжным мечом.

Бену Оладье не довелось порадоваться плодам своего мошенничества. Хитрюга ворвался в общую комнату с плащом и яйцом в руках, во все горло крича о своей находке, а путешественник тут же выплеснул остатки эля из кружки в лицо трактирщику, выхватил меч из ножен и разрубил Оладью от шеи до паха. Кое-кто из бывших там выпивох схватился за свой кинжал или меч, однако же рыцарей среди них не нашлось, и сир Рикард с легкостью прорубил себе дорогу. Оставив похищенные ценности, рыцарь, подхватив малыша, помчался на конюшню, где взлетел на чью-то лошадь, вырвался из гостиницы и сломя голову помчался к старому каменному мосту, ведущему на южный берег Мандера. Он уже проделал долгий путь и наверняка знал, что будет в безопасности всего через тридцать лиг, у лорда Хайтауэра, стоявшего лагерем под стенами Длинного Стола.

Тридцать лиг с тем же успехом могли быть и тридцатью тысячами. Увы, путь через Мандер был перекрыт заставой, а Горький Мост держал сторону королевы Рейниры. За спиной сира Рикарда поднялся крик и вой, за ним гнались на конях с воплями: «Убийство, измена, убийца!»

Заслышав крики, стражники у моста велели Торну немедля встать, он же рискнул проехать сквозь заставу. Один из стражников схватил коня за узду, сир Рикард отрубил тому руку и поскакал дальше. Но у южного края моста тоже стояла охрана, и латники стали стеной, преградив путь. Так что с обеих сторон на рыцаря надвигались краснолицые орущие вояки, потрясающие копьями, угрожающие мечами и топорами, а Торн метался туда и обратно, наворачивая круги на угнанном скакуне и пытаясь пробиться через ряды. За него изо всех силенок хватался визжащий принц Мейлор.

В конце концов, рыцаря сразили арбалетчики. Один болт попал Торну в руку, другой пробил горло. Сир Рикард вывалился из седла с пенящейся на губах кровью, заглушившей его последние слова. Он умер все на том же мосту и до самого конца не отпускал мальчонку, которого поклялся защищать. Кричащего принца из рук Торна вырвала прачка по имени Ива Колотушка.

Убив рыцаря и захватив мальчика, толпа не представляла, что теперь делать со своей добычей. Кто-то вспомнил, что Рейнира предложила щедрую награду за возвращение принца, но до Королевской Гавани было много лиг. Войско лорда Хайтауэра стояло гораздо ближе, и, может быть, его светлость заплатит побольше? Когда кто-то спросил, одинакова ли награда за живого и мертвого малыша, Ива Колотушка еще крепче прижала к себе Мейлора и заявила, что никто не тронет ее нового сына (Грибок утверждает, что женщина была чудовищного веса в тридцать стоунов, глуповатая и, по сути, полудурошная, а прозвище свое получила от орудия, которым колотила белье на реке). Тут через толпу просочился Хитрюга, залитый кровью Бена Оладьи, и объявил принца своей добычей, поскольку именно он отыскал яйцо. Арбалетчик, чей выстрел сразил сира Рикарда Торна, настаивал на собственных заслугах. Все споры, крики и толкотня велись все там же, над телом рыцаря.

Свидетелей на мосту было многое множество, потому неудивительно, что у нас немало весьма различных сообщений о том, что все-таки случилось с Мейлором Таргариеном. По словам Грибка, Ива Колотушка сжимала мальчика столь крепко, что переломила ему спину и задавила насмерть. Септон же Юстас Иву не упоминает вовсе, а пишет, будто малыша разрубил на шесть частей городской мясник, так что каждый, кто дрался за принца, смог получить свою долю. А в «Доподлинном изложении» великого мейстера Манкана указано, что в толпе ребенка изорвали в куски, но никаких имен не называется.

^{Рисунок 55. Сир Рикард Торн в Горьком Мосту пытается спасти принца Мейлора от воинов леди Касвелл.}

В точности мы знаем лишь одно: ко времени появления леди Касвелл со своими рыцарями, разогнавшими толпу, принц был уже мертв. По словам Грибка, ее светлость при виде тела побелела и лишь вымолвила: «Боги проклянут нас за это». По ее велению конюшонка Хитрюгу и Иву Колотушку повесили на главном пролете моста, наряду с человеком, у которого сир Рикард угнал коня в «Кабаньей голове» — того ошибочно обвинили в помощи Торну. Тело сира Рикарда, завернутое в белый плащ, леди Касвелл отправила в Королевскую Гавань, вместе с головой принца Мейлора. А вот драконье яйцо было отправлено ею к лорду Хайтауэру в лагерь у Длинного Стола — в надежде хоть как-то ослабить гнев его светлости.

Грибок, очень любивший королеву, рассказывает, будто Рейнира расплакалась, когда перед ней, восседавшей на Железном троне, положили маленькую голову Мейлора. Септон Юстас, питавший к той мало любви, уверяет, что королева улыбнулась и велела сжечь голову, ибо все же «мальчик был от крови дракона». Хотя о гибели принца не объявлялось, слух о кончине малыша быстро облетел весь город. Очень скоро сочинили байку, согласно которой Рейнира приказала отнести голову принца его матери, королеве Хелейне, причем в ночном горшке. И пусть в этой сказке не было ни крупицы истины, очень быстро она появилась на устах всех горожан. Грибок возлагает вину за это на Косолапого, поскольку «человек, собирающий шепотки, столь же хорошо сможет их и посеять».

Тем временем за пределами стен столицы, по всем Семи Королевствам, продолжалась война. Светлый замок, последний очаг сопротивления железнорожденным на Светлом острове, пал перед Дальтоном Грейджоем. Красный Кракен взял четверых дочерей лорда Фармана себе в соленые жены, а пятую («неказистую») отдал своему брату Верону. И Фармана, и его сыновей выкупил Утес Кастерли, отдав Грейджою их вес в серебре. В Просторе леди Мерривезер сдала Длинный Стол лорду Ормунду Хайтауэру. Верный данному леди слову, его светлость не тронул ни ее саму, ни ее близких, хотя выгреб из замка все богатства и всю провизию до последней крошки. Накормив тысячи своих воинов хлебом Длинного Стола, лорд Ормунд свернул лагерь и выдвинулся к Горькому Мосту.

Леди Касвелл поднялась на стену своего замка, пытаясь выпросить те же условия, что получила леди Мерривезер. Хайтауэр дал возможность ответить принцу Дейрону, и леди услышала:

— Вы получите те же условия, какие дали моему племяннику Мейлору.

Ее светлость могла только смотреть, как Горький Мост стирают с лица земли. Первой была сожжена «Кабанья голова», затем заполыхали постоялые дворы, строения гильдий, склады, дома как сирых, так и могучих — драконье пламя поглотило все. Сожжена была даже септа, сотни раненых так и остались внутри нее. Только мост остался нетронутым, ибо войску требовалось переправиться через Мандер. Горожане бежали, а если пытались сражаться, то их либо предавали мечу, либо загоняли в реку, где те тонули.

Леди Касвелл наблюдала за всем этим со стен, а после велела открыть ворота. Своим воинам она сказала, что «ни одному замку не выстоять против дракона». Когда лорд Хайтауэр подъехал, леди стояла над воротами с петлей на шее.

— Пощадите моих детей, милорд! — взмолилась она, прежде чем броситься вниз и повиснуть в петле. Возможно, это тронуло лорда Ормунда, ибо сыновей и дочь ее светлости пощадили и отправили в оковах в Старомест. Но стражники из замка не получили никакой милости, кроме меча.

В Речных землях сир Кристон Коль покинул Харренхолл и двинулся на юг по западному берегу Божьего Ока. За ним шло три тысячи шестьсот человек (ибо смерти, болезни и отступничество проредили войско, выступившее из Королевской Гавани). Принц Эймонд на Вхагар отбыл еще ранее.

Замок пустовал не более трех дней — на его захват примчалась леди Сабита Фрей. В замке нашлась только Алис Риверс, кормилица и якобы ведьма, которая грела постель Эймонду, пока тот пребывал в Харренхолле, а ныне заявила, что носит его ребенка.

— Во мне растет драконий бастард, — говорила женщина, стоя нагой в богороще и положив руку на растущий живот. — Я чувствую, как его пламя изнутри облизывает мое чрево.

Но ее ребенок был не единственным огнем, который запалил Эймонд Таргариен. Теперь одноглазый принц, не привязанный больше ни к замку, ни к войску, волен был летать, куда желал. Вхагар вновь и вновь низвергалась с осенних небес, разоряя земли, села и замки речных лордов; то была война, что ведут огнем драконов, — так когда-то сражались Эйгон Завоеватель и его сестры. Первым гнев принца познал дом Дарри: люди, убиравшие урожай, сгорели заживо или бежали, как только поля занялись пламенем, а сам замок Дарри поглотила огненная буря. Леди Дарри с младшими детьми уцелела, укрывшись в подвалах замка, но ее лорд-супруг с сыном-наследником пали на стенах крепости вместе с четырьмя десятками их присяжных рыцарей и лучников. Тремя днями позже был пущен на дым Город лорда Харровея. Господская Мельница, Пряжка и Черная Пряжка, Глинистый Пруд, Шумный Брод, Паучий Лес… ярость Вхагар пала на всех по очереди, пока не стало казаться, будто пламя объяло половину Речных земель.

С пожарами столкнулся и сир Кристон Коль. Когда он вел своих людей на юг по Речным землям, и впереди, и позади него поднимался дым. Всякая деревня, к которой выходил Коль, оказывалась сожженной и покинутой. Там, где лишь несколькими днями ранее были живые рощи, рать его двигалась сквозь леса мертвых деревьев, ибо речные лорды предавали огню все на пути Делателя Королей. В каждом ручье, в каждом пруду, в каждой деревеньке он находил смерть: воды были отравлены распухшими и смрадными трупами лошадей, коров, людей… Еще в одном месте разведчики Коля натыкались на жуткую сцену — под деревьями, в глумливом изображении пиршества, сидели мертвецы в доспехах и гниющих одеждах. То пировали воины, павшие в Рыбьей Кормежке: под ржавыми шлемами скалились черепа, и зеленая прелая плоть сползала с костей.

В четырех днях пути от Харренхолла начались нападения. Стрелки, прячась за деревьями, из длинных луков выбивали передовых и отставших. Люди гибли и пропадали: кто-то отбился от замыкающего охранения и пропал с глаз, кто-то бросил щит с копьем и растворился в лесах, еще кто-то перешел к противнику. На общинном поле в Скрещенных Вязах разведчики сира Кристона увидели еще один пир мертвецов. Зрелище было знакомым, воины лишь скривились и проехали мимо, не обращая внимания на разлагающиеся тела… а мертвецы вскочили и набросились на врагов. Прежде, чем поняли, что случилось, погибло не меньше дюжины. Как узнали позже, сценка была делом рук Черного Тромбо, мирийского наемника (а до того — лицедея), служившего у лорда Вэнса.

Однако ж все это оказалось лишь присказкой. За истекшее время лорды Трезубца собрали немалую силу. Сир Кристон уже оставил озеро позади и шел к Черноводной, и тут обнаружил, что неприятель его ждет прямо на пути, на каменистой гряде. Триста конных одоспешенных рыцарей, столько же стрелков с длинными луками и три тысячи обычных лучников. И еще три тысячи потрепанных речноземельцев с копьями и сотни северян, потрясающих топорами, молотами, шипастыми булавами и старыми железными мечами. Над их головами реяли стяги королевы Рейниры.

— Кто это? — спросил оруженосец, увидев врагов.

— Наша смерть, — ответил сир Кристон, поскольку этот враг был свеж, лучше накормлен, лучше вооружен и занимал лучшую позицию, да и конницы у него было больше. А люди Коля к тому часу уже измотались, страдали от болезней и пали духом.

Подняв мирное знамя, десница короля Эйгона выехал на переговоры, и с гряды спустились к нему три человека. Старшим среди тех был сир Гарибальд Грей, носивший кольчугу и помятые латы. С ним подъехали Пейт Длиннолист Убийца Львов, сразивший Джейсона Ланнистера, и Родди Развалина, украшенный шрамами, которые получил во время Рыбьей Кормежки.

— Если я спущу знамена, вы можете пообещать сдавшимся жизнь? — обратился сир Кристон ко всем троим.

Сир Гарибальд отозвался:

— Я дал клятву своим погибшим людям. Я сказал им, что выстрою септу из костей предателей, да вот тех костей у меня пока маловато. Так что…

— Если будет битва, полягут многие, — ответил ему сир Кристон.

Северянин Родрик Дастин лишь рассмеялся:

— Так мы для того и явились! Пришла зима, пришло и наше время умирать. А лучше всего гибнуть с мечом в руках!

Сир Кристон вынул меч из ножен:

— Как пожелаете. Можем начать прямо здесь. Нас четверо, я буду один против вас троих. Довольно вам такого для боя?

Но Длиннолист Убийца Львов заявил:

— Мне бы еще троих, — и на гряде Рыжий Робб Риверс и еще два стрелка подняли длинные луки. Три стрелы, пролетев через все поле, пронзили сиру Кристону шею, грудь и живот.

— Так что не споют песен о твоей доблестной гибели, Делатель Королей. Десятки тысяч на твоей совести, — Длиннолист говорил уже с мертвецом.

И в битве, что последовала, невозможно было и думать о каком-то равенстве, во всем Танце такого боя не было. Лорд Родерик Дастин поднес к устам боевой рог и протрубил сигнал. Воины королевы с криками хлынули вниз с гряды, а впереди всех — Зимние Волки на своих лохматых северных лошадках и рыцари на одоспешенных боевых конях. Когда сраженный сир Кристон пал наземь, ратников, что шли за ним от Харренхолла, покинул боевой дух. Они рассеялись и бежали, побросав щиты, а враги настигали их и рубили сотнями. Слышали, что сир Гарибальд говорил позднее, что-де ныне была не битва, а резня. Грибок, услышав про слова Грея, назвал сражение «Балом Мясника». Под таким названием его поминают и по сей день.

Примерно в те же дни произошла одна из занимательнейших историй всего Танца Драконов. Как говорит предание, в Век Героев Сервин Зеркальный Щит убил дракона Урракса, спрятавшись за щитом, и щит тот был так гладко отполирован, что дракон видел в нем лишь свое отражение. Используя эту уловку, Сервин смог подобраться к дракону настолько близко, что смог пронзить копьем драконий глаз и тем заслужить свое имя, под которым мы его и сейчас помним. Сир Байрон Сванн, второй сын лорда Каменного Шлема, несомненно, слышал песни об этом подвиге. И вот, вооружившись копьем и щитом из посеребренной стали, в сопровождении одного лишь оруженосца, сир Байрон решил убить дракона в точности так же, как в свое время Сервин.

А далее возникают разногласия. Великий мейстер Манкан пишет, что Сванн намеревался убить Вхагар, чтобы положить конец налетам принца Эймонда… но следует помнить, что Манкан в основном опирается на сведения, полученные от великого мейстера Орвиля, а тот был заключен в темницу, когда упомянутое событие имело место. Грибок, бывший тогда в Красном замке при королеве, говорит, будто сир Байрон намеревался подступиться к Сиракс, драконице Рейниры. В хронике септона Юстаса такой случай не упоминается вообще, однако же спустя много лет тот предположил в одном из писем, что драконоборец надеялся сразить Солнечного Огня. Конечно же, это ошибка — в то время никто не знал, где скрылся этот дракон. Так или иначе, но все три наших источника сходятся на том, что уловка, которая дала победу и славу Сервину Зеркальному Щиту, сиру Байрону Сванну принесла только смерть. Дракон — о каком бы из них ни шла речь — встрепенулся при приближении рыцаря и выпустил струю огня. Зеркальный щит расплавился, а укрытого позади сира Байрона окутало пламя, и тот сгорел со страшным криком.

На День Девы 130 года Цитадель Староместа разослала триста белых воронов, возвещавщих приход зимы, но — в чем Грибок и септон Юстас согласны друг с другом — для Рейниры Таргариен словно наступил разгар лета. Ей принадлежали и корона, и столица, пусть горожане и были недовольны. Триархия за Узким морем начала распадаться, и над волнами властвовал дом Веларионов. Хотя снега и занесли перевалы Лунных гор, Дева Долины осталась верна слову и послала морем людей для войска королевы. Другие флотилии привезли воинов Белой Гавани под началом родных сыновей лорда Мандерли, Медрика и Торрхена. С какой стороны ни посмотри, могущество Рейниры возрастало, власть же Эйгона шла на убыль.

Но ни одну войну нельзя считать выигранной, пока остаются неповерженные враги. Хотя Делатель Королей, сир Кристон Коль, погиб, но созданный им король Эйгон II находился где-то в государстве — живой и на свободе. Равным образом в бегах пребывала и Джейхейра, дочь Эйгона. Пропал Ларис Стронг Косолапый, загадочнейшая и хитроумнейшая фигура в зеленом совете. Штормовой Предел все еще держал лорд Боррос Баратеон, отнюдь не друг королеве. К противникам Рейниры надлежало причислить и Ланнистеров — хотя лорд Джейсон погиб, большую часть конницы Запада перебили или рассеяли во время Рыбьей Кормежки, Красный Кракен разорял Светлый остров и западное побережье, а Утес Кастерли пребывал в совершеннейшем беспорядке.

Принц Эймонд стал ужасом Трезубца: низвергаясь с небес, он сеял в Речных землях огонь и смерть, затем пропадал, чтобы на следующий день вновь ударить пятьюдесятью лигами далее. Пламя Вхагар обратило Старую и Белую Ивы в золу, а Хоггхолл — в почерневшие камни. У Мерридаунской лощины от огня дракона погибли тридцать человек и триста овец. Затем Убийца Родичей неожиданно вернулся в Харренхолл, где сжег все, что в замке было деревянного. Пытаясь убить дракона, погибло шесть рыцарей и около полусотни латников, а сама леди Сабита Фрей спаслась от смерти, лишь спрятавшись в отхожем месте. Вскоре она бежала в Близнецы, но ее ценная добыча, ведьма Алис Риверс, бежала вместе с принцем Эймондом. Вести о налетах быстро разнеслись, и прочие лорды в страхе вглядывались в небеса, гадая, кто станет следующим. Лорд Мутон из Девичьего Пруда, леди Дарклин из Сумеречного Дола и лорд Блэквуд из Воронодрева слали королеве спешные донесения, умоляя ее выслать драконов и защитить их владения.

Однако наивеличайшую опасность для власти Рейниры представлял не Эймонд Одноглазый, а его младший брат, принц Дейрон Отважный, и огромная южная рать под началом лорда Ормунда Хайтауэра.

Войско Хайтауэра пересекло Мандер и медленно продвигалось к Королевской Гавани, разбивая в боях сторонников королевы, где бы и когда бы те ни пытались воспрепятствовать. Каждого лорда, преклонившего колени, Хайтауэр вынуждал примкнуть со всеми его людьми. Принц Дейрон оказался бесценным разведчиком — вылетая на Тессарион перед основными силами, он предупреждал лорда Ормунда обо всех передвижениях неприятеля. Сторонники Рейниры, как правило, быстро таяли при одном взгляде на крылья Синей Королевы. Великий мейстер Манкан сообщает, что армия южан, шедших вверх по реке, насчитывала двадцать тысяч человек, из них две тысячи рыцарской конницы.

Осознавая все эти угрозы, десница королевы Рейниры, старый лорд Корлис Веларион внушал её милости, что пришло время переговоров. Он убеждал королеву предложить прощение лордам Баратеону, Хайтауэру и Ланнистеру, если те преклонят колени, присягнут на верность и предоставят Железному трону заложников. Морской Змей намеревался препоручить вдовствующую королеву Алисенту и королеву Хелейну заботам Святой Веры, чтобы те могли провести остаток своих дней в молитвах и размышлениях. Дочь Хелейны, Джейхейру, можно было сделать его собственной воспитанницей, а со временем обвенчать с принцем Эйгоном Младшим, вновь соединив две ветви дома Таргариенов. Когда Веларион изложил свой замысел, Рейнира спросила:

— А как быть с моими единокровными братьями? С Эйгоном-лжекоролем и Эймондом Убийцей Родичей? Неужто желаете, чтобы я простила и тех, кто украл мой трон и убил моих сыновей?

— Пощадите их и сошлите на Стену, — отвечал лорд Корлис. — Пусть наденут черное и доживают свой век людьми Ночного Дозора, связанные священными обетами.

— Что такое клятва для клятвопреступников? — воскликнула королева. — Никакие обеты не помешали им отобрать у меня трон.

Опасениям ее милости вторил принц Деймон. Он настаивал, что прощение мятежников и предателей лишь посеет семена новых восстаний, поскольку «война закончится, когда головы всех изменников наденут на пики над Королевскими воротами, и никак не ранее». Эйгона II со временем найдут «зарывшимся под какой-либо камень», но идти войной на Эймонда и Дейрона можно и нужно. И Ланнистеров, и Баратеонов также следует истребить, а их земли и замки лучше пожаловать людям, показавшим себя более верными. Деймон предлагал:

— Отдайте Штормовой Предел Ульфу Белому, а Утес Кастерли — Крепкому Хью Молоту.

Морского Змея замысел привел в ужас:

— Да половина лордов Вестероса обратится против нас, будь мы столь жестоки, чтобы истребить два столь древних и знатных дома!

Ее милости пришлось самой делать выбор между супругом и десницей, и Рейнира решила держаться золотой середины. Она отправит послов в Штормовой Предел и Утес Кастерли, предлагая «честные условия» и прощение… но после того, как разделается с братьями узурпатора, продолжавшими вести войну против нее.

— Когда они сгинут, все прочие склонят колени. Убейте их драконов, и я развешу головы по стенам Тронного зала. Пусть все грядущие годы люди смотрят на них и знают, какова цена измены!

Разумеется, Королевскую Гавань нельзя оставлять без защиты. Сама Рейнира останется в столице вместе с Сиракс и сыновьями Эйгоном и Джоффри, чьи особы нельзя было подвергать опасности. Джоффри, пусть ему еще и тринадцати лет не сравнялось, жаждал показать себя воином, однако его убедили в необходимости Тираксеса для помощи матери при удержании Красного замка в случае нападения. Мальчик дал клятву все исполнить в точности. Аддам Веларион, наследник Морского Змея, также будет в городе вместе с Морским Туманом. Трех драконов будет достаточно для обороны Королевской Гавани; остальные пойдут в бой.

Принц Деймон собирался взять Караксеса и отправиться на Трезубец вместе с девицей Крапивой и Овцекрадом, чтобы отыскать и умертвить принца Эймонда и Вхагар. Ульфу Белому и Крепкому Хью Молоту предстояло лететь в Тамблтон — последнюю верную королеве твердыню между лордом Хайтауэром и столицей, примерно в пятидесяти лигах к юго-западу от Королевской Гавани. Им надлежало помочь защитникам города и замка, а принца Дейрона и Тессарион — уничтожить. Лорд Корлис предположил, что принца было бы лучше взять в плен живым и оставить в заложниках, однако ж королева Рейнира осталась непреклонна:

— Он не всегда будет мальчишкой. А станет взрослым мужем, начнет мстить моим сыновьям — рано или поздно.

Вести о замыслах Малого совета вскоре дошли до вдовствующей королевы и привели ее в ужас. Алисента, в страхе за сыновей, преклонила колени перед Железным троном и взмолилась о мире. На этот раз Королева-в-оковах предложила разделить государство: Рейнира получит столицу и коронные земли, Север, Долину, земли по Трезубцу и острова. За Эйгоном останутся Штормовые земли, Запад и Простор, а управлять делами будут из Староместа.

^{Рисунок 56. Королева Алисента Хайтауэр у подножия Железного трона молит о прекращении войны.}

Рейнира с презрением отклонила все предложения мачехи:

— Ваши сыновья могли бы получить любые почетные места при моем дворе, храни они мне верность. Но им вздумалось отнять у меня право первородства! И на их руках кровь моих милых сыновей.

— Пролилась кровь бастардов и пролилась на войне, — ответила ей Алисента. — А моих внуков, невинных детей, убили, и убили жестоко. Сколько вам нужно смертей, чтобы утолить жажду мщения?

Слова вдовствующей королевы лишь плеснули масла в костер гнева Рейниры:

— Я вашу ложь более слушать не буду! Еще хоть раз скажете о бастардах — останетесь без языка.

Так излагает дело септон Юстас. То же самое повторяет Манкан в «Доподлинном изложении».

А вот рассказ Грибка вновь резко отличается. Карлик убеждает нас поверить, что Рейнира немедля повелела вырвать мачехе язык, а не просто угрожала этим. И удержали королеву, как настаивает шут, лишь слова леди Горе. Ибо Бледная Пиявка предложила более жестокое наказание. Жену и мать короля Эйгона отправили в некий бордель, где продавали любому мужчине, пожелавшему ими насладиться. Цену назначили весьма высокую: за Алисенту — золотой дракон, а за Хелейну — целых три, поскольку та была моложе и красивее. Тем не менее, по словам Грибка, многие горожане полагали, что цена за возможность переспать с королевой не столь уж и высока. Передавали слова леди Горе:

— И пусть обе остаются в борделе, пока не понесут дитя! А то уж больно свободно болтают про бастардов — пусть каждая получит собственного ублюдка.

Мы не верим Грибку, хотя не стоит просто так что-то опровергать, если речь идет о похоти мужчин и жестокости женщин. Несомненно, этой байкой развлекались в кабаках и винных погребках Королевской Гавани, но могло случиться и так, что подобные слухи появились позже — когда Эйгон II искал оправдания уже собственным жестокостям. Также следует помнить, что карлик рассказывал свои истории гораздо позже случившихся событий, а потому мог просто перепутать. Так что не будем больше говорить о Королевах-из-борделя, а вернемся к летящим на битву драконам. Итак, Караксес и Овцекрад отправились на север, а Вермитор и Среброкрылая — на юго-запад.

В верховьях могучего Мандера стоял Тамблтон, процветающий торговый город, принадлежащий лорду Футли. Над городом возвышался замок крепкий, но невеликий, с гарнизоном едва ли в сорок человек. Однако еще тысячи людей пришли из мест, лежащих ниже по Мандеру: из Горького Моста, Длинного Стола и даже с более дальнего юга. Когда появилась сильная рать речных лордов, дух сторонников королевы укрепился, да и силы их приумножились. Войско сира Гарибальда Грея и Длиннолиста Убийцы Львов, взбодренное победой на Балу Мясника, пришло с головой сира Кристона Коля на копье. С ними явились лучники Рыжего Робба Риверса, остатки Зимних Волков и пара десятков ленных рыцарей и мелких лордов, чьи земли лежали по берегам Черноводной. В числе последних были Мосландер из Йора, сир Гаррик Халл из Миддлтона, сир Меррел Смелый и лорд Овейн Боурни.

Согласно «Доподлинному изложению», всего под знаменами Рейниры в Тамблтоне собралось около девяти тысяч воинов. В других хрониках исчисляют эти силы то шестью, то двенадцатью тысячами, но в любом случае казалось, что у королевы мечей значительно меньше, чем в войске лорда Хайтауэра. Потому нет сомнений, что защитники Тамблтона горячо приветствовали появление драконов Вермитора и Среброкрылой вместе со всадниками. Люди и помыслить не могли об ужасах, что их ожидали.

Когда, как и почему случилось то, что стали называть Тамблтонской изменой, так и остается предметом горячих споров. Правды обо всем случившемся, вероятно, не узнать никогда. Представляется, что иные из людей, что нахлынули в город, спасаясь от войска лорда Хайтауэра, на деле были как раз людьми его светлости, высланные вперед и проникшие в ряды защитников. Также очевидно, что два знаменосца с реки Черноводной, лорд Овейн Боурни и сир Роджер Корн, присоединившиеся к армии Речных земель, пока та шла на юг, были тайными сторонниками короля Эйгона II. Однако их предательство мало что значило бы, не надумай сир Ульф Белый и сир Хью Молот также сменить сторону именно в этот час.

Больше всего о них мы знаем от Грибка. Карлик не скупится на описание их подлой натуры, изображая Ульфа как пьяницу, а Хью — как грубого скота. Грибок считает обоих трусами. Якобы как только Два Изменника увидели блистающие на солнце копья армии Хайтауэра и колонны воинов, растянувшиеся к югу на целые лиги, так и решили присоединиться к лорду Высокой башни, а не сражаться с ним. Однако ни один из них не колебался в тот час, когда встретил ливень стрел и копий подле Дрифтмарка. Возможно, их заставила призадуматься вероятность боя с Тессарион — ведь в Глотке все драконы были на одной стороне… хотя и Вермитор, и Среброкрылая, будучи старше и крупнее драконицы принца Дейрона, скорее всего, одолели бы её в случае боя.

Прочие полагают, что к предательству и Белого, и Молота привела не трусость, а алчность. Честь для них мало что значила, они жаждали власти и богатства. После битвы в Глотке и падения Королевской Гавани их произвели в рыцари… но они стремились получить лордство и брезговали скромными владениями, дарованными им королевой Рейнирой. После казней лордов Стокворта и Росби предлагалось передать их земли и замки Белому и Молоту — путем заключения брака с дочерьми казненных — но ее милость позволила стать наследниками сыновьям предателей. Позже драконьих всадников поманили Утесом Кастерли и Штормовым Пределом, но неблагодарная королева отказала и в этом.

Несомненно, они надеялись, что король Эйгон II, если помочь ему вернуть Железный трон, сможет вознаградить их получше. Возможно, им дали некие определенные обещания — либо лорд Ларис Косолапый, либо кто-то из его людей, однако ж доказательств не было, нет и вряд ли будут. И нам никогда не узнать, что сподвигло Двух Изменников (как поименовала их история) на содеянное, ибо ни один из них не ведал ни чтения, ни письма.

Однако о самой битве при Тамблтоне нам известно предостаточно. Шесть тысяч людей королевы под началом сира Гарибальда Грея вышли в поле против армии лорда Хайтауэра и сколько-то времени отважно держались, Но их строй проредил смертоносный ливень стрел от лучников лорда Ормунда, а после того ряды смял сокрушительный удар тяжелой конницы. Уцелевшие были вынуждены бежать за городские стены, на которых стояли лучники Рыжего Робба Риверса, прикрывая отход стрельбой из своих длинных луков.

Как только большинство выживших оказалось под защитой стен Тамблтона, Родди Развалина и его Зимние Волки устроили вылазку через задние ворота и с устрашающими северными боевыми кличами ударили по левому крылу наступавших. В создавшемся хаосе северяне пробились сквозь вдесятеро превосходившего их числом неприятеля к лорду Ормунду Хайтауэру, восседавшему на боевом коне под золотым драконом короля Эйгона и знаменами Староместа и Высокой башни.

И тогда, как поется в песнях, на его светлость налетел лорд Родерик — в крови с головы до пят, с выщербленным щитом и в расколотом шлеме, но столь опьяненный боем, что, казалось, даже и не чуявший своих ран. Сир Бриндон Хайтауэр, родич лорда Ормунда, встал на пути северянина и одним могучим взмахом секиры по плечо отрубил руку Развалины вместе со щитом… однако свирепый лорд Барроутона продолжил бой, сразил и сира Бриндона, и лорда Ормунда, прежде чем пал сам. Знамена лорда Хайтауэра рухнули, и горожане возликовали, сочтя, что ход битвы переменился. Даже появление Тессарион на другом краю поля не встревожило людей, знавших, что и на их стороне есть два дракона… но когда Вермитор и Среброкрылая взмыли в небо и извергнули пламя на Тамблтон, радостные крики сменились воплями ужаса.

^{Рисунок 57. Два Изменника — сир Ульф Белый на драконице Среброкрылой и сир Хью Молот на драконе Вермиторе — сжигают город Тамблтон.}

Великий мейстер Манкан позже писал: «То было Пламенное Поле, разве что меньшей величины».

Тамблтон был в огне: лавки, дома, септы, люди, все и вся. Пылающие люди падали с надвратных укреплений и зубчатых стен или с криками ковыляли по улицам ровно множество живых факелов. За стенами принц Дейрон на Тессарион рыскал низко над землей. Пейт из Длиннолиста был выбит из седла и затоптан, сира Гарибальда Грея пробил арбалетный болт, а затем сожгло драконье пламя. Два Изменника исхлестали город огненными бичами от края до края.

В тот самый час сир Роджер Корн и его люди показали свои истинные цвета — они вырезали защитников городских ворот и впустили нападавших. Лорд Овейн Боурни сделал то же самое в замке, пронзив копьем спину сира Меррела Смелого.

Далее последовало разорение города — наибезжалостнейшее за всю историю Вестероса. Тамблтон, богатый торговый город, превратился в пепел и угли. Тысячи человек сгорели и столько же потонули, пытаясь уплыть по реке. После говорили, что таким людям повезло, ибо выжившим не было пощады. Воины лорда Футли сложили мечи и сдались, но их связали и обезглавили. Над горожанками, уцелевшими в пожарах, многократно надругались, включая девочек десяти или даже восьми лет. Предавали мечу и стариков, и мальчишек, в то время как драконы пожирали изуродованные, дымящиеся тела своих жертв.

Тамблтон так никогда и не оправился; хотя лорды Футли позже и пытались отстроиться на руинах. Однако «новый город» не смог достичь и десятой части старого, а в народе говорили, что в Тамблтоне сама земля проклята.

Над Трезубцем, ста шестьюдесятью лигами севернее, в небесах парили два других дракона. Принц Деймон Таргариен и маленькая смуглая девушка, прозванная Крапивой, долго и безуспешно выслеживали Эймонда Одноглазого. Они обосновались в Девичьем Пруду — по приглашению лорда Манфрида Мутона, жившего в страхе перед нападением Вхагар на его город. Но принц Эймонд наносил удары у подножия Лунных гор — в Каменной Голове, на Зеленом Зубце — в Сладкой Иве, и на Красном Зубце — в Скороплясе. Он обратил в золу Стрелометный Мост, спалил Старую Переправу и Стариковскую Мельницу, разрушил септрий Матери в Бечестере, всегда исчезая в небе до того, как появятся преследователи. Вхагар никогда не задерживалась надолго, а те, кто выжил, часто по-разному говорили о том, куда улетел дракон.

Каждый день на рассвете Караксес и Овцекрад вылетали из Девичьего Пруда, поднимались ввысь и описывали над Речными землями все более и более широкие круги, надеясь заметить внизу Вхагар… но лишь возвращались ни с чем на закате. Как рассказывают «Хроники Девичьего Пруда», лорд Мутон настолько осмелел, что предложил драконьим всадникам разделиться, чтобы при поисках покрывать вдвое более пространства. Принц Деймон отказался. Он напомнил его светлости, что Вхагар — последняя из трех драконов, что пришли в Вестерос с Эйгоном Завоевателем и его сестрами. Хотя она и стала медлительнее, чем была столетие назад, но выросла почти столь же громадной, как Черный Ужас в давние времена. Ее пламя жгло столь жарко, что плавило камень, и ни Караксес, ни Овцекрад не сравнились бы с ней в свирепости. Только оба дракона вместе могли надеяться выстоять против нее. И принц держал девицу Крапиву при себе и днем и ночью, как в небесах, так и в замке.

Но был ли страх перед Вхагар единственной причиной для принца Деймона держать при себе Крапиву столь близко? Грибок желает заставить нас поверить, что это не так. По мнению карлика, Деймон Таргариен влюбился в маленькую смуглянку ублюдочного рождения и взял ее к себе в постель.

Насколько можно верить сведениям шута? Крапиве было не больше семнадцати, Деймону — сорок девять, но власть молоденьких девиц над более взрослыми мужчинами известна всем. Мы знаем, что Деймон Таргариен для королевы не был верным супругом. Даже наш обычно сдержанный септон Юстас пишет, что Деймон часто посещал по ночам леди Мисарию. Она делила ложе с принцем, пока тот жил при дворе — подразумевалось, что с благословения королевы. Не следует забывать и то, что в молодые годы Деймона каждый владелец борделя в Королевской Гавани знал, что Лорд Блошиного Конца особенно падок на невинных дев и приберегал из новых девиц самых юных, самых милых и красивых именно для того, чтобы принц лишал их девственности.

Крапива была молодой, конечно (хотя и не такой молодой, как те девочки, которых растлевал принц в годы молодости), но было весьма сомнительно, что она девственница. Она росла без дома, матери и денег на улицах Халла и Спайстауна, так что, скорее всего, продала свое девичество сразу после своего расцвета (а, быть может, и до него) за полгроша или кусок хлеба. И овцы, которых она скармливала Овцекраду, чтобы привязать его к себе… как она могла их получить, если не задирая юбку перед пастухом? Да и милой назвать ее можно было с трудом. «Тощая смуглая девочка на тощем смуглом драконе», так пишет о ней Манкан в «Доподлинном изложении» (хотя он ее никогда не видел). Септон Юстас пишет, что у нее были кривые зубы, а ее нос был урезан, ибо она когда-то была поймана на воровстве. Вряд ли ее можно было назвать возможной возлюбленной принца.

В противовес вышесказанному у нас есть «Свидетельства Грибка»… а кроме них в данном случае еще имеются «Хроники Девичьего Пруда», записанные мейстером лорда Мутона. Мейстер Норрен пишет, что «принц и его девица-бастард», каждый вечер вместе ужинали, каждое утро вместе завтракали, спали в смежных покоях, что «принц души не чаял в своей смуглянке, как мужчина мог бы обожать свою дочь». Принц обучал Крапиву «придворным манерам»; наставлял, как одеваться, как сидеть, как убирать свои волосы; баловал ее подарками — указаны «гребень слоновой кости, посеребренное зеркало, дорогой плащ коричневого бархата, обрамленный атласом, пара сапог для верховой езды из кожи мягкой, ровно масло». Норрен пишет, что принц приучил девчонку к омовениям, а служанки, таскавшие им воду, говорили, будто принц часто моется вместе с Крапивой, «а когда намыливал ей спину или вымывал драконий смрад из волос, оба были нагими, как в день имянаречения».

Ничто из этого не доказывает плотскую близость Деймона Таргариена и девушки-бастарда, но, зная о последующих событиях, можно с уверенностью говорить, что допущение Грибка в нынешнем случае куда вероятнее, нежели большая часть его баек. Но как бы драконьи всадники ни проводили свои ночи, дни они тратили, рыская в небесах и выслеживая принца Эймонда и Вхагар — пока без особого успеха. Так что оставим их и ненадолго бросим взгляд за Черноводный залив.

Примерно в те же дни потрепанный торговый когг «Нессария» приплелся в гавань Драконьего Камня для починки и пополнения припасов. Матросы говорили, что корабль возвращался из Пентоса в Старый Волантис, когда шторм сбил его с пути… но к знакомой песне об опасностях моря волантийцы добавили необычную ноту. Когда «Нессария» лавировала на запад, перед ней возникла Драконья гора, огромная на фоне заходящего солнца… и моряки заметили двух сражающихся драконов, чей рев эхом отдавался от черных отвесных утесов на восточных склонах курящейся горы. На побережье во всех тавернах, постоялых дворах и веселых домах рассказывали, пересказывали и приукрашивали эту историю, пока ее не услышали все жители Драконьего Камня.

Уроженцам Старого Волантиса драконы казались чудом и дивом, потому для моряков с «Нессарии» сражение двоих таких диковин стало незабываемым зрелищем. А те, кто родился и воспитывался на Драконьем Камне, выросли рядом с подобными зверями… тем не менее, история моряков вызвала любопытство. Следующим утром местные рыбаки проплыли на своих лодках мимо Драконьей горы и, вернувшись, рассказали, что углядели у ее подножия бездыханное тело дракона, обгоревшее и изувеченное. Судя по цвету крыльев и чешуи, разодранная пополам, растерзанная и частично съеденная туша принадлежала Серому Призраку.

Услышав новости, сир Роберт Квинс, добродушный рыцарь, известный своей тучностью, которого Рейнира при своем отбытии назначила кастеляном Драконьего Камня, не мешкая, объявил убийцей Каннибала. Большинство с ним соглашалось, ибо известно было, что Каннибал в прошлом нападал на маленьких драконов, хотя и редко с такой свирепостью. Кое-кто из рыбаков, опасавшихся стать следующей целью убийцы, убеждал Квинса послать рыцарей к логову зверя, чтобы покончить с ним. Но кастелян отказался:

— Если мы не станем тревожить Каннибала, то и он не потревожит нас. И для уверенности сир Роберт запретил вылов рыбы у восточного склона Драконьей горы, где лежали и разлагались останки побежденного дракона.

Указ кастеляна не усмирил беспокойную натуру его подопечной, Бейлы Таргариен, дочери Деймона Таргариена от Лейны Веларион, первой супруги принца. Бейла в свои четырнадцать лет стала своевольной дикаркой, похожей скорее на мальчишку, чем на леди, и была истинной дочерью своего отца. Худенькая и невысокая, она любила танцы, скачки и охоту с соколами, а страха не ведала вовсе. В детстве она часто дралась с оруженосцами во дворе замка, за что получала наказания, а позже начала с ними же играть в поцелуйчики. Вскоре после отъезда двора королевы в столицу (леди Бейлу оставили на Драконьем Камне) девушку застигли наедине с поваренком, чья рука шарилась под ее камзолом. Взбешенный сир Роберт забил мальчишку в колодки, желая отрубить руку, нанесшую оскорбление — и паренька спасло лишь слезное заступничество Бейлы.

После этого случая кастелян написал принцу Деймону: «Она излишне увлекается мальчиками, и хорошо бы ее поскорее выдать замуж, чтобы девичью честь не получил некто совсем недостойный». Но куда больше, чем мальчиков, леди Бейла любила летать. Еще и полгода не прошло с того дня, когда девушка впервые подняла в небо свою Лунную Плясунью, но Бейла, катаясь на драконице что ни день, успела побывать во всех закоулках Драконьего Камня и даже добиралась над морем до Дрифтмарка.

Охочая до приключений девушка предложила сиру Роберту дознаться, что на деле случилось по ту сторону горы. По ее словам, Каннибала она не боялась — ибо Лунная Плясунья моложе и быстрее, и с легкостью умчится от любого дракона. Но кастелян запретил ей идти на такой риск. Всему гарнизону было строго-настрого наказано не позволять леди Бейле покидать замок. А следующей же ночью рассерженную девицу заперли в ее покоях — поскольку задержали, когда та попыталась пренебречь указом.

Решение сира Роберта Квинса, хоть и вполне понятное, оказалось все же неудачным — если смотреть из будущего. Разрешили бы Бейле полет — она смогла бы увидеть лодку с рыбаками, огибающую остров. В лодке плыли немолодой Том Путаная Борода, его сын Том Путаный Язык и пара их «родичей» с Дрифтмарка, оставшихся без крова после разрушения Спайстауна. Молодой Том, столь же умелый с кружкой, сколь неуклюжий с сетью, тратил время и деньги, потчуя выпивкой волантийских моряков и слушая их рассказы о сражающихся драконах. И кто-то ему сказал, что видел «серого и золотого, сверкающего на солнце»… так что ныне два Тома, вопреки запрету сира Роберта, намеревались доставить своих «родичей» на каменистый берег, где распластался обгоревший и переломанный мертвый дракон — в надежде отыскать его убийцу.

В то же время слухи о битве и предательстве в Тамблтоне достигли столицы на другом берегу Черноводного залива. Говорят, что, услышав о том, вдовствующая королева Алисента рассмеялась и посулила: «Все, что они посеяли, теперь сами пожнут». А королева Рейнира, будучи тогда на Железном троне, побледнела, обмякла и повелела наглухо закрыть городские ворота — отныне никому не дозволялось ни въезжать в Королевскую Гавань, ни покидать ее. Она объявила:

— Мне не нужны перевертыши, которые прокрадутся в мой город и откроют ворота бунтовщикам!

Армия лорда Ормунда могла оказаться у стен столицы завтра же или через день, а изменники на драконах — и того ранее.

Возможность этого принца Джоффри взволновала:.

— Пусть себе прилетают! Я встречу их на Тираксесе! — заявил мальчик, полный юношеской самонадеянности и желания отомстить за павших братьев.

Речи принца растревожили его мать, и та наложила запрет, ибо он «еще слишком молод для битвы». Но Рейнира все же позволила сыну остаться, когда собрался черный совет для обсуждения, как лучше сладить с приближающимся противником.

В Королевской Гавани оставалось шесть драконов. Но лишь один из них находился в стенах Красного замка: Сиракс, собственная драконица королевы. Ей предоставили конюшни внешнего двора, убрав оттуда лошадей. На земле Сиракс удерживали тяжелые цепи — достаточные, чтобы перемещаться с конюшни на двор, но не позволявшие улететь без всадника. Сиракс давно привыкла к цепям, ибо в них росла; кормили ее очень хорошо, так что драконица годами не охотилась.

Прочих зверей разместили в Драконьем Логове. Некогда под исполинским куполом Логова в недрах холма Рейнис выдолбили гигантское кольцо из сорока огромных сводчатых гротов. С обеих сторон эти рукотворные пещеры закрывали массивные железные двери: внутренние вели на песок арены, наружные отворялись на склоны холма. Здесь устраивали свои логовища Караксес, Вермитор, Среброкрылая и Овцекрад, прежде чем отправиться на войну. Ныне драконов осталось пятеро: Тираксес принца Джоффри, светло-серый Морской Туман Аддама Велариона, юные драконы Моргул и Шрикос, что были связаны с принцессой Джейхейрой (бежала) и ее братом-близнецом принцем Джейхейрисом (погиб)… и Пламенная Мечта, любимица королевы Хелейны. По давнему обычаю хотя бы одному драконьему всаднику полагалось пребывать в Логове, чтобы он мог встать на защиту города, появись в том нужда. Этот долг выпал Аддаму Велариону, поскольку сыновей Рейнира желала держать при себе.

Но ныне в черном совете раздались голоса, усомнившиеся в преданности сира Аддама. Отпрыски драконов Ульф Белый и Хью Молот перешли на сторону врага… но были ли они единственными перевертышами среди себе подобных? Как насчет Аддама из Халла и девицы Крапивы? Они ведь также бастардовых кровей. Можно ли им доверять?

Лорд Бартимос Селтигар счел, что нет. Он заявил:

— Бастарды вероломны по своей натуре — заявил он. — Предательство дается бастарду столь же легко, сколь преданность законнорожденному. Оно у них в крови.

Лорд призвал ее милость не медлить и схватить обоих незаконнорожденных драконьих всадников, прежде чем те смогли бы также перейти к неприятелю вместе с драконами. Прочие вторили мнению Селтигара, и в их числе сир Лютор Ларджент, возглавлявший городскую стражу, и сир Лорент Марбранд, лорд-командующий Королевской гвардии. Даже двое мужей из Белой Гавани, грозный рыцарь сир Медрик Мандерли и его тучный и рассудительный брат сир Торрхен, призывали королеву к недоверию. Сир Торрхен сказал:

— Лучше не испытывать судьбу. Если противник получит еще двух драконов, мы пропадем.

Драконьих отпрысков защищали лишь лорд Корлис и великий мейстер Герардис. Великий мейстер говорил, что у сира Аддама или Крапивы нет никаких признаков неверности; что путь мудрости требует получить доказательства, прежде чем принимать решение. Лорд Корлис зашел еще дальше, заявив, что сир Аддам и его брат Алин — «истинные Веларионы» и достойные наследники Дрифтмарка. Что же до Крапивы, то пусть она чумаза и невзрачна, но в час битвы в Глотке девица сражалась храбро.

— Так же, как и Два Изменника, — возразил лорд Селтигар.

И страстные протесты десницы, и холодная осторожность великого мейстера пропали втуне, ибо у королевы появились подозрения. Септон Юстас пишет: «Ее милость предавали столь многие и столь часто, что она легко верила наихудшему о ком угодно. Вероломством ее милость было уже не удивить. Она стала ожидать этого даже от тех, кого сильнее всего любила».

Что ж, вполне возможно. И все же Рейнира не стала тут же действовать, а предпочла послать за Мисарией, блудницей и танцовщицей, которая была для королевы мастером над шептунами во всем, кроме звания. Леди Горе, сама белокожая ровно молоко, предстала перед советом в черном бархатном плаще с капюшоном, подбитом кроваво-красным шелком. Смиренно склонив голову, леди выслушала вопрос ее милости: не думает ли она, что сир Аддам и Крапива замышляют предательство? Бледная Пиявка подняла глаза и мягко ответила:

— Девушка уже предала вас, моя королева. Уже сейчас она делит ложе с вашим супругом, а достаточно скоро в ее чреве появится бастард принца.

Согласно записям септона Юстаса, Рейниру охватил праведный гнев. Голосом, холодным ровно лед, она велела сиру Лютору Лардженту отправиться с двадцатью золотыми плащами в Драконье Логово, где взять под стражу сира Аддама Велариона:

— Допросите его со всей суровостью, тогда уж мы точно узнаем, истинный ли он друг или ложный.

Что же до девицы Крапивы, то королева заявила:

— Сама девка — просто ничтожество, и от нее смердит колдовством. Столь низкородную тварь мой принц никогда бы не взял к себе на ложе. В ней нет и капли драконьей крови — видно всякому, кто хоть раз на нее глянул. Чарами, и не иначе, она привязала к себе дракона, и те же чары применила к моему лорду-мужу.

Далее ее милость продолжила:

— На принца Деймона сейчас нельзя полагаться, ибо он в сетях у этой девки. Да, в Девичий Пруд нужно послать указ, но только для глаз лорда Мутона. Пусть он схватит Крапиву, когда та будет за столом или в постели, и лишит ее головы. Только тогда мой принц обретет свободу.

И таким образом предательство породило новое предательство — королеве на погибель. Когда сир Лютор Ларджент и его люди с указом королевы въезжали на холм Рейнис, перед ними распахнулись двери Логова — то Морской Туман расправил светло-серые крылья и взлетел, исторгая из ноздрей дым. Сира Аддама Велариона предупредили как раз вовремя, чтобы он успел совершить побег. Не исполнивший свой долг сир Лютор в ярости немедля вернулся в Красный замок и ворвался в Башню десницы, схватил грубыми ручищами лорда Корлиса и обвинил того в измене. Старик и не думал отрицать. Связанного и избитого, но хранившего молчание, его бросили в подземелье в каменный мешок — ожидать суда и казни.

Сомнения ее милости коснулись и великого мейстера Герардиса, поскольку он защищал драконьих отпрысков вместе с Морским Змеем. Герардис отрицал какое бы то ни было соучастие в изменническом деле лорда Корлиса. Памятуя о долгой и верной службе великого мейстера, Рейнира не заточила его в темницу, а лишь вывела из черного совета и вернула на Драконий Камень. Самому Герардису королева сказала:

— Не думаю, что вы лгали мне в лицо, но близ меня не может быть людей, которым нет полного доверия. Я же, глядя на вас, помню лишь ту чушь, что вы несли о девке Крапиве.

Толки о тамблтонской бойне тем временем расползались по городу… а вместе с ними и ужас. Люди уверяли друг друга, что следующей станет Королевская Гавань. Дракон будет биться с драконом, и на сей раз столица уж точно заполыхает. Исполнившись страха перед наступающим врагом, сотни горожан пытались спастись бегством, но золотые плащи отгоняли их от ворот. Будучи запертыми в стенах города, одни искали укрытия от огненной бури, которой боялись, в глубоких погребах; другие обратились к молитве, выпивке и тем удовольствиям, что можно найти промеж бедер женщин. К сумеркам городские таверны, бордели и септы до отказа наполнились людьми, что искали утешения или спасения и делились чудовищными слухами.

И в этот темный час на площадь Сапожника вступил некий босоногий странник, похожий на пугало в своей власянице и грубых штанах, замызганный, немытый и воняющий хлевом. На его шее болталась чаша для подаяний, подвешенная за кожаный ремешок. Похоже, некогда его ловили на воровстве, ибо вместо правой руки торчала культя, обмотанная рваным кожаным лоскутом. Великий мейстер Манкан полагает, что он мог быть из числа Честных Бедняков — пусть сам орден давным-давно был вне закона, Звезды все еще бродили по захолустьям Семи Королевств. Мы не знаем и не сможем узнать, откуда явился этот бродяга, и даже имя его не осталось в истории. Те, кто слушал его проповеди, как и те, кто позже описывал его бесславие, знали его сугубо как Пастыря. А Грибок зовет его «мертвым Пастырем» — по его словам, человек этот выглядел столь бледным и отвратительным, словно восставший из могилы труп.

^{Рисунок 58. Однорукий Пастырь, проповедник таинственного происхождения, вступает на площадь Сапожника.}

Кем бы или чем бы он ни был, этот однорукий Пастырь явился ровно некий злой дух, призывая разорение и погибель на голову королевы Рейниры перед всеми, кто собрался послушать. Он не ведал усталости, как не ведал и страха, проповедовал всю ночь и весь следующий день, а его возмущенный голос гремел на всю площадь Сапожника.

Пастырь объявил, что драконы суть твари противоестественные, демоны, вызванные из ям всех семи преисподних ныне падшими колдунами Валирии, «той мерзкой выгребной ямы, где брат ложился с сестрой, а мать — с сыном, где мужи ходили в битву на демонах, а их жены раздвигали ноги перед псами». Таргариены избежали Рока, когда улетели за море на Драконий Камень, но «богов не проведешь», так что ныне надвигается второй Рок. Пастырь грозил, что-де «лжекороль и королева-шлюха сгинут со всем своим добром, а их тварей-демонов поглотит сама земля». Сгинут и те, кто встанет на их сторону. И лишь очистив столицу от драконов и их владык, Вестерос обретет надежду избежать судьбы Валирии.

Толпа возле Пастыря росла с каждым часом. Дюжина слушателей удвоилась, потом превратилась в сотню, а ближе к рассвету площадь заполонили тысячи людей, которые напирали и расталкивали друг друга в желании расслышать побольше. Многие зажгли факелы, и Пастырь стоял в ночи будто в кольце огня. Тех, кто пытался поносить Пастыря, толпа затоптала. Отогнали даже сорок золотых плащей, которые попытались копьями расчистить площадь.

В Тамблтоне, шестьюдесятью лигами к юго-западу, царил хаос иного рода. В то время как Королевская Гавань трепетала в ужасе, враги, которых страшились в столице, не приблизились к ней ни на шаг. Сторонники короля Эйгона оказались без вождя, и их терзали разногласия, споры и сомнения. Ормунд Хайтауэр погиб, а с ним и его родич сир Бриндон, первейший рыцарь Староместа. Сыновья Ормунда остались в Высокой башне в тысяче лиг позади, да и были они зелеными мальчишками. Мальчишкой был и Дейрон Таргариен — хотя лорд Ормунд и прозвал принца «Дейроном Отважным», и хвалил его доблесть в битве. Самый младший из сыновей королевы Алисенты, он вырос в тени своих старших братьев и привык скорее подчиняться распоряжениям, нежели отдавать их. Старшим из Хайтауэров, что остались при войске, оказался сир Хоберт, еще один родич лорда Ормунда, которому до этого вверяли лишь обоз. Человек «столь же дородный, сколь и тугой на ум», Хоберт Хайтауэр прожил шестьдесят лет, ничем себя не отличив. Теперь же, однако, он намеревался принять на себя командование войском по праву своего родства с королевой Алисентой.

С Хайтауэром соперничали лорд Анвин Пик, сир Джон Рокстон Храбрый и лорд Овейн Боурни. Лорд Пик бахвалился древним родом с длинной чередой знаменитых воителей и тем, что вел под своими знаменами сотню рыцарей и девять сотен латников. Джон Рокстон внушал страх как своим черным, грубым нравом, так и черным клинком из валирийской стали, названным Оставляющим Сирот. Лорд Овейн Изменник настаивал, что именно его хитроумие дало победу при Тамблтоне, и только он сможет взять Королевскую Гавань. Никто из притязателей не считался настолько могущественным и уважаемым, чтобы обуздать жажду крови и наживы простых латников. И пока те спорили за первенство и добычу, их собственные воины с радостью окунулись в разгул грабежей, разрушений и насилий всякого рода.

Ужасы тех дней отрицать невозможно. Редко какой город, будь он большим или малым, в истории Семи Королевств подвергался столь долгому, жестокому и бесчеловечному разграблению, как Тамблтон после Измены. Даже добрые воины оборачиваются зверями — если нет сильного лорда, который будет их сдерживать. Так случилось и в Тамблтоне. Отряды пьяных вояк шатались по улицам, разоряя по пути каждый дом или лавку, а всех, кто пытался остановить грабежи — попросту убивали. Каждая женщина стала лакомой добычей сластолюбцев, даже старухи и маленькие девочки. Состоятельных людей подвергали пыткам, пока те не раскрывали тайники с золотом и драгоценностями. Младенцев, вырванных из материнских рук, насаживали на пики. Святых септ нагишом прогоняли по городу, их насиловали не в одиночку, а сотенным отрядом, преследовали даже Молчаливых Сестер. Не пощадили и мертвых — им не дали честных похорон, а бросили гнить, сделав кормом для ворон и одичавших псов.

И септон Юстас, и великий мейстер Манкан в один голос уверяют, что принц Дейрон испытал отвращение от всего увиденного и велел сиру Хоберту Хайтауэру положить этому конец, но от всех усилий Хайтауэра было не более проку, нежели от него самого. Ибо подражание своим лордам — в натуре простонародья, а вероятные преемники лорда Ормунда сами стали жертвами алчности, гордыни и кровожадности. Храбрый Джон Рокстон возжелал прекрасную леди Шарис Футли, жену лорда Тамблтона, и объявил ее своей «добычей». Все возражения лорда-мужа Рокстон пресек, располовинив того мечом Оставляющим Сирот, сказав при этом, что-де «он может оставлять и вдов», и тут же принялся срывать платье с рыдающей леди Шарис. Двумя днями позже лорд Пик и лорд Боурни рассорились на военном совете. Пик выхватил кинжал и воткнул его Боурни в глаз, заявив, что «единожды перевертыш — навсегда перевертыш», а тем временем принц Деймон и сир Хоберт лишь в ужасе на него смотрели.

Все же наихудшие преступления лежали на совести Двух Изменников — низкорожденных драконьих всадников Хью Молота и Ульфа Белого. Сир Ульф всецело предался пьянству, «утопал в вине и плоти», как пишет Грибок. Он же говорит, что Белый насиловал каждую ночь по три девицы, а тех, кем оставался недоволен, скармливал своему дракону. Рыцарское звание, которое даровала ему королева Рейнира, Ульфа не устраивало; мало ему было и того, что принц Дейрон нарек его лордом Горького Моста. У Белого была на уме награда посолиднее: он желал себе во владение не менее чем Хайгарден, заявив, что Тиреллы устранились от Танца, а потому следует лишить их прав как изменников.

Но честолюбивые помыслы сира Ульфа придется счесть скромными в сравнении с притязаниями его дружка-перевертыша — Хью Молота. Молот, сын простого кузнеца, будучи исполинского роста, руки имел столь сильные, что мог, как говорили, скрутить стальные прутья в ожерелье. Хотя он почти вовсе не обучался искусству боя, рост и сила делали его грозным противником. Излюбленным оружием сира Хью был боевой молот, которым он наносил смертоносные сокрушающие удары. В битву Молот отправлялся на Вермиторе, некогда летавшим под седлом самого̀ Старого короля; изо всех драконов Вестероса лишь Вхагар была крупнее и старше.

Вот по всем указанным причинам лорд Молот (как он сам стал себя величать) начал грезить о короне. Людям, что возле него ошивались, он так и говорил, что-де «незачем быть лордом, если можно стать королем». И по лагерю пошли толки о некоем древнем пророчестве, в котором говорилось, что «когда молот обрушится на дракона, явится новый король, и никто не сможет ему противостоять». Остается загадкой, как появился эта байка (только не от самого Молота, ибо тот не умел ни читать, ни писать), но через несколько дней ее услышал весь Тамблтон.

Никто из Двух Изменников, похоже, не спешил помочь принцу Дейрону начать наступление на Королевскую Гавань. У них имелось мощное войско и к тому же три дракона. Но и у королевы также было три дракона (насколько они знали), а с возвращением принца Деймона и Крапивы стало бы пять. Лорд Пик считал, что нужно отложить наступление до поры, когда с ними соединится лорд Баратеон, подтянув свои силы от Штормового Предела. Сир Хоберт желал отступить назад в Простор, чтобы пополнить быстро тающие припасы. Никого, казалось, не заботило, что их войско уменьшается с каждым днем, испаряясь, как утренняя роса, — все больше и больше ратников уходило тайком, возвращаясь к домашнему очагу и несобранному урожаю со всей добычей, что могли унести с собой.

Многими лигами севернее, в замке с видом на Крабий залив, еще один лорд нежданно для себя оказался на лезвии меча. Из Королевской Гавани прибыл ворон с приказом королевы Манфриду Мутону, лорду Девичьего Пруда: он должен отправить ко двору голову незаконнорожденной девицы Крапивы, которую сочли виновной в государственной измене. «Моему лорду-супругу, принцу Деймону из дома Таргариенов, зла не причинять», повелела ее милость. «Когда дело будет исполнено, отошлите принца обратно ко мне, ибо мы крайне нуждаемся в нем».

Мейстер Норрен, блюститель «Хроник Девичьего Пруда», рассказывает, что после прочтения письма королевы его светлость испытал такое потрясение, что утратил дар речи — и не обрел его снова, пока не выпил три чаши вина. Вслед за тем лорд Мутон послал за капитаном домашней гвардии, за своим братом и за сиром Флорианом Грейстилом, своим первым бойцом. Также он повелел остаться и мейстеру. Когда все собрались, лорд зачитал письмо и спросил их совета.

— Дело несложное, — заметил капитан. — Принц спит подле нее, но он уже в годах. Вздумает вмешаться — удержать его вполне хватит и троих, ну для верности возьму шестерых. Милорд желает это сделать нынче же ночью?

— Хоть шестерых возьми, хоть шестьдесят — он все-таки Деймон Таргариен, — возразил брат лорда Мутона. — Куда мудрее будет подлить ему в вечернее вино сонного зелья. Проснется — а девица уже мертва.

— Это девочка, всего лишь ребенок, сколь бы скверной ни была ее измена, — вымолвил убеленный сединами сир Флориан, постаревший суровый рыцарь. — Старый король никогда не попросил бы о таком ни одного человека чести.

— Скверные времена, — сказал лорд Мутон. — Скверный выбор предлагает мне королева. Девушка — гостья под моим кровом. Если я повинуюсь, Девичий Пруд будет навеки проклят. А если откажусь, мы будем лишены всех прав и уничтожены.

На что его брат ответил:

— Может, нас прикончат, что бы мы ни выбрали. Принц души не чает в смуглой малышке, а дракон его — вот он, прямо здесь. Мудрому лорду лучше убить обоих, иначе разъяренный принц сожжет замок дотла.

— Королева запретила чинить ему зло, — напомнил лорд Мутон. — И убийство двоих гостей прямо в постелях вдвойне подлее убийства одного. И я буду проклят дважды.

Вслед за тем он со вздохом вымолвил:

— Хотелось бы мне никогда не читать этого письма.

И тогда подал голос мейстер Норрен:

— А может, вы никогда его и не читали.

О том, что было сказано после, «Хроники Девичьего Пруда» молчат. Мы знаем лишь то, что мейстер, молодой человек двадцати двух лет, нашел тем вечером принца Деймона и девицу Крапиву за ужином и показал им письмо королевы. «Уставшие после долгого и бесплодного дня, проведенного в небе, они делили простую трапезу из свеклы и вареной говядины. Когда я вошел, они тихо говорили друг с другом, но я не могу сказать, о чем именно. Принц вежливо приветствовал меня, но, пока он читал, я видел, как радость в его взоре истаяла, сменившись печалью — как будто бы на него обрушилось непосильное бремя. Девушка спросила принца, что в письме, а тот вымолвил, что-де «слова королевы, да дела шлюхи». Тут он обнажил меч и спросил, ждут ли уже за дверью люди лорда Мутона, желающие схватить их. Я ответил, что пришел один, после чего опозорил себя и солгал, ни лорд Мутон, ни любой другой человек в Девичьем Пруду не знает об этом письме. Я сказал: «Простите меня, мой принц, я нарушил мейстерские обеты». Принц Деймон вложил меч в ножны и ответил: «Мейстер-то вы неважный, но человек хороший», после чего дозволил мне уйти, наказав «не говорить ни слова об этом ни лорду, ни возлюбленной вплоть до утра».

Нигде не записано, как принц и его девица-бастард провели последнюю ночь в доме лорда Мутона. Но когда забрезжил рассвет, они вместе появились во дворе, и принц Деймон в последний раз помог Крапиве взобраться на спину Овцекрада. Обычно того кормили каждый день перед вылетом, поскольку драконы легче склоняются перед волей наездника, когда сыты. В то утро Крапива скормила Овцекраду черного барана, наикрупнейшего во всем Девичьем Пруду, самолично перерезав скотине горло. Когда она забралась на дракона, как пишет мейстер Норрен, ее кожаные одежды наездника заливала кровь, а «ее щеки заливали слезы». Ни слова прощания не прозвучало между мужчиной и девицей. Но как только Овцекрад забил бурыми кожистыми крыльями и воспарил в светлеющее небо, Караксес поднял голову и издал вскрик, от которого вдребезги разбились все окна в башне Джонквиль. Высоко над городом Крапива повернула дракона на Крабий залив и исчезла в утреннем тумане. Ни при дворе, ни в замках ее больше не видели.

Деймон Таргариен воротился в замок, чтобы разделить завтрак с лордом Мутоном.

— Мы видимся в последний раз, — сказал принц его светлости. — Благодарю за ваше гостеприимство. Дайте знать всем в ваших землях, что я лечу в Харренхолл. И если мой племянник Эймонд осмелится встретиться со мной лицом к лицу, то найдет меня там. Одного.

Так принц Деймон навсегда покинул Девичий Пруд. После его отбытия к лорду пришел мейстер Норрен и сказал:

— Сорвите с меня цепь, свяжите мне ею руки и выдайте меня королеве. Предупредив изменницу и дав ей сбежать, я сам совершил измену.

Но лорд Мутон отказался:

— Оставь себе свою цепь, все мы здесь изменники.

И в ту же ночь реявшие над воротами Девичьего Пруда расчетверенные знамена королевы Рейниры опустились, а вместо них вознеслись золотые драконы короля Эйгона II.

А над почерневшими укреплениями и разрушенными главными башнями Харренхолла не реяло ни единого знамени, когда с неба спустился принц Деймон, решив здесь утвердиться. В глубоких подвалах и подземельях замка ютились лишь какие-то бездомные, но их изгнал первый же шум крыльев Караксеса. Когда исчез последний, Деймон Таргариен уже в одиночестве бродил по чертогам твердыни Харрена, похожим на пещеры; кроме дракона, с ним никого не было. Каждый вечер на закате принц оставлял зарубку на сердце-древе богорощи, обозначая еще один прошедший день. Тринадцать отметин на том чардреве видны и поныне. Раны стары, глубоки и темны, но всякий лорд, что правил Харренхоллом со времен Деймона, утверждал, что каждую весну они кровоточат вновь.

На четырнадцатый день бдения принца над замком пронеслась черная тень, и не от мимолетной тучи. В богороще растревоженные птицы поднялись в воздух, а горячий ветер погнал по двору опавшие листья. Вхагар наконец явилась, и на спине ее восседал одноглазый принц Эймонд Таргариен в полночно-черной броне, украшенной золотой чеканкой.

Убийца Родичей прибыл не один — с ним прилетела Алис Риверс. Позади нее струилась мгла длинных волос, а живот округлило дитя. Принц Эймонд описал два круга над башнями Харренхолла, после чего посадил Вхагар во внешнем дворе, в сотне ярдов от Караксеса. Драконы со злобой глянули друг на друга, и Караксес с шипением расправил крылья, а меж зубов его заплясало пламя.

Принц помог своей женщине спуститься со спины Вхагар и повернулся к Деймону:

— Я слышал, что ты нас ищешь, дядюшка.

— Только тебя, — отозвался Деймон. — Кто подсказал, где найти меня?

— Моя леди, — ответил Эймонд. — Она видела тебя в грозовой туче, в горном пруду на закате, в огне, который мы разожгли, когда готовили ужин. Она много чего провидит, моя Алис. Ты глупец, раз пришел один.

— Не будь я один, не пришел бы ты.

— Но ты один, а я — здесь. Излишне зажился ты, дядюшка.

— Единственное, в чем я с тобой соглашусь, — ответил Деймон. После того старый принц велел Караксесу склонить шею и неуклюже взобрался на его спину, а молодой — поцеловал свою женщину и легко запрыгнул на Вхагар, позаботившись застегнуть четыре короткие цепи, крепившие пояс к седлу. Деймон же оставил свои цепи свободными. Караксес зашипел вновь, наполнив воздух пламенем, Вхагар ответила ревом. В едином порыве драконы ринулись в небо.

Принц Деймон стремительно гнал Караксеса ввысь, подстегивая дракона кнутом со стальным наконечником, пока оба не скрылись в гряде облаков. Вхагар, более старая и намного более крупная, была и медлительнее. Собственная величина сделала ее неповоротливой, и она набирала высоту более плавно, расширяющимися кругами возносясь вместе со своим всадником над водами Божьего Ока. Час был поздний, солнце клонилось к закату, тихая гладь озера тускло блестела ровно лист чеканной меди. Все выше и выше поднималась Вхагар в поисках Караксеса, а снизу, из Харренхолла, с вершины башни Королевский Костер, за ней наблюдала Алис Риверс.

Нападение удалось внезапным, как гром среди ясного неба. С пронзительным криком, который был слышен за дюжину миль, Караксес ринулся на Вхагар сверху, скрываемый ослепительным блеском заходящего солнца со стороны незрячего глаза Эймонда. Со страшной силой Кровавый Змей врезался в старую драконицу. Два дракона, черневшие на фоне кроваво-красного неба, схватились и рвали друг друга в куски, и эхо от рева раскатывалось над Божьим Оком. Их пламя пылало столь ярко, что рыбаки внизу испугались, что вспыхнули сами облака. Сцепившиеся драконы низверглись к озеру. Челюсти Кровавого Змея сомкнулись на шее Вхагар, его черные зубы погружались все глубже в плоть громадной драконицы. Даже когда когти Вхагар разодрали его брюхо, а зубы оторвали крыло, Караксес лишь вгрызался сильнее, терзая ее рану — а озеро с ужасающей скоростью неслось им навстречу.

И вот тогда, согласно преданиям, принц Деймон Таргариен перекинул ногу через седло и перепрыгнул на другого дракона. В руке он сжимал Темную Сестру, меч королевы Висеньи. И, пока Эймонд Одноглазый, с ужасом глядя на противника, возился с удерживающими его цепями, Деймон сорвал с племянника шлем и вонзил в пустую глазницу меч, да с такой силой, что острие вышло сзади из шеи молодого принца. Через пол-удара сердца драконы рухнули в озеро, взметнув, как говорили, столб воды высотой с башню Королевский Костер.

^{Рисунок 59. Бой принца Деймона Таргариена на драконе Караксесе и принца Эймонда Таргариена на драконице Вхагар над озером Божье Око.}

Как говорили видевшие бой рыбаки, ни человек, ни дракон не смогли бы пережить подобного удара. И не пережили. Караксес сумел протянуть достаточно, чтобы выползти на сушу. Выпотрошенный, лишившийся одного крыла, Кровавый Змей нашел в себе силы выбраться из дымившихся вокруг него вод на берег озера и испустил дух под стенами Харренхолла. Туша Вхагар погрузилась на дно озера, и на месте упокоения горячая кровь из зияющей раны на шее превратила воду в кипяток. Несколькими годами позже, по завершении Танца Драконов, Вхагар отыскали. Скелет принца Эймонда в латах так и остался прикованным к седлу, а Темная Сестра — по рукоять вонзенной в его глазницу.

Не можем мы усомниться и в гибели принца Деймона. Останков его так и не нашли, но в том озере течения причудливы, а рыба прожорлива. Певцы рассказывают нам, что старый принц пережил падение, а после вернулся к девице Крапиве и провел остаток дней своих рядом с ней. Подобные истории хороши для чарующих песен, но плохи для хроник. Даже Грибок не верит этой сказке, а мы тем более.

Драконы сгинули в танце над Божьим Оком в двадцать второй день пятой луны 130 года от З.Э. Деймону Таргариену было сорок девять лет; принцу Эймонду исполнилось двадцать. Возраст Вхагар, наивеличайшей из таргариеновских драконов после кончины Балериона Черного Ужаса, исчислялся ста восьмьюдесятью одним годом. Так ушло последнее живое существо из времен Завоевания Эйгона, когда сумерки и тьма поглотили проклятую твердыню Черного Харрена. Однако столь мало очевидцев случилось поблизости, что весть о последней битве принца Деймона широко разошлась лишь какое-то время спустя.