Машину нам дали одну, и первым на ней должен был лететь неизвестно кто.

Площадка лежала на дальнем краю заводского аэродрома: полоса, барак, навес на четырёх столбах и стол под навесом, за которым помещалось шестеро из одиннадцати. Двадцать второго мая Карцев собрал нас там в первый раз и не сказал ничего, кроме сроков: наземная работа — до конца месяца, лётная — сколько дадут машину, готовность людей — к началу июля.

Людей было девять. Мы с Гореловым были десятым и одиннадцатым, но в списке нас по-прежнему не значилось, и это выяснилось в первое же утро, когда старшина принял аттестаты ровно на девятерых, а на нас двоих у него не оказалось ни бумаги, ни строки, куда её положить.

Из девяти четверо пришли из запасного полка, трое — из частей, снятых с фронта на доукомплектование, и двое, включая Мещерякова, приехали поодиночке, по вызову, из полков, которые продолжали воевать без них. Общего у них не было ничего, кроме того, что все девять умели летать на чём-то другом.

Машину выкатывали в восемь и уводили в шесть. Она была та самая, заводская, с круглым носом, и до нас на ней летал один испытатель, которого мы видели трижды и ни разу в лицо.

Инструкцию Руднев привёз на третий день — три листа выписки, отпечатанные на машинке с западающей «д», и внизу подпись человека, которого никто из нас в лицо не знал.

Он прочёл ограничения вслух, все подряд, ничего не выделяя голосом. Их было четырнадцать: про масло, про обороты, про высоту, про юбки капота, про запуск в жару, про то, чего нельзя делать в первые минуты после запуска. Тринадцать я успел записать. На четырнадцатом перестал писать и стал слушать.

— На взлётном режиме непрерывно — не более пяти минут.

В конце стола хмыкнули. Пять минут — это много; в учебном полёте столько никто и не держит.

— В учебном — много, — согласился Руднев. — В бою — ровно столько, сколько нужно, и ещё две.

К полудню доска стола нагревалась так, что на неё нельзя было положить голый локоть, и с полосы всё время тянуло сухим; лист приходилось придавливать карандашом, иначе его уносило под навес.

Я спросил, кто считает.

— В кабине — никто, — сказал Руднев. — Часы у вас свои, по ним и считайте. Прибора, который посчитает за вас, нет и не будет.

— Тогда чем это ограничение держится?

— Тем, что после посадки механик спросит, сколько вы держали. Ответите — он запишет. Не ответите — спишем мотору всё время, что вы летали, и он пойдёт на осмотр.

Мещеряков, старший лейтенант с самым большим налётом из девяти, спросил, что будет, если ответить неправду.

— Ничего, — сказал Руднев. — В том и беда. Свечи на этом моторе отказывают и сами по себе, через десять-двадцать часов, и по одной свече вам никто ничего не докажет. Поэтому и надо знать, что вы с ним делали. Иначе всякий отказ у нас будет одинаковый, и лечить мы его будем наугад.

Горелов слушал это, стоя за спинами, и сказал одну фразу, которую я потом вставил в занятия.

— На земле это всё легко. В бою у него под левой рукой газ, шаг, юбки, маслорадиатор и вторая скорость. Пять рычагов. Минуты будут шестым.

Мещеряков воевал с июня сорок первого и держал бы этот режим не лучше и не хуже меня; мотор считал бы одинаково обоим.

Наземную часть я переписал за два вечера, и в ней не осталось ни одного занятия, где человека учат управлять машиной.

Первое: найти на ощупь два прибора из шестнадцати — термометр головок цилиндров и термометр масла. Найти вслепую, сидя в кабине, с закрытыми глазами, за время, которое считает сосед.

Второе: назвать вслух, какой рычаг — газ, шаг или юбки, — куда и на сколько ты двинешь при трёх разных показаниях.

Третье, и оно оказалось самым трудным: сказать вслух, в какую минуту полёта ты передвинул рычаг вперёд. Сказать в кабине, вместе с движением руки, потому что на земле человек вспомнит что угодно, а в воздухе останется только то, что он произнёс.

Проверял не я. Бакулин проверял Дорохова, Дорохов — Мещерякова, Мещеряков — двоих следующих, и так по кругу, а я стоял в стороне у стойки навеса и записывал, кто сколько раз не нашёл прибор.

На третьем занятии Мещеряков подошёл ко мне.

— Товарищ младший лейтенант. Я четвёртый год летаю и третий мотор в этом году меняю. Я эти два прибора нашёл бы во сне.

— Нашли за девять секунд.

— Значит, нашёл.

— Дорохов нашёл за четыре.

Он подержал на мне взгляд и отошёл.

Двадцать девятого вечером Карцев вышел из барака с планшетом и сказал, что завтра первый вылет и что фамилию он назовёт за час.

Он назвал её в семь утра тридцатого, и это была не моя фамилия, не Горелова и не Мещерякова.

— Бакулин.

* * *

Бакулину было двадцать. Он выпустился в марте, в группу попал последним и на ЛаГГе имел одиннадцать часов.

Он сказал «Есть» раньше, чем успел бы решить, что чувствует, и пошёл к машине.

Карцев остановил его на середине.

— Не туда. Сначала к механику.

Механик был пожилой, в брезентовых рукавицах. Он взял часы в ладонь и держал их так до конца.

Бакулин запустил и прогрел. Дважды прерывал разбег. Взлетел с третьего захода.

Никто не проронил ни слова. Я смотрел на механика.

Двадцать две минуты. Посадка была плохая — с высокого выравнивания, с козлом.

Он вылез, снял шлем и пошёл к механику сам, никто его не посылал.

— Юбки открыл на разбеге, закрыл на кругу до второго деления. Взлётный держал от отрыва. Отпустил на развороте. Одна минута сорок.

Механик записал.

— Ещё раз брал?

— Нет.

— Всего одна сорок?

— Одна сорок.

Руднев потом сказал, что цифра почти точная: ошибся на восемь секунд в меньшую сторону. Я спросил, откуда это известно.

— Пока он над головой, слышно, когда убрал. Ушёл бы за круг — не услышали бы ничего.

Мещеряков сказал, что посадка была никуда.

— Никуда, — согласился Карцев. — Сажать его будете вы.

— А мотор?

— А мотор он мне вернул целым.

Горелов молчал весь тот день и весь следующий.

Третьего июня он подошёл ко мне утром, пока машину ещё не выкатили.

— Слушай. Мы с тобой проверили не то.

— Что проверили?

— Мальчишку. У него, кроме бумаги, ничего нет, вот он бумагу и сделал. Дай машину тому, у кого есть.

— Мещерякову.

— Мещерякову. И скажи ему три фразы вместо восьми занятий. Если он этого не умеет, я хочу знать это здесь. Здесь, а не на юге.

— Машина одна, — сказал я. — Сожжёт — сидим без машины, и я не знаю сколько.

— Знаю.

Карцев выслушал нас обоих и разрешил.

Три фразы Мещерякову сказал я сам.

— Мотор звезда. Тяжелее носом. Взлётный непрерывно не держать больше пяти минут.

Он всё повторил. Не сбился и в бумагу не заглянул.

Я стоял у стойки навеса и держал руки в карманах.

* * *

Взлетел он чисто, сразу и ровно, ушёл на круг и на круге не остался.

Пошёл вверх, развернулся, ушёл в разгон. Тень его прошла по столу, а через минуту прошла снова.

Он делал то, что умел, и делал хорошо: вираж, второй, боевой разворот, — и из виража вышел на той же высоте, на какой входил.

Внизу замолчали все. Механик держал часы и не отрывался от них.

Две минуты на часах механика. Три. Четыре.

— Сейчас, — обронил Горелов.

На пятой ничего не изменилось.

На шестой звук стал ниже и пошёл рвано.

Горелов посмотрел на свои руки и больше в небо не смотрел.

Машина качнулась и пошла со снижением. Он тянул к полосе, высоту не терял рывками, а отдавал её ровно, как отдают, когда ещё считают.

Из-под капота потянуло серым — не дымом, а гарью.

Сел он коротко и пробежал мало, и мотор дошёл до стоянки и стал сам.

Мещеряков вылез мокрый насквозь.

Механик подошёл первым.

— Сколько держали?

Мещеряков открыл рот. Закрыл.

— Я не считал.

Он вытер ладони о комбинезон. Они были в масле.

— Я дрался, — сказал он. — Там некогда считать.

Механик открыл тетрадь. Ничего не записал. Закрыл.

* * *

Юбки капота нашли закрытыми, когда подошли к остывающей машине, и закрытыми они простояли весь полёт, потому что в трёх фразах, которые я ему сказал, про юбки не было ни слова: они стояли в четвёртом занятии из восьми, до которого мы не дошли.

Свечи вывернули в тот же вечер, все до одной, и провозились с ними до ночи; свечи оказались плохие, но свечи на этом моторе бывали плохие и на нормальном режиме, и доказать ими было нельзя ничего. Доказывать оказалось нечем, а спросить было некого, потому что человек не знал.

Мотор сняли четвёртого утром и разобрали пятого. Заводские насчитали одиннадцать дней, и одиннадцать дней у нас не было ничего: девять человек, барак, стол под навесом и полоса, по которой можно ходить пешком. Половину этого времени мы с Гореловым переписывали занятия, а вторую половину не переписывали ничего, потому что переписывать было нечего — занятия были правильные, и это выяснилось самым дорогим способом из возможных.

Восемь занятий мы отработали за девять дней, и на четвёртом всё едва не кончилось.

Четвёртое занятие было про порядок действий при отказе на взлёте, и его надо было проводить в кабине, на колодках, с работающим мотором. Мотор был один на девятерых.

Считать вышло так: девять человек по двадцать минут — это три часа работы мотора, и три часа мотора для машины, которая одна, — это половина её месячного ресурса, потраченная на то, что не полёт.

Карцев послушал этот расчёт и запретил.

Я стал спорить, и спорил плохо, потому что был прав по существу и не прав по счёту.

Кончилось тем, что Горелов предложил третье: проводить занятие без мотора, а звук давать голосом.

Это звучало смешно и первые два раза так и вышло — смеялись оба раза. На третий перестали.

Оказалось, что человеку в кабине для порядка действий мотор не нужен вовсе. Нужен кто-то снаружи, кто в неожиданную минуту скажет одно слово.

Мещеряков в первый же вечер подал рапорт с просьбой отправить его обратно в полк, и написан рапорт был честно: про три фразы вместо восьми занятий в нём не стояло ни строки. Карцев прочёл его при нём, сложил вдвое и убрал в планшет, не сказав ни «отказано», ни «рассмотрю». Через два дня он поставил Мещерякова проверять остальных.

Машины на площадке не было, и кабину пришлось сделать самим: сколотили из двух ящиков сиденье нужной высоты, поставили перед ним доску от опалубки и мелом расчертили на ней шестнадцать кругов, соблюдая расстояния по обмеру, который Горелов снял с настоящей приборной доски ниткой и потом переносил на доску той же ниткой, чтобы не соврать в размерах. Мел стирался от рукавов, круги подводили каждое утро, и человек, сидевший на ящиках с закрытыми глазами, дважды за одиннадцать дней уверенно показал пальцем туда, где на настоящей машине не было ничего.

Дорохов сидел на ящиках и вёл руку к меловому кругу.

— Восьмая минута, — сказал он, когда рука дошла.

— Стоп.

— Я же сказал.

— Ты сказал после. Рука дошла, потом рот открылся.

Мещеряков не стал ни объяснять дальше, ни повышать голоса, и Дорохов после этой единственной фразы больше не спорил.

— Ещё раз.

Дорохов сделал ещё раз, и слово с рукой пошли вместе. Я стоял в трёх шагах и не сказал ничего, и Мещеряков на меня не посмотрел.

На третий день простоя кто-то из девяти сказал вслух то, что к тому времени говорили уже все: моторы надо беречь.

Руднев был на площадке в тот час и услышал.

— Нет.

Он сказал это негромко, и разговор кончился через несколько секунд, когда все поняли, что добавлять он ничего не собирается.

— «Беречь» — это ничего, — сказал он потом. — А как я вас спрошу? «Берёг» — это что, цифра? Пять минут — это про то, сколько именно можно. Число можно назвать вслух. «Берегите» назвать вслух нельзя.

Я записал это в четвертушку целиком, вместе с вопросом про цифру, который был в ней главным.

Мотор поставили обратно шестнадцатого. К полудню машину выкатили из-за ворот и оставили перед навесом. Капот был закрыт, на нижней створке темнела свежая полоса от пальцев. Все девять вышли смотреть, хотя смотреть было не на что: та же машина стояла там, где стояла до поломки. Только теперь никто к ней не подходил без разрешения механика.

Он обошёл её дважды. Во второй раз остановился у левого борта и спросил меня:

— Кого первым? — Он всё ещё держал палец на свежей полосе.

Ответить Мещеряковым значило бы дать ему второй случай до того, как разобран первый. Мещеряков стоял тут же и ждал. Я назвал Бакулина.

— Почему его? — спросил механик.

— Он вернул вам мотор целым.

Механик снял рукавицу, провёл голым пальцем по полосе на створке и вытер палец о штанину.

— Мне мотор вернули после переборки. Бакулин мне вернул цифру.

— Тогда за цифру. Пусть идёт.

Мещеряков повернул голову в мою сторону. Больше ничего не сделал.

До запуска оставалось пройти восстановленную программу целиком. Мы с Гореловым разложили восемь занятий по столу, каждое на отдельной четвертушке; края листов загнулись от жары.

Бакулин сел в кабину, Мещеряков встал на плоскость и начал задавать показания. На восьмом он остановил проверку.

— Перчатку снимите.

— Зачем снимать перчатку?

— Второй рычаг задели.

Бакулин посмотрел на левую руку, снял перчатку и повторил движение. Потом снова надел и повторил ещё раз. На этот раз соседний рычаг остался на месте.

Мещеряков прошёл с ним остальные листы и расписался последним. Я стоял у стола и придерживал карандашом восьмой. Закончили после обеда.

Механик всё это время не отходил от открытого капота. Когда мы поднесли ему лист с подписями, он не взял.

— Сначала запуск.

Мотор завёлся со второй попытки. Звук шёл ровно, но после прошлого раза ровный звук уже ничего не доказывал. Механик слушал у носа, Руднев — в пяти шагах, Горелов — у хвоста. Трое слушали одно железо с трёх мест и временами смотрели друг на друга. Я смотрел на часы в руке механика.

До вылета в тот день не дошло. Мотор прогрели, заглушили, открыли капот и полезли внутрь. Бакулин вылез из кабины последним.

— Завтра? — спросил он.

— Завтра будет, если я сегодня закончу, — ответил механик.

Наутро он принял лист.

Бакулин прошёл программу ещё раз, уже без четвертушек на столе, запустил и вырулил. Мещеряков стоял рядом со мной. Когда машина пошла по полосе, он вынул из кармана часы, хотя считать его никто не назначал.

Бакулин сделал два круга без фигур: набор, разворот, посадка.

После посадки он докатил до стоянки, заглушил и сперва остался в кабине. Я видел, как он один раз провёл левой рукой по рычагам, в том же порядке, в каком работал ими в воздухе. Потом выбрался и пошёл к механику.

— Юбки открыл на разбеге. На кругу прикрыл. Взлётный — две минуты ровно, убрал после набора. Больше не брал.

Механик записал каждую строку отдельно.

— Две ровно?

— Две ровно.

Мещеряков сверил число по своим часам, убрал их в карман и отошёл.

Приказ о звании пришёл двадцатого июня с общей почтой, между требованием на бензин и запросом о людях. Лейтенант. В выписке стояли номер и дата, а кто её подписал — в выписке не стояло. Второй кубарь я получил у старшины из жестяной коробки под его запись на четвертушке бумаги и в тот же вечер приладил его в петлицу рядом с первым, а знаки различия у нас были такие, что разницу в звании читали с трёх шагов. Кто меня представлял и на каком основании, я не выяснил ни тогда, ни позже.

В тот же день Карцев назначил меня командиром учебного звена: три лётчика, считая меня, и Бакулин из них.

— Права объясняю сразу, — сказал он. — Внутри группы. Вне группы вы никто, и в личное дело это не пойдёт. В вылете ведущий — вы. Горелов старший инструктор группы, он вам в вылете подчиняется. Но за подготовку отвечает он, и занятие он прекращает моей властью, вас не спрашивая.

Звено было пока списочное: машина оставалась одна, вести в вылете было некого, а числиться ведущим при одной машине можно только на бумаге.

Горелов слушал это стоя, рядом со мной, и на слове «подчиняется» ни разу не переменил положения рук.

Потом, вечером, он сказал одну фразу.

— Ты только не привыкай.

На очередном осмотре свечи вывернули и разложили на ветоши, все до одной. Мы уже видели такую раскладку после полёта Мещерякова, и потому люди у стола заговорили раньше, чем механик закончил. Один сказал, что мотор опять подвёл. Второй спросил, сколько теперь простоим.

Механик раскрыл тетрадь. Нашёл запись Бакулина, приложил к краю страницы палец, потом вернулся к свечам.

— Мотор работал столько, сколько здесь написано. — Механик не поднял головы. — Про остальное я ещё ничего не знаю.

До поломки он говорил иначе: плохая свеча, плохой мотор, менять. Теперь между свечой и мотором лежали четыре строки чужого доклада, и одним словом закрыть всё сразу уже не получалось.

Он заменил то, что счёл нужным, и закрыл тетрадь.

Двадцать восьмого старшина принял аттестаты на одиннадцать человек, ничего по этому поводу не сказал и ушёл.

Двадцать восьмого ко мне пришёл Мещеряков и спросил то, о чём я потом думал год.

Спросил он не про режим и не про счёт.

— Товарищ лейтенант. Вот вы всё пишете, чтоб проверяемо. А чем проверить, что человек не струсит?

Я ответил, что это не проверяется.

— Значит, в вашей бумаге этого нет.

— Нет.

— А это главное, — сказал Мещеряков. — Всё остальное — это когда уже не струсил.

Он сказал это спокойно и не в укор, и ушёл, и я остался сидеть.

Возразить ему я мог только одним, и возражение было слабое: если человек знает порядок руками, ему на одну причину для страха меньше.

Я это потом и написал, тремя строками, и три эти строки — единственное в моих листах, что писалось не от наблюдения, а от разговора.

Свои пять минут я получил тридцатого июня, в последний день, когда машина ещё была наша: в пятом часу, на согласованный с Рудневым простой полёт по кругу без единой фигуры, потому что моя же первая строка запрещала лётчику брать в первом вылете то, чего он не отработал на земле.

Мотор за закрытыми воротами мне впервые достался на слух в марте, из коридора, и тогда он был ниже и гуще всего, что я знал. Теперь он был подо мной, и звук пришёл через сиденье и через кости, минуя уши, и оказалось, что снаружи слышно только половину.

Всё, что я знал про эту машину наперёд, кончилось на разбеге.

Пошла она тяжелее, чем я ждал, и повело её не туда, куда я приготовился ловить: я держал правую ногу, а держать надо было не столько, и на второй трети полосы до меня дошло, что правлю я не машину, а собственное о ней представление. Оторвалась она сама, раньше, чем я решил её отрывать.

Обзор вперёд-вниз стал хуже — это я записал ещё в марте, стоя у ворот, и записал правильно; только в марте это были три слова, а теперь это означало, что на выравнивании начала полосы я не увижу и должен буду взять его боковым зрением и запомнить.

Хвост держался иначе. На развороте она валилась охотнее, а выходила неохотнее, и оба раза я опоздал — не сильно, но опоздал.

Ничего из этого в моей папке не стояло. В папке стояло про юбки, про свечи, про порядок запуска, про то, сколько человек сидит в кабине до вылета, и всё это было верно, и всё это написал я сам.

А про то, что человек, севший на неё после Яка, первые полторы минуты правит не машину, а себя, не было сказано ничего.

Вписал я это в тот же вечер и вписал так, чтобы можно было проверить: первые два полёта по кругу выполняются без задания, и наблюдающий отмечает, на каком по счёту развороте лётчик перестаёт опаздывать с выводом.

Строка эта потом ходила по бумагам дольше всех прочих моих строк, и моей фамилии не стояло ни при одной.

Взлётный я держал минуту двенадцать, на отрыве, и убрал, как положено. До предела оставались три минуты сорок восемь секунд.

На втором развороте я увидел у дальнего края поля железнодорожную ветку, а на ветке — состав, стоявший там, где неделю назад ничего не стояло. Я посчитал платформы, потому что считать вошло в привычку, и забыл о них к посадке.

Сел и доложил механику сам, не дожидаясь вопроса: юбки, круг, минута двенадцать, — и он записал это, ничего не переспросив.

Вечером Карцев вывел нас со стоянки на ветку.

Платформ было восемь, перед ними стояли два крытых вагона, и всё это было уже сцеплено.

— Грузиться с утра, — сказал Карцев. — Люди, ящики, две машины, когда дадут.

Горелов спросил, куда.

Карцев не ответил ни города, ни направления.

— Программу закончите там.