Вик больше не мог всплыть на поверхность. Ему казалось, что он становится одним из тех странных существ, которые боятся света, — мрачных существ, населяющих бездны. В тот пятничный вечер, когда семьи собирались вместе, когда большинство людей радовалось предстоящим выходным, он укрылся в своём святилище с МаммаМ, бутылкой плохого виски и делом Филиппа Курвье. В этой большой холодной хижине ему не хотелось быть нигде больше.

Когда собака наконец вышла из комнаты, волоча лапы, оставив своего хозяина наедине с его мучениями, тот прижал губы к горлышку бутылки самого дешевого виски и сделал хороший глоток спиртного. Вот сейчас — лучший момент: тот, когда действие выпивки прогоняет все проблемы и даёт ощущение, будто способности увеличились в десять раз. Драгоценное, отмеренное время, пока сознание не начнёт тупеть и единственным способом остаться в коконе опьянения становится пить, снова и снова, пока голова не окажется на дне унитаза.

Вик чувствовал, что с этим делом что-то не так, а его интуиция редко его подводила. Расследование не продвинулось ни на йоту. Прослеживание телефонов, которые активировали антенны на трассе D1091 в тот вечер, когда преступник выбросил тело Меропы, не дало никаких убедительных результатов. Расследование в отношении той серой машины, запечатлённой на камерах видеонаблюдения, ни к чему не привело — модель была слишком распространённой. Что касается дела Филиппа Курвье, то Вик только что закончил его читать: его глаза проглотили строки банковских и телефонных выписок, протоколов допросов, и всё это запечатлелось в его феноменальной памяти, не давая никаких подсказок. Пока что не было никакой возможности каким-либо образом установить личность ни Меропы, ни её убийцы.

Он пил глоток за глотком, уже не в силах остановиться. Он думал о своей субботе, о своём воскресенье. Эти два дня обещали стать настоящим адом. В его отношениях с Натали уже ничего не работало, но, по крайней мере, когда она и Корали были рядом, они привносили в его жизнь оживление. Хлопающая дверь, скрип стула, хорошая ссора… А здесь — ничего. Только потрескивание старой лампочки над его головой.

Как ему заполнить эти долгие часы одиночества? Он поведёт собаку на прогулку в парк, а потом? У Вика не было ни какого-то хобби, ни особого круга общения. Его круг общения в основном состоял из Натали, её друзей и коллег по банку, в котором она работала. Оставался Вадим. Дело в том, что для его напарника это тоже был особенный уик-энд. Отмечать день рождения умершей, унывать вместе с сыном у её могилы… Смерть, как всегда. В их жизни, в их профессии. Она не отставала от них ни на шаг.

Вдруг его собака залаяла на первом этаже. Не обращая на это внимания, Вик взял фотографию трупа Курвье и прикрепил её рядом с фотографией Меропы. Два изуродованных тела, каждое по-своему. Глядя на них, висящие среди фотографий всех остальных жертв, Вик подумал, что этот карнавал ужаса идеально отражал хаос той эпохи. Сколько времени он еще сможет держать руль, находить в себе силы каждое утро, чтобы идти навстречу всему этому насилию? Он восхищался этими старыми копами, которые всю свою карьеру проводили в окружении самого худшего. А он бы так не смог.

— Вик…

Он обернулся. Натали стояла, присев на корточки в дверном проёме, ласково поглаживая МаммаМ, которого она привела с собой, чтобы тот его поприветствовал. На ней был тот самый бежевый тренч, который он ненавидел, потому что он придавал ей слишком авторитарный вид. Она выпрямилась, не переступая порога комнаты. Похоже, она чувствовала себя неловко в этой ситуации.

— Я не надолго тебя отвлеку. Просто зашла забрать несколько вещей.

Он прочитал сострадание в глубине её больших светлых глаз. Сострадание к нему, который прятался в подвале с бутылкой самогона, разглядывая грязные снимки, развешанные повсюду на стенах.

— Подожди… Я пойду с тобой наверх.

— Не надо.

— Не беспокойся. - В любом случае, мне, наверное, не помешает немного перекусить, — сказал он, поставив бутылку и закрыв дверь после того, как выключил свет. - Если хочешь, я приготовлю нам что-нибудь. В морозилке, наверное, ещё остался кус-кус.

— Сейчас едва ли 18:30, я не голодна.

Она украдкой посмотрела на него, поднимаясь по лестнице.

— У тебя плохой вид, Вик. Тебе не стоит так много пить.

— Пока что я чувствую себя лучше, когда пью.

На первом этаже царил беспорядок. Посудомоечная машина была широко распахнута, грязные тарелки лежали в ней как попало. Вик поспешил скрыть этот беспорядок и ногой отодвинул миски собаки, которые загромождали проход. Он хотел показаться хорошим хозяином, поэтому Натали не стала ничего комментировать. Она пришла не за этим. Она отключила «Термомикс» и поставила его у входа.

— Пойду наверх, заберу несколько вещей Корали. Мы скоро вдвоём собираемся уехать на море, чтобы несколько дней подышать свежим воздухом. У меня это займёт две минуты. Не нужно сопровождать меня.

— Почему она сама не пришла?

Натали не ответила. Вик услышал, как она поднимается наверх. Он закрыл глаза. Ему так не хватало звука её шагов. И всё же, когда его жена ещё была дома, сколько раз он надеялся, что она уберётся прочь? Он чувствовал себя таким задушенным, раздавленным её присутствием. Он затягивал работу, чтобы не приходилось проводить с ней вечера. Когда он возвращался домой, в большинстве случаев она уже спала, он ложился рядом с ней, повернувшись к ней спиной, и на следующий день уходил. Просто «доброе утро, - совместный кофе, автоматическое «я люблю тебя, - которое он старался произнести, как, наверное, и она. А теперь, когда её больше не было…

Вик воспользовался тем, что она была наверху, и помчался в бар. Он взял первую попавшуюся бутылку и сделал два глотка, чтобы набраться смелости. Он знал, насколько жалок его поступок. Бедный тип без яиц, который заливает в себя алкоголь, чтобы их обрести, — вот кем он был. Парень, который никогда не умел принимать ни единого решения в своей семье. Он подошёл к подножию лестницы, когда она спускалась вниз с сумкой в руке.

— Я скучаю по тебе, Нат. Вернись домой.

Он встал поперек коридора. Натали прижала сумку к себе, словно защитный щит.

— Я вернусь домой, и что дальше? Можешь мне сказать?

— Не знаю, мы…

— Любви больше нет, Вик. Уже несколько месяцев мы закрываем глаза, надеемся на новую искру, но ничего не изменится. Мы ссоримся каждый день, не выносим друг друга; даже жить вместе стало слишком тяжело. Наша дочь оказалась в эпицентре всего этого, в разгаре подросткового кризиса. Не усложняй ситуацию ещё больше.

— Я постараюсь. Вся эта… вся эта хрень, с которой я имею дело на работе, не стоит того, чтобы я жертвовал своей жизнью. В глубине души я просто хочу, чтобы мы были нормальной семьёй.

— Мы никогда не будем нормальной семьёй. Ты не смог расставить приоритеты так, как нужно. Ты не видел, как растёт твоя дочь. Хотя бы раз ты приходил на родительское собрание? Хотя бы раз ты позаботился о том, чтобы купить ей подарок на день рождения? И ты удивляешься, что сегодня Корали порвала с тобой? Слишком поздно, Вик… Что сделано, то сделано, исправить уже ничего нельзя.

Глаза Натали затуманились. Несмотря ни на что, она заставила себя улыбнуться, но это была самая грустная улыбка, которую Вик видела за всю свою жизнь.

— Мы справимся, как и большинство пар в нашей ситуации, — заключила она. — Мне очень жаль, Вик. А теперь мне пора. Я позвоню тебе насчёт этих бумаг…

Он простоял там несколько секунд, тайно надеясь, что она передумает, что прижмётся к нему, давая им ещё один шанс, но она не шелохнулась, и тогда он отошёл. Проходя мимо, она слегка коснулась его, и Вик понял в тот крошечный миг, когда их тела соприкоснулись, что он больше никогда не прикоснется к ней. Всё кончилось. Он проводил её до машины, с руками, загруженными кухонным комбайном, который он положил в багажник.

— Скажи Корали, что она может приезжать, когда захочет.

Натали без особого энтузиазма кивнула, села за руль, завела машину и уехала. Ни гудка, ни жеста. Вик был подавлен. Он разрыдался в тот самый момент, когда переступил порог своего дома. Это были не слезы, а скорее разрыв, разрыв. Он закричал так громко, что МаммаМ убежал прятаться в свой ящик. Затем, внезапно, гнев сменил печаль.

В мгновение ока он сбежал по лестнице в подвал, где взял зажигалку и лопату. Не задерживаясь, он бросился в своё святилище, прекрасно понимая, что собирается совершить самую ужасную глупость. Но это было неважно. Ему это было нужно. Он соскребал стены острым краем инструмента, чтобы сорвать с них фотографии, записки, статьи. Даты и лица свалились на бетон. Обнажённые, израненные тела смешались с образами его жены и дочери. Уничтожить их здесь не стёрёт их из его памяти, зато избавит его от необходимости и дальше прятаться в этой норе.

Он поднес пламя к куче, которую сложил, со слезами на глазах, но тут осознал, что не в силах довести начатое до конца. Силы, превосходящие его желание уничтожить, мешали ему сжечь всё дотла. Возможно, потому что в глубине души это означало поджечь самого себя. Даже на это у него не хватило мужества. И тогда, ползая на четвереньках, как собака, в слезах, он собрал одну за другой сотни разбросанных фотографий. Каждая из них была частью его самого. Сложенные вместе, они составляли его жизнь.

Он задержался на снимках своей дочери. Самый свежий был сделан в прошлом году. Она только что получила коричневый пояс по дзюдо и гордо позировала посреди татами. Вик запечатлел этот момент с трибун на свой телефон и не помнил, чтобы когда-либо видел свою дочь такой радостной.

На другой фотографии она была запечатлена младенцем, лежащим в кроватке. Она выглядела умиротворённой, хотя злобный вирус едва не убил её, когда ей было всего три месяца. Вик дословно помнил слова врача: - Мы сделаем всё, что в наших силах, но следующая ночь будет очень тяжёлой. - Корали пережила инфекцию, и, более того, это испытание сделало её настоящей бойцом. Она…

Вик резко прервал свои размышления. Бойцом. Как Меропа, родившаяся с гипертрофированной селезенкой и выжившая благодаря интенсивной медикаментозной терапии. Полицейский бросился к пачкам листов из дела Филиппа Курвье. Начал рыться в них. Нашел выписки со счетов. Вернулся к строкам расходов, соответствующим периоду, в течение которого хищник удерживал свою жертву в погребе.

Черт возьми, это было прямо здесь, у него перед глазами. Совершенно очевидно.

Возможно, у него появилась зацепка.