Глава 39. Семья

Антон.

Мы бродим по рождественской ярмарке на Красной площади, и не устаем восторгаться всем, что видим. Словно машина времени перенесла нас в девятнадцатый век – деревянные домики-палатки стилизованы под русские избы, из труб которых вьется дымок, а окна светятся теплым янтарным светом. Повсюду самовары, расписные шкатулки, огромные матрешки, выше человеческого роста.

Воздух пропитан ароматами корицы, глинтвейна и хвои. Мы проходим мимо карусели с расписными лошадками, повсюду играет музыка, раздаются смех и голоса артистов, которые на каждом шагу устраивают какие-то развлечения и предлагают всем поучаствовать. В центре всего этого великолепия возвышается главная елка, увешанная тысячами огней, а чуть поодаль виднеется каток, куда мы с Сандрой и Марком направляемся.

– Ты была когда-нибудь в Москве? – спрашиваю я свою девушку, которая поражена происходящим не меньше меня.

– Нет, как-то не довелось, но всегда хотела. – Сандра наклоняется к прилавку, чтобы вдохнуть аромат горячей выпечки —А ты?

– Был, но это было одиннадцать лет назад, сейчас я вообще не узнаю город, особенно во всем этом антураже.

Я, правда, и не подозревал насколько масштабно украшается столица к праздникам. Хоть провел не одно Рождество в Нью-Йорке, а до этого в Лос-Анджелесе, ни одно убранство не может конкурировать с тем, что мы видим сейчас. И это совсем не связано с уровнем организации или количеством потраченных денег. Нет! Здесь играет исключительно субъективное суждение – я гуляю по старорусской ярмарке, наполненной эстетикой сказок, на которых вырос и славянскими мотивами, напоминающими о моем происхождении.

Я чувствую себя дома.

– Папа, это же Щелкунчик? – в восторге выпаливает Марк, указывая на большую кованую фигуру, уместившуюся между стилизованной палаткой и русской печью из сказки про Емелю.

– Да, знаешь, кто написал музыку к балету «Щелкунчик»?

– Chajkovskij! – уверенно заявляет Марк с ощутимым акцентом.

Сандра удивлённо смотрит на моего сына, а я с гордостью поправляю его шапку.

– Верно, Пётр Ильич Чайковский. Пойдёмте выпьем глинтвейна и съедим чего-нибудь, – предлагаю я и направляю свою компанию к прилавку с аппетитными кренделями.

– Марк, что ты будешь? – спрашивает Сандра, рассматривая меню. – Чай или, может, какао?

– Какао!

– Отличный выбор, – подмигивает Сандра и обращается к женщине на русском: – Zdravstvujte, mozhno nam tri saharnyh krendelya, dva glintvejna i odno kakao.

У Марка расширяются глаза и отвисает челюсть.

– Ты говоришь по-русски?

Мы с Сандрой на мгновение теряемся – я совсем забыл рассказать сыну, что Сандра тоже из России. Она забирает готовый заказ, приседает на корточки, передаёт ему крендель, бумажный стаканчик и говорит:

– Да, это мой родной язык.

– Правда? А почему ты никогда не говорила, что тоже русская? Папа постоянно рассказывает мне что-то интересное о России!

– Раньше я это не афишировала.

– А почему?

– Не хотела, чтобы знал один человек, но теперь в этом нет необходимости, поэтому я здесь.

– Я думал, ты здесь, потому что папа в тебя влюбился.

Теперь у Сандры расширяются глаза, а я не могу сдержать улыбку – мне так нравится наблюдать за их общением, то, как Марк расслабленно ведёт себя с ней, будто они сто лет знакомы.

– Э-э… – Сандра смотрит на меня, но я не облегчу ей задачу. Нет, не в этот раз, просто стою и улыбаюсь во все тридцать два зуба, всем своим видом демонстрируя согласие с сыном.

– Я думаю, – не найдя поддержки у меня, она переводит взгляд обратно на Марка – я здесь, потому что нравлюсь твоему папе, а он мне. Понимаешь?

Марк довольно кивает, а моя хитрая девушка спешит сменить фокус разговора, откусывая свой крендель.

– М-м… какой мягкий! Тебе нравится? – спрашивает она Марка, всё ещё сидя на корточках.

– Да, только какао горячее.

– В такую погоду он очень быстро остынет, не переживай. – Сандра поглаживает Марка по куртке ласковым жестом.

– А вы не хотите пойти куда-нибудь в более удобное место? – решаю прервать я их идиллию, чувствуя себя третьим лишним в их прогулке.

– Нам и здесь неплохо, – смеётся Сандра, поглядывая на меня снизу-вверх, но потом всё же встаёт и равняется со мной.

Мы доходим до небольшого стола и согреваемся горячими напитками; я напоминаю Марку русские сказки, которые читал и показывал ему, когда он был поменьше, и тот с восторгом вспоминает героев. Все они ожили вокруг нас в виде ростовых кукол или как герои креативных инсталляций. Подкрепившись, мы наконец-то доходим до катка. – Ты же катаешься? – спрашиваю я Сандру, уверенный, что она умеет стоять на коньках.

– Да, но вы идите, я за вами отсюда понаблюдаю.

– Что? Нет, если идем, то все вместе! – выпаливаю я необдуманно.

– Да! Сандра, будет весело! – подхватывает Марк, но я вижу, как из глаз Сандры пропадает огонь, с которым она всего пару минут назад общалась с Марком.

Чёрт, кажется, это была плохая идея.

– Марк, давай пока переобуемся, – решаю отвести сына на скамью и достаю его коньки, которые решил не брать в прокат, а взял из дома. Пока Марк шнурует их, я возвращаюсь к Сандре, стоящей у бортика, оставаясь в поле зрения сына.

– В чём дело? – серьёзно спрашиваю я.

– Извини, просто я неудачно когда-то упала и теперь не очень люблю это дело.

Я киваю, борюсь с желанием докопаться до истины и необходимостью сделать вид, что поверил. Всё же решаю не лезть к ней в душу и оставить наедине со своими мыслями, но сделав один шаг к Марку, тут же разворачиваюсь и снова опираюсь на бортик боком, так чтобы видеть её лицо.

– Это же неправда, так?

Сандра опускает глаза.

– Неправда.

– Это из-за Самосонова. Да? Он всё изуродовал – и твои воспоминания о катке, из-за него ты ненавидишь не только хоккей.

– Я не ненавижу хоккей.

– Но и не смотришь его!

– Смотрю – перебивает она – из-за тебя… – застенчиво улыбается.

Ладно, признаю, моё сердце было не готово к такому ответу, и оно требовательно и так наивно начинает ускоряться в груди, требуя больше романтики, красивых слов, поцелуев, объятий.

– Что он сделал, Сандра? – я приближаюсь к ней и кладу руку на талию в знак поддержки.

Она обхватывает себя руками и, сделав глубокий вдох, всё же решается рассказать:

– Он научил меня стоять на коньках, и это было одно из самых любимых моих воспоминаний до того момента, как… – Сандра осекается, поворачивает голову к Марку, чтобы убедиться, что он достаточно далеко, и продолжает. – Однажды, придя с катка, он взорвался на ровном месте, говорил что-то про мои леггинсы и про то, что я специально надела укороченную куртку, чтобы привлекать взгляды к своей заднице. В общем, нёс полный бред, и когда я посмеялась над его нелепой ревностью, он меня впервые ударил.

Я притягиваю Сандру к себе и крепко обнимаю. Надо ли говорить, что в этот момент мне снова очень сильно захотелось поколотить этого ублюдка?

– С тех пор я ненавижу коньки, – тихо добавляет Сандра мне в грудь. – Знаешь, это как падать с высоты, когда тебя сначала превознесли до небес, а потом сбросили самым жестоким способом. Я больше не хочу летать так высоко.

Обнимаю её ещё крепче, мучаясь в сомнениях – как ей помочь? Я хочу подарить ей небеса и готов поклясться, что не позволю ей упасть; хочу убедить, что со мной летать высоко не опасно.

Но кто я такой, чтобы это гарантировать?

– Я хочу создать для тебя новые воспоминания, – шепчу ей на ушко, прижимая к себе.

К нам подходит Марк на коньках.

– Пап, ты тоже остаёшься?

Я только хочу ответить, что побуду немного с Сандрой и понаблюдаю за ним, но меня опережают:

– Нет! Мы с твоим папой тоже будем кататься, – выпаливает моя девушка с улыбкой, а затем смотрит на меня и добавляет: – Антон, ты почему до сих пор коньки нам не взял?

Я разражаюсь смехом:

– Простите, ваше высочество, сейчас всё будет! – бегу к стойке с прокатом, чтобы успеть взять коньки до следующего сеанса.

* * *

На льду мы полностью отдаёмся праздничному безумию, я и Сандра превращаемся в детей, громко хохочем, дурачимся и бегаем от Марка, а точнее катаемся. Я при каждом удобном и неудобном случае стараюсь коснуться её, как мальчишка, переживающий первую влюблённость: то беру её за руки, то поднимаю как невесту, а бывает, и вовсе закидываю на плечо и уношу от Марка как конькобежец. После каждого такого раунда стараюсь урвать хоть и целомудренный, но всё же поцелуй в щеку.

– Осторожнее, акробат! – отзываюсь я, увидев, как Марк пытается проехать на одной ноге. Здесь, под цветными огнями и под новогоднюю музыку, лёд совсем не тот, что на арене. Никакой агрессии, борьбы за шайбу, ударов о борт – только смех и детский восторг, которым заражаются даже взрослые.

Я кружу вокруг Сандры, пока она смеётся, запрокидывая голову к небу; её густые шоколадные волосы красиво контрастируют с красной вязаной шапкой и длинным шарфом. Щёки покрылись лёгким румянцем, и мои глаза влюбляются в развернувшуюся картину. Сандра будто сошла с нарисованной винтажной открытки советского катка – такая красивая и милая девчонка, наблюдающая за падением снежных хлопьев своими большими мечтательными глазами.

Я засматриваюсь на неё, что не сразу замечаю, как она теряет равновесие. Подлетаю к ней и за секунду до падения подхватываю.

Сандра хихикает, а я… Я хочу её поцеловать. Её губы приоткрылись, глаза широко распахнулись, и несмотря на переизбыток морозного свежего воздуха – мне нечем дышать.

– Пап! Смотри, как я могу! – Марк разгоняется и резко тормозит прямо перед нами так, чтобы засыпать нас мелкими снежными искрами.

– Бандит! – смеюсь, запрокидывая голову к небу.

Я срываюсь с места и принимаюсь догонять Марка, который с визгом пытается убежать от меня. Сандра смеётся, и я снова отвлекаюсь на этот самый прекрасный в мире звук и не замечаю столкновения. На полном ходу кто-то врезается в меня, и мы оба летим на лёд – я успеваю сгруппироваться, а вот паренька лет двадцати сносит основательно.

– Chyort, izvini! – я тут же встаю и протягиваю ему руку. – Vsyo normal'no?

– Da, da, vsyo v poryadke, – он хватается за мою ладонь, поднимается, отряхивается. – Eto ya vinovat, ne smotrel, kuda edu… Prostite, pozhalujsta…

– Vsyo v poryadke, ya tozhe byl nevnimatelen, – отмахиваюсь.

Парень поднимает голову, всматривается в моё лицо и вдруг его глаза расширяются:

– Podozhdite… Vy… vy zhe Anton Sokolov? Zashchitnik «Toronto Maple Leafs»?!

Сандра и Марк, стоящие рядом, замирают, а я несмело расплываюсь в улыбке, продолжая разговор на русском.

– Ну… да, это я.

– Боже мой! – парень аж подпрыгивает. – Я же… я же смотрел с вами игры еще когда вы за «Торпедо» играли! А потом в «Кингз» и в «Рейнджерах»! А ваша последняя игра просто нечто, без вас Торонто бы точно пролетело в плей-офф.

– Фух, спасибо, – я немного нервно начинаю смеяться, как-то не ожидал, что и здесь найдутся поклонники моей игры. – Но думаю, Торонто неплохо бы и без меня справились, я просто оказался в нужном месте в нужное время.

– Не скромничайте! – возражает парень, а потом снова оживляется. – А можно? Можно автограф?

– Конечно!

Парень начинает лихорадочно бить себя по куртке в поисках ручки или бумаги.

– Чёрт, у меня написать нечем даже.

– У меня есть! – Сандра открывает свою маленькую сумку, перекинутую через плечо, и достаёт оттуда черный маркер.

Я удивлённо забираю маркер.

– Есть бумага или что-то другое?

– Куртка! Распишитесь прямо на куртке! – парень натягивает место на правой груди.

– Интересно! – усмехнувшись, я принимаюсь писать. – Как зовут?

– Дима!

– Отлично, Дима, сам играешь в хоккей?

– Да, играю и тренирую малышню.

– Так значит ты растишь будущих чемпионов и надежду русского хоккея?

– Надеюсь.

Я заканчиваю надпись на груди, написанную под наклоном; парень в восторге рассматривает куртку и произносит довольный:

– Никогда не буду стирать её!

Я протягиваю ему руку, чтобы попрощаться.

– А вы здесь с семьёй отдыхаете или решили в КХЛ обратно? – спрашивает он, бросив быстрый взгляд на Марка и Сандру. Я прослеживаю за тем, куда он смотрит, окидываю любящим взглядом девушку с сыном, которого она удерживает за плечи, и расплываюсь в самой искренней улыбке:

– С семьёй.