– Она привязывала меня за ноги к забору в жару, чтобы я мучилась от пекла. Мне было так страшно, я рыдала и умоляла ее отвязать. Непонятно, что страшнее – сидеть на горячем песке, прислонившись к раскаленному от солнца шиферу, или не знать, когда она отвяжет. К приезду родителей у меня были ожоги по всему телу. Чтобы стало хоть немного легче, я придумала тактику: разгребала руками песок, чтобы добраться до прохладной земли снизу, ложилась на спину и подгибала ноги. Тогда спине, шее и голове было прохладнее, а обгорали только ноги. Но если бабушка приходила и видела мои попытки спастись от наказания, она порола меня прям по ожогам.

Это была наша десятая встреча.

Алёне было двадцать семь лет. Ее лицо украшали веснушки, волосы были цвета молока, а глаза – ярко-зелеными. На ней было летящее, легкое платье, кажется, из органзы. В предыдущих историях я намеренно избегал описаний внешности, но здесь оно имеет особое значение. В процессе обучения психотерапевтов учат детально фиксировать внешний вид пациента в рамках оценки психического статуса. Нет, это не лукизм. Это необходимый диагностический инструмент: поза, мимика, качество ухода за собой и даже выбор одежды помогают врачу составить более ясную клиническую картину.

Однако назвать облик Алёны простым «дополнением к клинической картине» было бы особой формой грубости. Мне хочется передать его не столько через перечисление черт лица или оттенков глаз, а через то внутреннее ощущение, которое она вызывала. Я бы с абсолютной уверенностью доверил ей своих детей, зная, что рядом с ней они в полной безопасности. Все в ее манере речи, мягком взгляде и плавных жестах располагало к себе. Этот теплый, обволакивающий фасад парадоксальным образом контрастировал с тем хтоническим ужасом, который она только что описала – яркий пример того, как маскируются глубокие эмоциональные раны под стремлением быть мягкой, удобной и абсолютно безопасной для окружающих.

– В последнее время мы все чаще стали ссориться с парнем, – продолжила она. – Он сказал, что с учетом моей «истории» неудивительно, что у меня такая реакция на нормальные требования. Звучит, конечно, немного грубо, но я и правда порой чрезмерно беспокоюсь без повода.

– Алёна, вы стали считать себя беспокойным человеком до комментариев молодого человека или после?

– До, конечно, до.

– А тревога возникала по тем же поводам и в тех же ситуациях, о которых говорит ваш избранник?

– Не могу сказать. Иногда мне кажется, что не у меня есть тревога, а я есть у своей тревоги. И лишь иногда она выпускает меня подышать.

Трудно было бы подобрать более точную метафору для того, что в терапии принятия и ответственности (ACT) называют когнитивным слиянием. Это состояние, при котором человек настолько поглощен своими внутренними переживаниями, беспокойными мыслями, что теряет способность дистанцироваться от них, наблюдая. Тревога перестает быть просто временным эмоциональным откликом – она захватывает идентичность, превращаясь во всепоглощающую среду обитания.

– Что именно вас беспокоит в отношениях?

– Весной прошлого года у меня стали постоянно возникать проблемы по-женски, и врач непрозрачно намекнула, что мне стоит задуматься о верности моего «полового партнера». Я сменила врача, конечно же. Это было очень грубо с ее стороны. Но тем же вечером мне хотелось разделить возмущение от приема с Артёмом – это мой молодой человек. Я рассказала ему о комментариях гинеколога, а Тёма вдруг стал орать. Мы смотрели фильм, на столе стояли тарелки с разными снеками, он с силой ударил по ним ногой. Все потому, что я просто сменила врача, а не заявила ей в лицо, что она непрофессионал и у меня замечательный парень.

– А как вам было от такого комментария? Я про Артёма. Как вам его ожидание, что вы должны были отстаивать его перед врачом?

– Ну, понятное дело, это обидно, когда тебя называют изменщиком. Возможно, он подумал, что так я плавно пытаюсь подвести его к сдаче анализов.

В этом ответе ярко проявляется то, с чем психологи регулярно сталкиваются при работе: полная инвалидация собственных переживаний, когда тяжело соприкоснуться со своим испугом или возмущением в ответ на агрессивную вспышку партнера, Алёна мгновенно смещает локус внимания, занимая его позицию и рационализируя его гнев.

– Алёна, простите мое занудство, но вы не ответили: как было именно вам? – я постарался задать вопрос максимально дружелюбно, возвращая ее взгляд на себя.

– А, да, наверное, никак. Я просто думала, как бы его успокоить.

– Хм, интересно получается: вы чувствовали себя «никак», но при этом что-то побуждало вас стараться его успокоить.

– Ну-у, возможно, это был дискомфорт от того, что ему плохо.

Алена настолько привыкает подавлять собственные эмоции ради сохранения контакта, что это приводит к нечто похожему на алекситимию: человек искренне перестает распознавать свои чувства. Собственная боль словно анестезируется, уступая место тревожному сканированию состояния партнера и желанию срочно стабилизировать его эмоции.

– Попробуем вернуться к вашим отношениям с Артёмом?

– После того момента с врачом все пошло наперекосяк. Да, у нас и до этого бывали ссоры, но вполне решаемые, в целом он шел на контакт. А вот после того рассказа про гинеколога у меня почему-то появилась постоянная тревога и навязчивые мысли, что он может мне изменять. Мне самой ужасно стыдно, я стараюсь держать это в себе и никак не проявлять, чтобы не обидеть его. Получается не всегда. Порой спрошу что-то в духе: «Почему сегодня не приехал на обед?» А он опять злится и уходит.

– Чего бы вам хотелось добиться в этом вопросе?

– Не тревожиться. По возможности перестать ревновать. Или хотя бы научиться справляться с этой ревностью, не выливая ее на него.

– Я правильно понял, что вы бы хотели оставить свои чувства при себе и справиться в одиночку?

Запрос Алёны звучит как классическое патологическое требование к себе: «сделайте так, чтобы я стала еще более удобной». Она рассматривает свою тревогу не как важный и сигнальный механизм, требующий совместного обсуждения и прояснения внутри пары, а как личный дефект. Страх утраты толкает ее к знакомой стратегии: изолировать свои сложные переживания, справляться с ними в одиночку и стать безупречной, чтобы предотвратить отвержение.

– В целом, да. Думаю, это звучит точно.

– Алёна, боюсь форсировать события, но позвольте мне высказать одно предположение? Оно достаточно смелое, даже резкое. Если вы сегодня к нему не готовы, оставим это на потом.

– Нет, я хочу сейчас. Говорите. Я ведь за этим и пришла, чтобы вы прямо и не тая «вправили мне мозги».

– А вам не кажется проблемой само это стремление – «вправить себе мозги»?

Алёна удивленно подняла брови и слегка подалась назад:

– А что в нем такого?

– Может ли у вас быть проблема с ревностью? Вполне возможно. Всякое случается. Вот только решать ее вам придется вместе, сообща. Любая трудность одного из участников отношений неизбежно становится общим бременем. Ваше состояние – как и попытка справиться с ним в одиночку – так или иначе будет влиять на вашего молодого человека.

Поднимать брови выше было уже некуда, поэтому Алёна решила подняться целиком.

Разведя руками, она абсолютно искренне спросила:

– А что же мне тогда делать?

У меня есть пара профессиональных убеждений, я бы даже сказал, предубеждений.

Звучит примерно так: проблемы, связанные с отношениями, необходимо решать вдвоем. В противном случае путь, начатый в одиночку, нередко в одиночестве и заканчивается.

Дело в том, что пара или семья – это экосистема. Приставку «эко» в периоды кризисов, правда, можно смело отбросить: то, что мы в порыве чувств говорим самым близким, совсем не «эко». А вот корень «система» остается неизменным. Здесь вступают в силу законы кибернетики. Изначально они создавались вовсе не для психологии, но прекрасно подходят для описания того, что происходит между людьми.

Например, принцип эмерджентности выражает свойство сложной системы: «Чем больше система и чем больше различия в размерах между частью и целым, тем выше вероятность того, что свойства целого могут сильно отличаться от свойств частей». Таким образом, мы можем выявить особенности отдельного члена семьи, но это мало нам будет говорить о целой системе, в которую он включен. А ведь именно эта система чаще всего и поддерживает индивидуальный «невроз», делая симптомы одного партнера функциональным дополнением для другого.

Именно поэтому стандартной практикой при лечении панического расстройства в рамках когнитивно-поведенческой терапии является приглашение близких на общую психообразовательную сессию. Терапевту критически важно объяснить родственникам, что не следует трястись над человеком в момент приступа. Близким нужно лишь спокойно дождаться рядом, когда паника пойдет на спад, и по возможности не дать человеку убежать из помещения, избегая так называемого охранительного поведения.

Цикл панической атаки устроен до обидного просто. Он начинается с тревоги ожидания. Единожды испытав этот крайне пугающий сбой в работе нервной системы (точные причины которого до сих пор остаются предметом дискуссий нейрофизиологов), мы стремимся сделать все, чтобы это больше никогда не повторилось. Путем нехитрых вычислений мозг делает ряд предположений. Например, первая паническая атака настигла нас в метро. Мы делаем вывод: «Наверное, там было душно, а вот когда я выбежал на свежий воздух, стало легче». Это охранительное предположение, призванное нас спасти, в итоге нас же и закапывает.

С этого момента мы становимся бдительными «ловцами» малейшего намека на повторную панику, и именно этот сверхконтроль запускает новый приступ. Наш мозг ежесекундно получает миллионы сигналов от всех нервных окончаний тела, но осознаем мы лишь те, на которые направлен луч нашего внимания. Например, если я прямо сейчас попрошу вас сосредоточиться на вашем дыхании, вы отчетливо почувствуете, как легкие наполняются воздухом и грудная клетка расширяется, хотя еще секунду назад эти телесные процессы полностью игнорировались сознанием и происходили на автопилоте. Если от этой мысли вам стало тревожно и в голове промелькнуло: «Теперь придется постоянно контролировать дыхание, чтобы не задохнуться», спешу вас успокоить. Дыхательный центр в продолговатом мозге эволюция конструировала миллионы лет – он прекрасно справится без вашего сознательного вмешательства.

Механизм, при котором мы выхватываем из телесного фона определенные ощущения и субъективно увеличиваем их интенсивность за счет направленного фокуса, называется соматосенсорной амплификацией. Проще говоря, ваш мозг буквально выкручивает громкость ощущений на максимум там, куда вы направили свой прожектор внимания.

Вы уже догадались, что происходит с человеком, который всеми силами пытается избежать паники и напряженно прислушивается к ритму сердца или легкому першению в горле? Верно, он неизбежно фиксирует новые, непривычные ощущения – ведь мы не каждый день мониторим пульсацию в шее или движение кадыка. Мозг интерпретирует эти нормальные телесные шумы как сигнал смертельной опасности и немедленно активирует реакцию «бей или беги». В дело вступает симпатический отдел нервной системы, происходит выброс адреналина, что, как вы понимаете, еще больше разгоняет сердцебиение. Возникает порочный круг: тахикардия пугает человека сильнее, страх провоцирует новый выброс адреналина, сердце бьется еще чаще. Так закручивается спираль паники, и – вуаля! – вы в состоянии абсолютного, парализующего ужаса. Это невыносимо неприятно, но абсолютно безопасно.

Как я уже сказал, корень проблемы кроется в самом сопротивлении: вы пытаетесь всеми силами избежать паники, тогда как путь к исцелению лежит через готовность столкнуться с ней, не пытаясь ее предотвратить. Это называется экспозицией.

Но именно здесь семья нередко мешает обратить процесс вспять. Ваш муж или отец из самых лучших побуждений могут первыми бросаться вызывать скорую, суетиться с тонометром или обмахивать вас полотенцем. Чудно, что у вас есть такие любящие и заботливые близкие, но парадокс в том, что в момент приступа требуется прямо противоположное: не подкреплять вашу веру в «странные ощущения в теле» и веру в угрозу для жизни. Истинная поддержка должна транслировать уверенность: «Это всего лишь адреналин. Это безопасно и обязательно закончится». Поддерживать человека в панике, а не панику в человеке.

Я понимаю, как невероятно сложно отказать в вызове врачей человеку в приступе панички. Мне и самому стоило огромных усилий не вызвать скорую собственной сестре, которая уверяла, что с минуты на минуту отдаст богу душу. Но спустя непродолжительное время пик приступа миновал, как и ее угрозы вычеркнуть меня из завещания за бездействие.

Разумеется, чтобы позволить себе просто стоять рядом и спокойно наблюдать, требуется важнейшее условие: предварительное тщательное обследование у кардиолога или невролога и официальное медицинское заключение. Не стоит заниматься самодиагностикой, вешать на близких ярлык «паническое расстройство» и просто «ждать, пока пройдет». Без исключения органической патологии всегда есть риск пропустить реальный инфаркт.

Но порой пара поддерживает неврозы друг друга в куда более сложном варианте, хотя и по той же самой схеме – взаимно подкрепляя дезадаптивные убеждения и когнитивные искажения.

В таком случае пытаться «чинить» отдельную структурную единицу бесполезно: воздействовать необходимо на саму систему и паттерны ее функционирования. Но здесь мы неизбежно сталкиваемся со второй проблемой: любая семейная система, согласно закону гомеостаза, отчаянно стремится вернуться в свое привычное, пусть и патологическое, состояние.

Как-то раз мы с другом шли по ночному парку родного города и наткнулись на громко скандалящую пару метрах в пятидесяти от нас. В какой-то момент градус перепалки накалился: парень начал агрессивно трепать девушку, хватать ее за руки, плечи и одежду. Мы рванули к ним. Друг перехватил и отодвинул мужчину, а я встал перед девушкой, отгораживая ее от него. И тут произошло неожиданное: девушка с кулаками кинулась сначала на меня, а затем на моего друга, истошно крича, что мы лезем не в свое дело и как нам не стыдно нападать вдвоем на одного. При этом никто никого не бил – мой друг лишь отстранил парня и попросил успокоиться. Это грубый, но крайне наглядный пример того, как система сопротивляется вмешательству извне и стремится к привычному гомеостазу. Справедливости ради стоит сделать ремарку: ситуация могла быть гораздо сложнее, чем казалась со стороны. Вполне вероятно, что девушка бросилась защищать абьюзера не от большой любви, а из страха, понимая, что если она этого не сделает, то дома ей достанется вдвойне. В тот момент ею мог страх, а не забота о кавалере.

Здесь важно сделать еще одно критически важное отступление. Времена нынче кровожадные, коллеги бывают суровы, того и гляди обвинят в виктимблейминге. Из моего описания у читателя может закрасться закономерный вопрос: «Получается, жертвы абьюза сами являются частью системы и добровольно поддерживают механизм, который их же и уничтожает?» Наглядный ответ на этот вопрос вы получите, когда узнаете историю Алёны до конца.

В психотерапии крайне важно проводить жесткую границу между «участием» и «ответственностью». Абьюзивные отношения работают по механизмам деструктивного культа, секты. В секту не «попадают» – это очень дурацкое и некорректное описание ситуации. В секте себя внезапно обнаруживают. Никто не просыпается с мыслью: «Хм, какие классные фанатики, дай-ка я позволю себя поработить, лишить воли и шантажировать». Нет, люди просто ищут точку опоры в момент острой уязвимости. Они находят ее, но цена за этот временный эмоциональный костыль оказывается фатально высокой. К слову, в этом и заключается фундаментальная разница между сектой и психотерапией (хотя некомпетентную терапию порой слишком легко с ней спутать): деструктивный культ делает все, чтобы вы опирались исключительно на него, тогда как грамотная психотерапия шаг за шагом возвращает вам способность опираться на самого себя.

В абьюзивные отношения мы тоже входим с открытым сердцем, мечтая о близости и представляя счастливое будущее. И поначалу нам действительно дают именно это, устраивая блестящую «предвыборную кампанию» с элементом лавбомбинга (love bombing). А потом начинается ад. Но в этот ад мы не шли намеренно – мы, как и в случае с сектой, просто однажды себя там обнаружили.

Это похоже на старый анекдот про умершего политика, который попадает к вратам рая. Апостол Петр говорит ему: «Ты проведешь день в раю и день в аду, а потом сам выберешь». В раю всё предсказуемо: облака, арфы, праведники, тоска смертная. В аду – зеленые поля, элитный гольф-клуб, старые друзья с икрой и омарами, а Сатана – душа компании. Политик в восторге кричит: «Ад однозначно лучше!» Он спускается обратно, а там – выжженная пустыня с мусором, и его друзья в лохмотьях собирают камни. «Что за подстава?!» – возмущается политик. Сатана лишь разводит руками и улыбается: «Дружище, вчера у нас была предвыборная кампания».

Если вдруг вам не довелось побывать в этом квесте под названием «отношения, после которых вы будете собирать себя по кускам», то вот вам наглядная иллюстрация того, как это работает изнутри:

Допустим, вам говорят, что вас окружают инопланетяне, и вся ваша жизнь – это их исследовательский проект. Что с вами будет и как вы поступите?

1. Сначала вы просто не поверите. Даже если вам предъявят железобетонные доказательства разрушительности происходящего, вы сочтете их конспирологией, а говорящего запишете в сумасшедшие или завистники. Это базовая защита психики от информации, которая угрожает разрушить привычную картину мира.

2. Затем вы засомневаетесь в себе. Если таких «просветителей» со стороны станет больше, вы начнете думать, что с вами что-то не так, и решите, что ваше восприятие реальности в корне искажено. Именно здесь расцветает газлайтинг. Вы оборачиваете это знание против себя, а не в свою пользу. Ужасная фраза «Я сама виновата, что так случилось» начинает звучать пугающе правдиво.

3. Наконец, вы застрянете. В голове начнут пульсировать десятки вопросов: «Я одна такая? Кто меня поймет? Можно ли вообще из этого выбраться? Как я до этого докатилась?» Это чувство экзистенциального одиночества придавит вас бетонной плитой. Четких ответов нет, ресурсов для побега – тоже, поэтому единственной спасительной мыслью становится: «Пока что я как-то в этом аду выживаю, может, и дальше смогу».

Если этот мысленный эксперимент показался вам надуманным, попробуйте представить детали ярче, вообразить свои действия, где этот инопланетный абсурд с каждым днем становится не вымыслом, а вашей объективной реальностью.

Это отличное упражнение на развитие эмпатии. Оно здорово отрезвляет и помогает навсегда избавиться от желания высокомерно бросать людям: «Тебе просто надо выйти из позиции жертвы».

– Алёна, почему-то вам становится тревожно от самих ваших чувств. Вместо того чтобы пойти на прямой разговор, – например, сказать: «Милый, я ревную тебя так сильно, что ночью моя рука уже тянулась к подушке. Помоги уберечь себя от кончины, а меня – от Колымы», а дальше просто обсудить то, что вас беспокоит, и в случае необходимости открыто посмотреть соцсети друг друга, вы оборачиваетесь упреком против себя.

– Что, лазить в его телефоне? – перебила она.

– Я не предлагаю вам там лазить. Я предлагаю обсудить это вместе, если у вас есть беспокойство.

Я искренне не вижу ничего ужасного в том, чтобы спокойно попросить партнера показать телефон, если у вас возникли обоснованные сомнения. Разумеется, если вы делаете это регулярно, тайком и с трясущимися руками – это тревожный симптом, с которым стоит разбираться. Но если вы случайно увидели странное сообщение или краем глаза зацепили неоднозначный чат – в чем проблема открыто это обсудить и попросить ясности?

Все возвышенные доводы о нарушении личных границ и праве на абсолютную приватность в конечном итоге упираются в суровую медицинскую статистику. Основной путь распространения огромного количества инфекций, передающихся половым путем, – это гетеросексуальные женатые пары. Просто потому, что в стабильных отношениях люди перестают предохраняться и не сдают анализы каждые полгода. Если у вас есть серьезные основания полагать, что вам изменяют, вполне резонно принять соответствующие меры ради собственной безопасности.

Лезть в чужой телефон тайком, под покровом ночи – занятие, безусловно, тревожное и разрушительное. Но прямо и открыто попросить партнера развеять ваши сомнения точно не является крамолой.

Пока Алёна переживала удивление от моей интерпретации ее состояния, мне следовало бы удивиться собственной спешке. На первой же встрече, проскочив важнейший этап диагностики и концептуализации, я с места в карьер рванул в терапию. Форсирование событий довольно долго оставалось моей профессиональной проблемой. Мне казалось, что эффективная терапия – это та, которая дает максимум результата в минимальный срок. А что для этого нужно? Правильно, мигом указать клиенту на все его когнитивные искажения и несостыковки.

На первый взгляд такое отношение к процессу кажется в высшей степени прагматичным. Если выйти с этим подходом в социальные сети под лозунгом «Не буду годами тянуть из вас деньги, решим всё за пару сессий», можно очень быстро стать богатым. Кажется, именно по этой модели и работают многие современные «односессионные гуру». Однако при ближайшем рассмотрении за этим фасадом эффективности скрывается тотальное неуважение к клиенту: позиция всезнайки, который с высоты своей экспертности спускает директиву «вот такая у вас проблема».

Формулирование клинических гипотез – важнейшая часть терапии, но еще важнее – их совместное обсуждение. К тому же, как мы уже говорили в первой истории, на самом деле клиенты редко жаждут мгновенных и безжалостных откровений о себе. Психике нужно время, чтобы подготовиться к встрече с болезненной правдой.

В тот момент я еще не знал, как именно устроена психологическая оборона Алёны и что произойдет, если мое резкое предположение окажется слишком точным попаданием в цель. Что ж, теперь узнал. Сразу после этой первой встречи.

– Мне еще надо решить похожий вопрос на работе. Я иногда злюсь, если коллега лезет в мои дела с советами, – внезапно сменила тему она.

Сработал механизм отстранения. В схема-терапии это называется режимом «Отстраненного защитника». Ситуация, в которой клиентка вынуждена сфокусировать внимание на своих подлинных переживаниях и признать их значимость, чревата эмоциональным дисбалансом. Это прямое столкновение с теми уязвимыми частями себя, которые болят настолько невыносимо, что психике гораздо проще анестезировать боль, сделав вид, будто ничего и не было.

– Алёна, я сделаю себе пометку, чтобы мы обязательно вернулись к теме работы, но предлагаю сначала подвести итог вашему первому запросу – об отношениях.

– Какому запросу?

– Мы обсуждали ваше беспокойство в паре. А затем я высказал предположение, что ваша тревога сама по себе – не симптом болезни, а нормальная реакция. И что, возможно, нам следует поработать над тем, как открыто поговорить с вашим молодым человеком об этих беспокойствах.

– Так. Да. И что такого?

– Что вы думаете об этом предложении? Кажется, оно идет немного вразрез с вашим изначальным планом на нашу работу?

В этот момент во мне начала просыпаться собственная тревога. Алёна смотрела прямо на меня, но взгляд ее был направлен словно сквозь, в пустоту, и она молчала. Долго молчала. Обычно такие затяжные паузы в терапии тяжелы для клиентов, но эта тишина почему-то пугала меня самого.

– Алёна, возможно, я слишком витиевато высказал свое предложение, – попытался я прервать молчание и заодно сбросить собственное волнение. – Стоит ли мне переформулировать?

– Знаете, мне что-то плохо. Я еще думала, может, отменить встречу, а сейчас прямо дурно стало. Возможно, это всё цикл, у меня в последнее время очень болезненные менструации. Можем ли мы закончить этот прием и увидеться на следующей неделе?

«Какой болван», – подумалось мне.

– Да, конечно. Может, вы кому-нибудь позвоните, чтобы вас забрали?

– Нет-нет, все в порядке. В это же время, да?

– Да, я запишу вас…

Не успел я договорить, как Алёна уже буквально выскользнула за дверь.

Спустя неделю в назначенное время кабинет пустовал. На сообщение с напоминанием Алёна так и не ответила. Защитная система захлопнулась, предпочтя спасительную изоляцию и возвращение к привычному, пусть и разрушительному, гомеостазу.

Я сел просматривать свои заметки по этой встрече и со всей ясностью осознал свою ошибку. Исправлять ее, конечно же, было поздно, но стоило сделать глубокую зарубку на будущее: никогда не вскрывать проблему, если у пациента еще нет ресурсов для перевязки.

Прошло примерно полгода. Мне поступило сообщение с неизвестного номера. Суть его сводилась к следующему: человек я дрянной, чужие отношения разрушил, и теперь мне следует ходить, оглядываясь, и бояться.

«Я и так хожу и боюсь. Каждый раз, когда выхожу из дома, мне страшно представить, сколько я сегодня оставлю в продуктовом», – подумалось мне. При регулярной практике у специалиста со временем притупляется чувствительность к разного рода эмоциональным всплескам в мессенджерах. Бывает, пишут потенциальные новые клиенты, которым ты не успел ответить в ту же секунду, и они торопятся не только отменить так и не назначенную встречу, но и подробно сообщить, какой ты бессовестный, бесчувственный сухарь, раз не откликнулся на зов о помощи мгновенно. Бывало, писали тревожные родители совершеннолетних сепарированных детей с требованием отчитаться о ходе терапии. Во всех этих случаях моя реакция неизменно упирается в глухую стену: профессиональная этика строжайше запрещает даже подтверждать сам факт того, что тот или иной человек посещает мои консультации. Правило конфиденциальности абсолютно и не имеет исключений.

В том самом сообщении с угрозами отправитель успел представиться – сразу же после обещаний расправы. Это был Артём, молодой человек моей исчезнувшей клиентки. Поскольку отвечать на этот выпад мне было совершенно нечего, я принял единственно верное решение: проигнорировать. Что еще оставалось – нанимать личную охрану?

Но к вечеру того же дня раздался звонок. Звонила подруга Алёны. Она сообщила, что Алёна сейчас в приемнике скорой помощи – ее жестоко избил Артём после того, как она попыталась от него уйти. Пока они ехали в скорой до больницы, Алёна попросила подругу перевести деньги за тот пропущенный полгода назад сеанс, а заодно записать ее на новый прием.

– Юлия, мне бесконечно жаль, что вы вынуждены видеть близкого человека в таком тяжелом состоянии, и просто ужасно, что все это в принципе произошло. Дело обстоит так, что я не могу подтвердить вам или опровергнуть, ходила ли ко мне ваша подруга. А соответственно не могу ее и записать.

– Давайте я хотя бы деньги вам переведу, а там уже она сама вам позже напишет.

– Погодите-погодите, не надо ничего переводить. Скажите, пожалуйста, вашей подруге: сейчас важнее всего получить медицинскую помощь. И когда она сама будет готова, то сможет связаться со мной, и я запишу ее.

– Хорошо, я поняла, – короткие гудки прозвучали раньше, чем я успел попрощаться.

Произошедшее оставалось для меня загадкой. Вернее, сама ситуация была яснее некуда – ужасный виток спирали насилия, – но почему именно сейчас, по пути в больницу, Алёна решила оплатить пропущенную встречу и записаться на новую? А главное, к чему было делать это через подругу? Кажется, в этот момент психолог – это совсем не та скорая помощь, которая ей требовалась. И кто знает, может, этот обезумевший Отелло теперь действительно где-то меня поджидает и стоит быть осторожнее?

Я позвонил другу-коллеге, который поддержал меня лучше всех прочих супервизоров:

– Саш, надо драться. Представь, какая получится история: «Психолог избил абьюзера своей клиентки». Просто песня! Я бы пошел к тебе на прием после такого заголовка.

– Или наоборот: абьюзер клиентки убил ее психолога.

– Ну, если он тебя убьет, ты уже не сможешь об этом пожалеть.

– Я тебя понял. Надеюсь, со своими клиентами ты не проводишь такие «терапевтические интервенции».

– Нет, ты что! Они мне платят, а ты так, нахлебник.

Ситуация была, мягко говоря, тревожной, но настоящий страх у меня вызывала только одна мысль: что там с Алёной? Оставалось лишь ждать и надеяться, что меня убьют позже, чем она выйдет на связь.

И вот, после звонка подруги, странных угроз из ниоткуда и моих периодических мыслей «интересно, как там Алёна», от нее наконец пришло сообщение.

Текст был сухим и предельно конкретным: «Я могу в такую-то дату. Если вы тоже можете, дайте знать, я вышлю оплату и приду».

Обещание было сдержано: оплата пришла в ту же минуту, и в назначенное время Алёна сидела у меня в кабинете.

Внешне все было почти так же, как и полгода назад, за одним пугающим исключением: полностью исчезла жестикуляция Алены. С нашей первой встречи мне особенно запомнилось, как живо моя подопечная рисовала руками образы в воздухе. Например, рассказывая: «он сказал так», она обязательно указывала кистью ритм фразы, словно выписывая цитату в воздухе.

Но сегодня ее руки были намертво прижаты к бедрам; они даже не лежали на подлокотниках кресла. Периодически я слышал глухой звук: она ритмично скребла ногтем по обивке. Алёна почти ничего не говорила, лишь обронила: «Вы ведь и так все знаете. Юля вам тогда по телефону описала ситуацию».

У меня возникло гнетущее ощущение, будто я наставил на нее пистолет и скомандовал: «Только попробуй дернуться, рассказывай все детали». Очевидно, за последние пару месяцев Алёна пережила настоящий ад. И если даже до меня, постороннего человека, долетели брызги ярости ее благоверного в виде одного сообщения, страшно представить, какая лавина словесного и физического насилия обрушивалась на нее саму.

Разговор не клеился. Общее напряжение в кабинете становилось осязаемым. В памяти всплыли наставления моего супервизора: «Александр, не перескакивайте к следующему вопросу, пока не получили ответ на предыдущий. Это не помогает клиенту раскрыться, а только усиливает давление. Человек может решить, что он просто „не справляется“ с вашей психотерапией, и сбежит еще до того, как вы начнете работу».

Я старался выдерживать паузы, давая ей время и пространство собраться с мыслями, но тишина давила на нее еще сильнее. Это было безошибочно слышно по нарастающему скрежету ногтей по ткани кресла.

– Алёна, я вижу, как непросто вам сейчас даются эти разговоры. Позвольте, мы их пока оставим. Все вопросы касательно минувших событий мы отложим на потом. Давайте поговорим немного о другом. Вернее, сделаем.

– Что сделаем? – она слегка вздрогнула.

– Я заметил, что вы периодически поддеваете ногтем ткань кресла, – было видно, как она мгновенно напряглась, ожидая критики. – Я не стану спрашивать, в какие именно моменты это происходит и какие чувства за этим стоят. Я задам другой, странный вопрос. Если бы вы могли физически усилить это действие – вот это самое желание, которое сейчас возникает в руках, – дать ему мощь и позволить раскрыться. Как бы оно выглядело?

Было заметно, что мой вопрос показался ей крайне странным, но при этом пробудил искреннее любопытство. Алёна медленно посмотрела на свои руки, сжала и разжала кулаки, перебрала пальцами и тихо произнесла:

– Я бы хотела вцепиться в подлокотники и изо всех сил оттолкнуться от них.

– Оттолкнуться. Продолжайте. Что потом?

– Выйти отсюда.

– Давайте так и сделаем.

– Что сделаем? – она растерянно моргала.

– Вцепимся руками в кресло. Встанем и выйдем отсюда. Из кабинета. Но прежде я хочу предупредить вас кое о чем. Если за его пределами мы случайно встретим кого-то из моих знакомых, я не смогу представить вас как «Алёна, моя клиентка». Мне придется проигнорировать правила светского этикета, так как любое представление будет нарушением конфиденциальности. Мне важно сказать это сейчас, чтобы потом мои действия не выглядели грубостью или пренебрежением.

– Ладно, я поняла.

– А сейчас – вцепитесь в кресло и сделайте задуманное.

Алёна крепко схватилась за сиденье и резко встала. Я предложил не останавливаться и идти дальше. Мы вышли из кабинета, и уже в прихожей я обратил внимание на одну пугающую деталь. На нашей первой встрече Алёна совершенно спокойно позволила мне помочь ей снять пальто и повесить его на плечики. Сегодня же, когда мы собирались выходить, она инстинктивно пятилась. Когда мои руки с ее курткой приблизились, ее тело рефлекторно отклонилось назад, плечи сжались. Она выглядела так, словно в моих руках была не верхняя одежда, а раскаленный металл, и ей нужно было вести себя предельно осторожно, чтобы не обжечься.

Мы вышли из здания и направились в сторону улицы.

– Я бы хотела прогуляться. Мы можем просто пройтись?

– Вам будет комфортнее, если эта прогулка пройдет в тишине, или я могу задавать вопросы?

– Будет лучше пройтись в тишине. Просто идите рядом. И когда наше время будет подходить к концу, пожалуйста, скажите мне об этом за пару минут до границы сессии.

– Договорились.

Оказалось, гулять с клиентом по парку намного сложнее, чем вести прицельный расспрос в кабинете. Все дело в тотальной неопределенности. Да, мы оговорили «сеттинг» нашего променада, но для меня оставалась совершенно неясной его перспектива. Очевидно было лишь одно: говорить она сейчас не может. Пытать ее вопросами о мыслях и чувствах было не просто бесполезно, но и травматично. В подобных тупиках психотерапия рекомендует заходить через телесность. Однако спрашивать об ощущениях напрямую означало бы устроить новый допрос с пристрастием: «Скажите, а как это чувство сейчас отзывается у вас в теле? Я вижу, вы трогаете себя за шею». Любая подобная интервенция воспринималась бы Алёной как грубое вторжение туда, куда она не была готова пускать гостей. Какая-то часть ее психики после пережитого ужаса была настолько напугана, что выставила глухую охрану перед дверью.

Как вы уже знаете это состояние называется – режим «Отстраненного защитника». Это мощный механизм, при котором человек максимально дистанцируется от собственных чувств и переживаний, потому что прямо сейчас эти эмоции слишком интенсивны и недоступны для безопасной обработки.

Проблема заключалась в том, что любая моя попытка обойти этого защитника или проломить оборону неминуемо встретила бы еще больший отпор.

«Я был готов сдаться и признать, что сделал что-то неверно», – сетовал я на супервизии.

– Александр, вы когда к врачу приходите, вы ведь не срываете с себя одежду прямо у двери, чтобы голышом бежать к кушетке? – осадила меня супервизор.

– Смотря насколько страшны догадки о заболевании, но в целом нет.

– Ну так а чего вы ждете? Что клиент вот так сразу возьмет и всё вам выложит? Это было бы слишком просто. Дайте человеку время привыкнуть к вам. Присмотреться. Может, он вообще не захочет вам ничего доверять. У нее есть на это полное право. Тот факт, что клиент пришел к вам в терапию, не означает, что вы с ним скрепили кровью клятву обязательно дойти до конца. Имейте терпение.

Я его имел, это терпение. Понимайте эту грамматическую конструкцию как пожелаете, насколько позволит вам бессовестность и полет фантазии.

Так прошли четыре встречи. Последние две мы начинали сразу в парке. За эти четыре часа, разбросанные по месяцу, мне довелось пережить широчайший спектр эмоций. Был жгучий стыд из-за того, что я беру полноценную оплату за обычную прогулку. Какой-то недоэскорт, перепсихолог. Я жестоко ругал себя за то, что в отчаянной попытке помочь клиентке, возможно, заигрался и вышел за рамки необходимого. Но сложнее всего было выдерживать глухую неизвестность: чем и когда закончатся эти парковые психо-прогулки?

На пятую встречу Алёна неожиданно предложила присесть на скамейку. «Я давно ее присмотрела. Она очень уютно расположена», – сообщила она.

– После той первой встречи я чувствовала себя ужасно странно. Как будто вы хотели мне сказать, что я круглая дура и даже не смогла разобраться в собственной проблеме, с которой к вам пришла. Но спустя какое-то время стали происходить странные вещи.

Артём стал постоянно запираться в ванной и сидеть там часами. Раньше он никогда не купался так подолгу. Меня это начало тревожить. Естественно, я думала, что он с кем-то переписывается. Иногда я не выдерживала напряжения и пыталась максимально осторожно спросить, чем же он там занят. На что Тёма буквально взрывался. Он кричал, что я не способна дать ему ни миллиметра личного пространства, что ему уже приходится прятаться от меня под замком, но я и там его настигла.

Мне стало стыдно. Но где-то внутри звучал голос. Вы не подумайте, это метафора – у меня нет галлюцинаций. И вот этот внутренний голос говорил: «Алёна, ну и что?». А потом другой голос: «Зачем он грубит? Он же мог просто сказать что-то вроде: „Я просто хочу спокойно полежать в воде, не переживай“?». Этот конфликт заставлял меня чувствовать себя неадекватной при любом раскладе. Если я требую объяснений за эти часовые засады в ванной – я истеричная и ревнивая дура. Если я замалчиваю свою тревогу, этот голос начинает атаковать меня, заявляя, что я снова дура, но теперь уже потому, что терплю и молчу.

– Мне невыносимо хотелось плакать, – продолжила Алёна. – Но так, чтобы Тёма не видел. Ему было тяжело переносить женские слезы. Он рассказывал, что его мама постоянно плакала – он помнит ее только такой. И он говорил, что категорически не хочет, чтобы теперь уже в его собственной семье поселилась эта вечная скорбь.

Она замолчала, глядя перед собой, и затем тихо добавила:

– Давайте пройдемся. Мне хочется пройтись.

На этом рассказ оборвался. Это было вдвойне странно: все интонации и логика повествования явно указывали на то, что за этой завязкой последует развитие сюжета. Я был уверен, что за предложением «пройтись» Алёна продолжит свою мысль. Но дальше мы шли в полной тишине. Зачем я дал обещание не задавать вопросов?

Следующие четыре встречи прошли в таком же безмолвии. Я уже начал всерьез задумываться: а не привиделся ли мне вообще тот рассказ на скамейке? Может, мой мозг, которому стало невыносимо блуждать в тишине прогулки, начал сам подбрасывать мне образы? Может, это был просто сон контрпереноса?

– У вас очень красивые браслеты. Откуда они? – внезапно нарушила тишину Алёна на десятой, кажется, встрече.

– Оба из одного и того же места, из монастыря на Кипре, но попали ко мне разными путями. Один привезла сестра, второй я купил там сам.

– Вы верующий?

– Не могу ответить.

– Моя бабушка была очень верующей женщиной. Меня отвозили к ней на все лето. Она была мачехой моей мамы. Маму удочерили. Ну, как удочерили… Моя бабушка была близкой подругой биологической матери моей мамы. И когда та умерла, бабушка просто забрала ее к себе и воспитывала. Меня бабушка тоже воспитывала.

– Какой вы ее помните? – сорвался я на вопрос.

– Никакой.

– Что вы имеете в виду?

– Вы смотрели фильм Ларса фон Триера «Дом, который построил Джек»? Помните глаза Джека в той сцене, когда он пригласил девушку с ее детьми на пикник? Вот такой она и была. Абсолютно пустой.

Она заранее говорила маме, что у нее дома есть для меня все необходимые вещи, чтобы мама не везла лишнего багажа. Но как только меня оставляли с ней наедине, она отбирала всю мою одежду, выдавая взамен лишь огромные шорты, которые на самом деле были ее старыми штанами, затянутыми на поясе шнурком, и растянутую майку. Да и майка не всегда была майкой – иногда это были какие-то лохмотья. Она заставляла меня чистить загоны у свиней, а если я хоть на минуту запаздывала со сроком сдачи этого фронта работ, то следовало наказание.

Она привязывала меня за ноги к забору в жару, чтобы я мучилась от пекла. Мне было так страшно, я рыдала и умоляла ее отвязать. Непонятно, что страшнее – сидеть на горячем песке, прислонившись к раскаленному от солнца шиферу, или не знать, когда она отвяжет. К приезду родителей у меня были ожоги по всему телу. Чтобы стало хоть немного легче, я придумала тактику: разгребала руками песок, чтобы добраться до прохладной земли снизу, ложилась на спину и подгибала ноги. Тогда спине, шее и голове было прохладнее, а обгорали только ноги. Но если бабушка приходила и видела мои попытки спастись от наказания, она порола меня именно по ожогам.

Дальше снова молчание. И новые детали.

– Если у меня были плохо причесаны волосы… А она ведь не давала мне ни расчески, ни гребня. Не давала их даже нормально помыть, но при этом жестко требовала, чтобы они были в идеальном порядке. Если вдруг что-то в моей прическе ей не нравилось, она сажала меня на пол между своих ног, пока сама сидела на диване. Ногами и бедрами она намертво зажимала мои руки, чтобы я не могла двигаться, и методично выдергивала мне волосы. Не все. Некоторые она просто натягивала пучками до предела и отпускала. А некоторые тянула так сильно, что они вырывались с корнем. Если же волос не вырывался с луковицей, а просто обламывался, она заставляла меня саму вырвать следующий.

«Ублюдина. Ублюдский ребенок», – она всегда проговаривала это вслух. Но не со злостью. Абсолютно ровным голосом. Как диктует текст учитель во время диктанта в школе.

Знаете, когда сильно дергают за волосы, кажется, что, как и после резкого удара, спустя какое-то время должно наступить спасительное онемение и боль утихнет. Но нет. Ощущение было такое, будто кожа головы воспалялась, и каждый вырванный волосок отдавал болью еще более жгучей, чем предыдущий.

«Ублюдина, мерзкая ублюдина», – монотонно приговаривала она и щипала меня, как гуся перед готовкой.

Алёна рассказывала об этом спокойно. В ее глазах не было ни единой слезы. Она словно монотонно зачитывала короткую сводку в криминальном канале о каком-то незначительном происшествии в далеком провинциальном городке. Она не смотрела на меня. Да я и не уверен, что она вообще видела то, что было перед ней. Ее взгляд был широко распахнут, но оставался абсолютно стеклянным и расфокусированным.

Спустя пару лет мне довелось слышать еще несколько историй, как моих клиентов наказывали жарой: кого-то заставляли окучивать грядки именно в пекло, кого-то – мыть песком посуду на жаре. Моя работа открыла мне глаза, насколько много садизма и издевательств творят с детьми их же семья.

Как уже сказал, я обещал не задавать вопросов и просто идти рядом. Но желание прервать этот поток, спросить, высказать глубочайшее сочувствие было кратно сильнее, чем воля к молчаливой прогулке под такой леденящий аккомпанемент. Невыносимо хотелось нарушить границы и «броситься терапевтировать». Это было мучительное чувство терапевтического бессилия на фоне по-настоящему ужасающего рассказа.

Вся дальнейшая работа с Алёной была соткана из подобных острых противоречий. И еще одной любопытной детали, различать которую я научился гораздо позже, – уже после того, как наша с ней терапия завершилась. Я называю это феноменом «контактной немоты».

Она была не всегда на наших встречах, но иногда ощущалось, будто мы снова на первой встрече и сейчас пятая минута знакомства. В каком-то смысле это тоже эффект работы «отстраненного защитника».

Сложно описать академическим языком, но я попробую объяснить на бытовом примере. Если вас попросить рассказать о ком-то из вашего постоянного окружения, вы без труда сможете описать свое субъективное впечатление об этом человеке – как именно он вами переживается, как ощущается плотность его присутствия в вашем личном поле. Но существуют люди, которые не ощущаются никак. Вы можете годами поддерживать с ними коммуникацию, досконально знать факты их биографии, но при этом между вами нет совершенно никакого живого, эмоционального контакта. Встречи с такими людьми, как правило, случайны и не намеренны – вы можете долго вращаться в одних компаниях, но никогда не подпишетесь друг на друга в соцсетях и уж тем более не заведете глубокой личной переписки или диалога.

Когда подобный эмоциональный вакуум складывается в сфере приятельства, он переживается достаточно легко. Нет контакта, нет общего – бывает. Всякое случается.

Но вот с клиентами так не пойдет. Не выйдет сидеть с лицом тотема с острова Пасхи и успешно «терапевтировать». Сочувствие будет выдаваться по расписанию и звучать пластмассово, а слушать вы будете только ради того, чтобы придумать следующий вопрос, а не для того, чтобы подлинно понять, о чем вам говорят. В общем, хорошей терапии не получится. Это именно та причина, по которой значительное количество коллег отказывается работать с расстройствами личности. Повторюсь, такой момент наступает в любой терапии, но совсем иное, если это ощущение сопровождает каждую сессию и не сдвигается. По этой же причине я не беру в работу определенные типы клиентов. Не потому, что они «плохие» или я профессионально не справляюсь, а просто потому, что сессии потребуют кратно больше обоюдных вложений при том же результате, которого они могли бы достичь с другим специалистом гораздо меньшими усилиями.

К сожалению, в психотерапевтическом сообществе крайне слабо развита культура передачи клиента.

Тут будет мой бубнеж для коллег, если хотите узнать дальше историю Алёны, перелистните на страницу 192.

Я не могу вспомнить ни одной университетской пары, семинара или интервизии, где бы прицельно отрабатывался именно этот навык. Даже в популярном психологическом поле можно найти массу постов о том, как клиенту выбрать «своего» психолога, но нет практически ни одного о том, как специалисту грамотно выбрать клиента – и как экологично отказаться от работы.

Существуют базовые этические представления: отсутствие двойных отношений и пересечений. Есть и еще один формально важный пункт – наличие опыта работы с конкретным запросом. Я, например, не работаю с химическими зависимостями. По моему глубокому убеждению с аддикциями в первую очередь необходимо работать в формате групповой терапии. Социальная ситуация развития в данном случае как нигде больше детерминирует динамику клиента. Терапевтическая группа, выступая как микрокосм, часто поддерживает в человеке сохранную здоровую часть личности и дает мощнейшую социальную опору, которой ему так не хватало. Некоторые коллеги отказываются от работы с теми или иными категориями клиентов ввилу личной истории. Помню, как-то коллега поделился, что злится на клиентов с ОКР. Да, испытывать разные чувства к клиенту, в том числе злиться на него, абсолютно нормально (если психолог злится, это не значит, что вы плохой клиент или что на вас сейчас сорвутся – это просто его эмоциональная реакция). Но мне кажется в корне неверным и контрпродуктивным начинать терапию, если ты злишься на клиента с первой же минуты. Если вы с порога попадаете в какой-то водоворот тяжелых переживаний по поводу подопечного, я бы рекомендовал умерить гордыню, не выпендриваться и бережно передать его коллеге.

А теперь, набравшись наглости, я назову пару неочевидных причин, по которым вам следует отказаться от работы и передать клиента, либо пересмотреть свой подход к выбору подопечных. Эти пункты в большей степени основаны на моих личных наблюдениях и в меньшей – на исследованиях (которых, увы, по этому вопросу катастрофически мало). Но кое-какие эмпирические данные все же есть.

1. Вы всем подходите.

Если вы специалист, который «подходит» всем без исключения обратившимся к вам людям – это повод насторожиться. Под «подходящий» я имею в виду, что вы сами никогда не отказываете в работе никому. Невозможно вести живую, честную практику, ни разу не отказав никому. Тотальное согласие на любую работу означает отсутствие внутренней диагностики собственной готовности. В процессе первой (первых) встреч вы смотрите не только на клиента, но и на себя рядом с ним, чтобы принять решение со своей стороны: «мы продолжаем или нет?». Если же решение о том, что вы «обязаны работать со всеми», принято заранее, велика вероятность, что вы просто голодны.

Я сейчас про финансовую зависимость от клиентов. Не будем рассуждать о причинах, мешающих набрать практику. Отмечу лишь, что это именно проблема психолога и решаться она должна не за счет клиентов. Не за счет удержания в терапии любого пришедшего и не за счет активного «заманивания» всех подряд. При этом голод далеко не всегда связан с реально не закрытыми базовыми потребностями. Чаще это вопрос амбиций.

Я знаком с коллегой, чья индивидуальная сессия стоит в два раза больше моей, при этом он проводит по шесть встреч в день, нередко и по выходным. И в личных беседах – при наличии определенного градуса (решайте сами, чего именно: настоек, настроения или всего сразу) – довольно честно признается, что берет всех, потому что ему нужны («необходимы») деньги.

Деньги нужны всем. Но, кажется, в данном случае речь уже не о фактическом отсутствии средств, а о специфике восприятия. Вам может «хронически не хватать», если вы сами установили для себя недостижимую планку дохода, которую считаете «достаточной». Отсюда и вечное ощущение: «надо еще, еще и еще». Базовые потребности при этом вполне удовлетворяются, а вот невротические стремления – никогда. В их случае аппетит действительно приходит во время еды.

Я искренне сочувствую этому коллеге и ни в коем случае не глумлюсь над ним. В то же время важно честно признать: такая стратегия, с высокой степенью вероятности, плохо закончится, и, скорее всего, в первую очередь для него самого, а не для его клиентов.

(Совесть все-таки замучила за упоминание этого фрагмента личного разговора. Я уточнил у самого коллеги, могу ли привести его историю в качестве иллюстрации. Скажем ему спасибо за смелость, что позволил).

Эта загадочная субстанция под названием «терапевтический альянс» во многом строится на сложнейшем устройстве коммуникации. Психология пока весьма далека от детального, математически точного понимания его структуры, но отрицать его ключевое значение для эффективности терапии невозможно. И иногда альянс «просто не складывается».

В ситуации, когда решение «работать со всеми» принято заранее, этот изначальный разлад игнорируется. И вот тут нам на помощь приходят данные исследований: успешно завершенная терапия, как правило, тесно коррелирует с формированием крепкого, доверительного альянса уже на самых ранних этапах работы.

2. Нет эффекта.

За первые полгода работы в терапии должен появиться хотя бы какой-то результат. И я буду настаивать: результат, в первую очередь, должен быть виден самому клиенту. Не радикальная трансформация личности или исчезновение всех симптомов, но хотя бы минимальные подвижки, которые человек способен распознать и назвать.

Исследуя дропауты (досрочные завершения терапии), специалисты пришли к выводу, что терапевты нередко оказываются слепы к тому, как именно пациент видит свой прогресс. Пока психолог пребывает в благостной неге по поводу едва уловимой внутренней динамики, щедро присыпанной заверениями супервизора, клиент тихо говорит себе: «Это дорого и плохо» – и уходит. Обратная связь критически важна, но нередко она избегается самим специалистом. Потому что страшно. Страшно услышать, что все эти месяцы тяжелого пыхтения, кипы литературы и кучи денег, влитых в супервизии, приводят к честному клиентскому: «По-моему, мы ничего толком не сделали, кроме как опустошили мои бюджеты». Современные руководства посвящают много букв исследованиям роли обратной связи и ее влиянию на эффективность лечения при грамотно выстроенном диалоге с клиентом. Обратной связи не как попытке понять, на какой именно стадии находится клиент, а того, как он сам видит терапевтический процесс и насколько полезным считает его.

Более того, по моим наблюдениям, многие люди бросают терапию просто потому, что не понимают, что с ними происходит. Одни приходят за ощущением почти мистической «магии» и разочаровываются в нормальной, рутинной работе. Другим, наоборот, становится невыносимо от избытка расплывчатого «муара внутренних трансформаций». Клиенту важно понимать, есть ли у специалиста хотя бы примерное представление о траектории, по которой движется работа, и о методах, которые он применяет. Да, психодинамическим направлениям действительно сложнее описывать происходящее простым языком, но это возможно. Можно объяснить свои наблюдения о процессах переноса, сопротивления и регрессии, ни разу не произнеся вслух фразу «преодоление негативного Эдипа» или слова «триангуляция».

Сделаю одну важную ремарку. Через анализ функции поведения необходимо различать, для чего именно клиент хочет «понимать происходящее в терапии»: чтобы снизить свою тревогу, полностью контролируя процесс, или чтобы быть более включенным участником терапии, а не пассивным потребителем услуги. В первом случае мы имеем дело с попыткой нейтрализовать тревогу через тотальный контроль, во втором – с адекватной потребностью в ясности и структуре.

Так вот. Отсутствие ощутимого эффекта спустя полгода регулярной работы должно (обязано) заставить задуматься о бренности процесса. И сделать это необходимо совместно. Не по отдельности впадать в отчаяние – клиенту у себя дома, а терапевту в кабинете у супервизора, – а вместе склониться над этим фактом, некоторое время «почахнуть» над проблемой и попробовать понять, что именно не работает. Даже если на этом этапе вы решите расстаться, куда лучше сделать это с максимально возможным пониманием (насколько это реально), что именно не сложилось: метод, альянс, ожидания, запрос или время.

3. Нагрузка.

Я для себя выбрал простое правило, вроде: одновременно не брать в работу больше пяти человек с биполярным аффективным расстройством. Таких внутренних критериев у меня несколько. Так, у многих коллег есть свои ограничения, например, «не больше двух клиентов с суицидальными мыслями» или «не больше трех с пограничным расстройством личности».

Снаружи, глядя на это, я прекрасно понимаю, как это звучит. Почти как стигма. Если вы узнаете свой диагноз в подобном списке, легко можно почувствовать себя «тяжелым» или «нежелательным» клиентом. Но это не так. Представьте, что вы флорист. За неделю вы физически можете собрать лишь двадцать букетов и оформить одну площадку, скажем, к свадьбе. Вам неизбежно придется отказаться от части заказов, потому что вас объективно не хватит. И ваш профессионализм в этом случае определяется не количеством принятых заказов, а именно вашим отказом. Вашим честным пониманием, что, взяв сразу две свадьбы на одну дату, вы сделаете обе работы кое-как.

Выдерживать одновременно десять человек в гипомании или развёрнутой мании для меня лично критично – и для нервной системы, и для контакта с клиентом.

Я ясно понимаю, что могу действительно качественно сопровождать не больше пяти таких клиентов в один период.

Может ли человек, которому я отказал, решить, что я плохой психолог или что именно он – «плохой клиент»? Может. Лучше пусть будет так, чем я буду без сил, раздраженный и с недобрым взглядом из-под брови в момент, когда клиенту больше всего будет требоваться моя стабильность и моя поддержка.

4. Невозможный клиент.

Убежден: как и в любой другой сфере, в психотерапии мы можем столкнуться с людьми, которые приходят не за помощью, а чтобы нас разрушить. Если клиента «загнала» жена, а он явился исключительно затем, чтобы меня унизить, доказать, что психологи – шарлатаны, а вся психотерапия – бред, конечно, имеет смысл сначала выдержать натиск и аккуратно исследовать, почему человек, который «ни во что это не верит», все же пришел и тратит дорогое время на атаку. Но в какой-то момент важно остановиться. Ни один специалист не обязан танцевать гопак перед тем, кто входит в кабинет с внутренней задачей вас уничтожить. Вполне сознательно, а не бессознательно.

У нас у всех есть равная ответственность перед всеми людьми, которые к нам приходят. И если один из них явился с целью загнать вас как профессионала, мы просто не можем позволить этому случиться. У нас есть другие пациенты, которые действительно нуждаются в нас, кто уже выстроил с нами рабочий альянс. Они боялись, стыдились, преодолевали сопротивление, но все же вложили свои силы в поход на терапию. Кто-то, кто изначально не собирался вкладываться, но пришел «разнести психолога», не должен аннулировать их усилия и лишать их доступа к помощи.

Психологов регулярно учат и бесконечно напоминают, как не навредить клиенту. Хотя, если быть честным, причинить реальный вред в терапии достаточно сложно. Я бы даже сказал, почти невозможно и нужно специально задаться такой деструктивной целью. Ровно так же, как серьезные позитивные изменения требуют титанических совместных усилий, масштабные изменения в худшую сторону тоже не происходят без сопротивления психики.

Психологическую травму наносит не столько само событие, сколько его субъективная переработка – то, как мы себе объясняем произошедшее, как его интегрируем в личную историю. И огромную роль при этом играют условия, в которых травма развивается. Чтобы случилась ретравматизация, должны совпасть как минимум два ключевых фактора:

– должны быть совершены действия, схожие по сюжету с исходным травматическим опытом (например, повторное насилие);

– должны воспроизвестись значимые условия (например, окружающие снова не верят жертве, обвиняют ее или игнорируют происходящее).

Если психолог по неопытности превысил ваше окно толерантности к неприятным переживаниям (то есть допустимый уровень эмоционального стресса на сессии), это само по себе еще не «ретравматизация». Это ошибка настройки интенсивности может привести к большому дискомфорту, но не повторно нанести того же типа травму. Даже неверная интерпретация или гипотеза, построенная специалистом, редко имеет мощный повреждающий эффект. Чаще всего это будет воспринято как странность терапевта, как его «промах» или вовсе проигнорировано психикой.

Чтобы терапевт действительно ретравматизировал вас, должны совпасть те самые два условия. Например, повторное насилие с его стороны (сексуальное, физическое или грубое эмоциональное доминирование) и последующая невозможность что-либо с этим сделать – привлечь к ответственности, получить признание и поддержку. Дополнительно ваше окружение должно воспроизвести старый сценарий игнора и изоляции. Представим, что психолог совершил насильственные действия, вы выходите в публичное поле, чтобы честно рассказать о нарушении и причиненном вреде, а общество и коллеги-психотерапевты вместо поддержки начинают вас травить, утверждая: «Это просто ваша реакция на терапию», «Накрутили себя», «Все вы придумали». В такой ситуации, да – риск ретравматизации очень высок.

А вот сами переживания на встрече, какими бы тяжелыми и интенсивными они ни были, нанести вам «повторно такой же вред», как исходное травмирующее событие, не могут. В моменте клиент, конечно, может чувствовать, что буквально «сходит с ума». При панических атаках это классическая жалоба: «А вдруг еще пара таких паник – и я чокнусь?» Но вероятность этого крайне мала. По крайней мере, до сих пор не задокументировано ни одного случая, когда от панических атак человек сошел с ума.

О чем специалистам действительно стоит по-настоящему беспокоиться, так это о том, чтобы клиенты не травмировали их самих. Работа в детском центре очень наглядно показала мне: гораздо чаще боится не ребенок родителя, а родитель – ребенка. Любая неудача ребенка нередко переживается взрослым как личное обвинение, как доказательство того, что он «не справился». На фоне современного тренда на интенсивное родительство, где отец и мать зашуганы потоком информации о развитии детей и своем влиянии на каждый нейрон, эта тревога только возрастает. Кажется, что любой шаг несет риск «нанести травму».

Похожим образом терапевты нередко боятся клиентов больше, чем клиенты боятся их. При том что власть в терапии распределена неравномерно и находится скорее в руках специалиста. Нам всем полезно регулярно напоминать себе слова Роберта Лихи, что клиент всегда сможет найти другого психолога, а вот вы себя «повторно» уже не найдете. Не стоит относиться к себе как к расходному материалу для психотерапии. Психолог – не безликая субстанция и не безотказный механизм, а живой человек. Парадоксально, но это почти сенсационная мысль. Та самая ежедневная очевидность, которая с завидной регулярностью выветривается у нас из головы. Клиенту мы, как попугай Попка, регулярно повторяем, что ему необходимо высыпаться, беречь себя от стресса и не перегружать нервную систему, а вот сами эти заповеди нарушаем с поразительной легкостью.

Здесь возникает еще один риск: не уйти из профессии честно, а постепенно скатиться в нарциссическую защиту «На самом деле самый умный здесь я, а вы все – и коллеги, и клиенты – глупцы; вам бы жизни у меня поучиться». В случае смены сферы вы будете мирно копаться в огороде, полоть фиалки и помидоры. А в случае такого рода защиты под горячую руку попадут уже не сорняки, а жизни и работать с ними вы будете далеко не самым осторожным способом.

Если вы не «тянете» клиента, если чувствуете, что не справляетесь ни эмоционально, ни профессионально, вам следует отказаться – и ради клиента, и ради себя. В итоге все окажутся в плюсе.

При этом отказ должен быть максимально прямым и честным. Неужели вы не встречали людей, которые прекрасно понимали, что их психолог отказался от них каким-то неприглядным, окольным путем? Резко поднял цену «до недосягаемого уровня», сообщил, что больше не может записывать «по техническим причинам», или вовсе просто пропал с радаров. Клиент это видит.

И так же, как клиент имеет полное право на любом этапе психотерапии завершить работу – без объяснения причин, – зеркальный принцип действует и для терапевта. В какой-то момент вы можете ясно осознать, что не готовы идти дальше, и у вас должна быть не только формальная, но и внутренняя возможность сказать себе: «Я могу отказаться». Представьте ужас ситуации, в которой вы входите в работу с клиентом, будучи уверены, что «не имеете права» прервать этот процесс ни при каких обстоятельствах. Всякое бывает: терапия может затянуться, запрос – радикально измениться, клиент – оказаться совсем не тем, за кого себя выдает.

Последнее звучит маловероятно, но у меня действительно была клиентка, которая оказалась коллегой «под прикрытием». На одной из сессий она призналась, что пришла ко мне не чтоб проходить личную терапию, а фактически за супервизией, решив «играть» клиентку. Поскольку супервизию я тогда не вел и не имел соответствующей квалификации, она нашла способ «обойти систему». В какой-то момент она проговорилась, все рассказала и добавила: «Ну, давайте продолжим, ведь было же хорошо, я много для себя взяла».

Значит ли это, что я обязан набраться терпения и продолжать, рассматривая ее признание как особую форму запроса? Возможно, можно было бы пойти этим путем и исследовать, не пытается ли она таким окольным способом поговорить о чем-то действительно болезненном. Но я принял другое решение – максимально уважительно и прямо сообщить о прекращении нашей работы.

Никто из нас не «терапевт до гробовой доски». Мы и так максимально не защищены перед законом. Если кто-то из наших клиентов выйдет в публичное пространство и начнет нас поливать грязью, клеветать, жаловаться и приписывать нам то, чего не было, мы не имеем права дать такой же публичный, развернутый ответ. Лишь в судебном порядке, только подав иск и уже в зале суда, во время прений, мы сможем по запросу соответствующих органов раскрывать детали и разъяснять ситуацию. Поэтому нам необходмо защищать самих себя хотя бы в том пункте, где у нас действительно остается выбор: с кем работать, а с кем – нет.

К сожалению, в институте нас тщательно учили азам семейного законодательства и азам защиты себя как гражданина. Но защите прав самого психолога не учили вообще. Такого курса катастрофически не хватает. Существующие законодательные инициативы и профессиональные стандарты почти полностью ориентированы на защиту клиента, а не специалиста. И пока эта асимметрия сохраняется, ответственность за собственные границы и безопасность неизбежно ложится на плечи самого терапевта.

– Алёна, я должен признаться, что жду момента, когда смогу задать вам один важный вопрос или хотя бы выразить те переживания, которые у меня поднимаются за вас после вашего рассказа о детстве с бабушкой.

– Давайте в следующий раз останемся в кабинете, – откликнулась она. – Только можно я попрошу вас об одном? Когда мне станет совсем тяжело, вы сможете остановиться? Так можно?

С одной стороны, подобная договоренность потенциально могла бы подкреплять ее избегание. Алёна действительно рисковала каждый раз останавливаться на пороге сложных переживаний, усиливая свой страх перед ними и внутреннее убеждение: «Я никогда не смогу с этим справиться». С другой стороны, честно признаюсь, в тот момент мне было глубоко все равно на поведенческие трактовки ее реакции. Гораздо важнее казалось создать настолько безопасное пространство, насколько это вообще возможно для дальнейшего рассказа.

– Да, конечно, – ответил я. – В любой момент парк по-прежнему будет существовать. Мы всегда сможем к нему вернуться.

Она улыбнулась. На этом наши многочасовые походы «за доверием» можно было считать завершенными.

– Он почему-то никогда меня не защищал, – начала она на одной из следующих встреч. – Мы могли быть в общей компании, другие парни меня поддевали, называли «порно-стар». У меня была любимая кофта, на спине у нее была большая звезда. Они сначала зацепились за эту звезду, кто-то пошутил, что я «супер-стар», а потом это все постепенно превратилось вот в это – «порно-стар».

Она усмехнулась безрадостно и продолжила:

– А если шутили над девушками других парней, их мужчины вставали на защиту сразу. Мой же только орал на меня, что я «не умею общаться с его пацанами». И вообще не знаю, как следует обращаться с мужчиной.

– У вас осталась эта кофта? – спросил я.

– Да. Я надеваю ее дома, когда хочется попеть.

– Вы бы хотели когда-нибудь надеть ее вне дома? Например, на прогулку с подругой?

– Да, но мне кажется, что тогда все будут смотреть на меня как на дуру. Кофта ведь правда немного детская.

– Но она вам нравится. Какая разница, насколько она «детская»?

– Не знаю. Не знаю, что ответить.

– Что было дальше с этим молодым человеком? – мягко сменил я фокус.

– Мы были в другой компании, большой. И он сорвался на меня из-за того, что я попыталась его успокоить, а он только сильнее кричал, чтобы я не смела его успокаивать, а просто молчала и слушала.

– Вы могли бы объяснить для меня, что именно значит фраза «он сорвался на меня из-за того, что я пыталась его успокоить»?

– Если я его злила, то лучше было просто промолчать. Тогда он быстрее остывал.

– Получается, при таком положении дел вам в любом случае будет плохо?

– Ну, нет. Если он успокоится, то мне будет хорошо.

– Алёна, простите за занудство снова, но вы действительно считаете себя саму причиной его жестокого отношения к вам или что вы могли как-то контролировать его реакции?

– Нет… Я не знаю, как это объяснить.

– Попробуйте взять небольшую паузу, чтобы обдумать мысль. Постарайтесь сказать так, как вы это чувствуете сами, а не так, как это «должно звучать правильно и красиво».

Алёна долго молчала. Но дело было в том, что у насилия нет причины. И прямо сейчас ей приходилось эту причину буквально изобретать, чтобы сохранить иллюзию контроля: «если я пойму, за что, значит, могу это предотвратить». Нередко люди, которые обвиняют жертву в совершенном над ней насилии, делают именно это – поддерживают эллюцию контроля. Они думают примерно так: «Если кого-то изнасиловали, то, наверное, он был плохим человеком. Но я же хороший человек, со мной такого не случится».

– Я не могу сказать… Простите.

– Что подтолкнуло вас сейчас извиниться?

– Ну… у меня не получается ответить.

– Такое бывает. Иногда мы действительно не можем сразу найти ответ на сложный вопрос. Но мне важно понять: за что именно вы сейчас извиняетесь?

– Я какая-то дура. Обычный вопрос, а я не могу найти на него ответ.

– А что, если на этот вопрос нет ответа?

– Как это – нет?

– Так, что не существует такой причины, по которой к вам можно относиться так, как он относился.

– Но я же не рассказала, что я до этого сделала. Откуда вы знаете?

– Что вы сделали до этого?

– Я не помню.

– Мы можем вернуться к любому другому эпизоду, где вы более ясно помните, чем именно, как вам кажется, вы «спровоцировали» такое отношение к себе. Я не случайно беру это слово в кавычки. Но мы не найдем причину.

– Мне сложно вспомнить… Но почему он так себя вёл?

– Потому что он мог, вел себя, мягко говоря, как животное.

В случае анализа какого-то отношения к вам вполне достаточно объяснения «потому что мог(ла)». Почему к вам отнеслись по-доброму? Потому что ценностные ориентации человека расположены в части гуманизма. Он следует этим ценностям. Он может и следует. Точка. Почему с вами обошлись жестоко? Потому что могли и не искали другого способа.

Если вам кажется, что «человек просто не знал, что можно по-другому», то почему в случае выхода инцидента в публичное или правовое поле, нападающий защищается или скрывает факт насилия? Потому что знает: поступил плохо. Если бы это было для него самого нормальным, то не было бы лжи и попытки скрыть такое отношение к жертве. Зло всегда знает, что оно зло! Потому и скрывается. Представьте, вас обвинили бы в том, что вы готовили любимому человеку завтрак. Поскольку для вас это обычное дело и норма, вы бы удивились, сказав: «Да, я сделал(а) так. А что такого собственно?» Вы бы не стали скрывать факт завтрака в постель как нечто постыдное.

Тоже самое касается жестокости родителей. Наверняка многие из нас помнят, как мама или папа могли кричать (орать) на нас, а как только кто-то звонил в дверь или по телефону, или приходила подружка, то тон тут же менялся. Мгновенно. Родитель понимал, что совершает нечто неподобающее и старался скрыть это от окружающих. Если уж и решаться разбираться в своем отношении к родителям и выстраивать общение, то на признании фактов, а не мысли «Они просто не понимали, что делают». Понимали и делали. Потому скрывали от остальных, либо отрицают сейчас, когда вы взрослые.

– Вы же не можете так говорить. Как вы можете его так называть?

– Могу. Когда кто-то ведет себя как животное, для этого есть вполне конкретные слова.

– Но ведь у него могла быть тяжёлая судьба. Жизнь вообще людей ломает.

– Вы правы. Я не отрицаю, что он тоже может нуждаться в сочувствии и помощи, если когда-нибудь дойдет до психолога. Ему, несомненно, будут нужны принятие и теплое отношение. Но это ни на миллиметр не отменяет того факта, что по отношению к вам он вёл себя ужасно и совершенно не контролировал своё поведение. Не знаю даже, пытался ли. Вещи должны называться своими именами. Насилие должно называться насилием.

– Тогда и я дура, раз вообще с таким человеком связалась!

Я в очередной раз поторопился. Не выяснив, как именно Алёна относится к себе в ситуациях, когда, по её ощущениям, она совершает ошибку, я слишком рано перешёл к прямому называнию этой «ошибки». По сути я сказал: вы заблуждаетесь, считая, что провоцировали его, – это он вёл себя как зверь. Но этот факт лишь активировал её внутреннего критика и развернул всю атаку обратно на неё саму. В тот момент лучшее, что мне пришло на ум, это постараться перевести злость на меня. Попробовать подтолкнуть ее к выражению злости на кого-то другого, к новому опыту.

– Как вы думаете, к чему в целом движется наше обсуждение?

– Видимо, к тому, что я дура.

– Наверное, ужасно ходить к терапевту, который приводит вас к такому выводу. Меня бы такой терапевт, честно говоря, злил.

Алёна тут же закрылась. Она не знала, что ответить на мой комментарий, потому что вслед за внутренним критиком мгновенно включилась другая часть – та, что отвечает за отстранение и эмоциональное онемение – защитник.

Оставшуюся часть сессии мы провели в тишине. Несколько следующих встреч прошли примерно так же. «Надо же быть таким болваном, чтобы так торопить процесс?» – думалось мне с завидной регулярностью.

– Да, вы меня разозлили, – сказала она наконец. – Вы разозлили меня своими вопросами. Вы буквально толкали меня к тому, чтобы я признала: он – плохой человек. Но вы же тоже не божий одуванчик, правда?

– Определённо не божий.

– Вас тогда тоже можно назвать животным?

– Если я ударю женщину, я искренне настаиваю на том, чтобы кто-нибудь так меня и назвал.

– Вам бы было приятно это слышать?

– Нет. Но в некоторых ситуациях вообще не имеет значения, что приятно мне, если моё «приятно» завязано на унижении другого человека и причинении ему вреда. В таком случае мне придётся столкнуться с собственным дискомфортом и что-то сделать с этой частью себя, разобраться с ней.

– Как? Бить вас в ответ?

– Один из ключевых способов, которыми формируется наша психика, – это обратная связь со стороны окружающих. Я бы даже сказал, это главный механизм. Если в разговоре с близким человеком я вдруг скажу что-то обидное – не из злого умысла, не ради манипуляции, а просто «ляпну» – для меня будет лучше, если он скажет об этом прямо. Например: «Саша, ты перегибаешь. Не надо так со мной, я не готов к такому тону». Сначала это может возмутить. Но по сути человек в этот момент говорит: «Ты мне дорог. Я хочу продолжать с тобой общаться, но вот это твоё поведение угрожает нашему контакту. Давай попробуем с этим что-то сделать?»

Ребёнок, который привыкает к тому, что мама делает за него буквально всё, однажды попадает в школу или на спортивную секцию, где обратной связи становится гораздо больше. И очень быстро он может столкнуться с болезненным, но важным открытием: так, как ко мне относятся дома, здесь ко мне относиться не будут, есть граница, рамка.

– То есть надо, чтобы его избили в ответ?

– Я этого не говорил.

– А как тогда?

– То, что вы переживали, ни в коем случае не должно поощряться или тихо приниматься в формате «ладно, было и было». Это не «просто было», это было систематическое унижение вас как личности. По-моему, это чудовищно. Никто не заслуживает такого обращения. И мне кажется принципиально важным называть вещи своими именами. В здоровом обществе, идеальном, если угодно, такого человека, простите, на время «выплёвывают» – выталкивают на периферию – и говорят: «Подумай над своим поведением. Мы пустим тебя обратно, когда ты поймёшь, что сделал не так». Поведение формируется не столько наказанием, сколько поощрением конструктивного. И когда этот «член общества» действительно демонстрирует, что научился взаимодействовать по-другому, тогда его снова усаживают за общий стол.

– Но общество же может придумать чудовищные требования, а потом выплюнуть человека только за то, что он этим требованиям не соответствует.

– Не бить девушку – не ужасное требование. Мы сейчас обсуждаем конкретный пример – насилие. Насилие недопустимо. Оно должно встречать сопротивление, остановку и последующую работу над проблемой.

– Но это же получается, что я сама поощряла в нём это. Я же с ним оставалась.

– Давайте кое-что попробуем сделать. Вы готовы?

Мы приступили к технике работы с воображением. Я намеренно не буду приводить здесь подробную инструкцию, потому что выполнять её «из любопытства» без подготовки и сопровождения может быть не лучшей идеей. А сами специалисты и так прекрасно знают алгоритм и тонкости. Скажу коротко: задача этой техники – выделить одну из внутренних частей человека и вступить в диалог именно с ней. По сути это чем-то напоминает работу со стульями в гештальт-терапии.

Конкретно сейчас со мной говорил «Критик», и мне хотелось добраться до него, назвать эту часть. В каждый момент разговора внутри нас говорит не «целая личность», а какая-то её часть. В транзактном анализе это описывают как эго-состояния, в схема-терапии – как режимы. Задача терапевта – уловить, условно, «в какой роли» сейчас находится человек. В нашем споре со мной говорил не взрослый Алёнин голос, а голос её беспощадного внутреннего критика. Спорить, быть объективным в таком случае не помогает. Любой, даже самый умный диспут будет развернут в сторону «значит я дурак, раз не понял этого раньше».

Алёна вспомнила, что эти чувства до боли похожи на то, как с ней говорила бабушка. На то самое ледяное, унижающее «ты ублюдина». Ее внутренний критик родился именно в этих отношениях и с тех пор никогда не покидал её. Главной темой этого внутреннего голоса была «слабость» Алёны – точнее, её якобы полная неспособность на что-либо повлиять. Алёна не могла выдерживать истязания бабушки, а та стыдила ее за это бессилие, называла слабой и ещё множеством отвратительных слов, которые даже не хочется воспроизводить.

Чтобы иметь возможность хоть как-то сохранить себя, выжить под натиском насилия и последующей критики за невозможность сопротивляться, Алёна выработала «отстранённого защитника» – часть своей психики, которая гасила чувства, отключала её от всех переживаний и таким образом от боли. За первым и вторым слоем обороны пряталась уязвимая часть Алёны. В схема-терапии её часто называют «детской частью» или уязвимым ребёнком.

Вы легко можете обнаружить своего уязвимого ребёнка, если приглядитесь к собственным детским фотографиям и вспомните телесные ощущения в моменты сильных переживаний. Ваше волнение перед новогодним утренником в саду, страх перед выступлением на школьном выпускном, тревога перед походом к начальнику «на ковёр» – всё это, по сути, отклик того самого внутреннего ребёнка, который уже пережил муки стыда, чувства покинутости и жестокого обращения. Когда ваша тревога тихо шепчет: «Не надо, это очень страшно», её полезно представлять именно как ребёнка, который вцепился вам в ноги, упирается и умоляет: «Мне страшно. Нас снова обидят и причинят боль. Давай не будем туда идти».

А значит, относиться к себе в момент тревоги стоит с позиции взрослого. И тут важен акцент: именно взрослого. Не мучителя, не карателя, не надзирателя, который орёт: «Соберись, тряпка!», а «здорового взрослого». Того, кто способен выдерживать чувства и брать ответственность. Это внутренний голос, который может сказать: «Тебе страшно, как тогда в прошлом. Но сейчас у тебя есть я. Я взрослый. Сейчас я могу постоять за нас и защитить тебя. Я не дам снова причинить тебе боль. Я буду с тобой от начала и до конца».

Если этот образ разговора с собой и своими «внутренними детьми» кажется вам нелепым спектаклем, почти детским театром, скорее всего, ко мне сейчас повернулся ваш отстраненный защитник или внутренний критик, говорящий: «Чего я буду тут сопли на кулак мотать». Попробуйте хотя бы на мгновение развернуться другой стороной. Хотя бы один раз – насколько получится – поменять гнев и сарказм на малую толику милости к себе.

Многие боятся «перехвалить» себя. Они прямо так и говорят: «А вдруг я стану к себе слишком мягким и совсем расклеюсь». Это очень похоже на страх «перекачаться» в спортзале. На деле до этого «перекаченного» состояния вам так и не дойти. От пары тренировок так точно. Вам только кажется, что доброе отношение к себе даётся легко и бесконтрольно. На самом деле всё обычно ровно наоборот. В каком-то смысле я хочу взять вас на слабо: вам слабо относиться к себе сострадательно, если вы всерьёз боитесь себя «перехвалить» или «передобрить»?

Правда в том, что вы не делаете этого не потому, что рискуете заиграться в «доброго полицейского», а потому что никакого доброго полицейского внутри нет. И вы понятия не имеете, как вообще звучит эта внутренняя доброта. Но никогда не поздно попробовать. Вместо привычного «Ты дурак» можно однажды сказать себе: «Ты очень расстроен, что не получилось. Это всего лишь попытка. Ты никогда раньше этого не делал. Дай себе немного времени выдохнуть – и можно будет попробовать снова».

– Когда вы чувствовали себя в безопасности?

– Когда в моей жизни появилась Юля.

– Та самая подруга, которая мне звонила?

– Да. Она как раз появилась из той общей компании. Её тогдашний парень тоже как-то пошутил надо мной. А она была с нами всего первый вечер и тут же наотмашь отвесила ему пощёчину. А когда кто-то другой попытался ударить её «за такое обращение с мужчиной», она кинулась уже на него с кулаками. Мне, с одной стороны, было очень страшно, а с другой – я подумала: «Ого, так можно». Но я бы никогда не смогла.

После этого именно Юля помогла мне пережить расставание с «Димой» – так звали того парня.

– Каким было это расставание для вас?

– Я забеременела, и он просто исчез. Пропал сам. Потом у меня начались проблемы, беременность была то ли внематочная… В общем, возникло серьёзное осложнение, в том числе на фоне поликистоза, и теперь я не могу иметь детей. Своих, биологических. Но я бы очень хотела когда-нибудь взять ребёнка.

Она снова говорила ровным, почти бесцветным голосом, в то время как меня внутри захлёстывал ужас и поднималась новая волна ярости на всех, кто причинил ей боль. Я решил рискнуть.

– Алёна, я боюсь, что мой вопрос может прозвучать как критика или как намёк на то, что вы «должны чувствовать иначе». Я бы очень не хотел, чтобы вы поняли меня так.

– Хорошо. Задавайте.

– Вы рассказываете об этом удивительно спокойным тоном. Многие другие вещи вызывают в вас куда больше эмоций. Точно такой же голос у вас был тогда, на прогулке, когда вы впервые рассказывали о зверствах бабушки. Почему так? Вы правда равнодушны к этим событиям?

– Я не знаю, что ответить. Мне просто кажется, будто это было не со мной. Как будто я посмотрела какой-то очень плохой фильм. Мне было ужасно неприятно во время просмотра – и зачем вообще пересматривать его снова?

– Вы хотите сказать, что намеренно сдерживаете себя, не позволяете себе «провалиться» в эти истории?

– Я и не могу туда погрузиться. Да, я понимаю умом, что всё это происходило со мной. Помню, как мне было плохо, но в то же время это как будто была не я. Это была другая я. А может, и не я вовсе. Была другая Алёна. Алёна, которую бабушка голую запирала на ночь в сарае. Алёна, которую душил её парень. Алёна, которую изнасиловал начальник, а потом шантажировал тайно снятой видеозаписью. Это будто бы множество разных Алён. Но самое странное в том, что я как будто уверена: что-то ещё обязательно случится. Что-то ужасное. И дальше будет ещё одна я. Какая-то новая Алёна. С этим я уже смирилась.

– Вы могли бы прийти на следующую встречу вместе с Юлей? Насколько я понял, вы достаточно близки, и она знает о вас очень многое – возможно, почти всё?

– Да, я могла бы… А зачем?

– Мы кое-что с вами разыграем. Я напишу вам примерную инструкцию, чтобы вы могли спросить у Юли, согласна ли она поучаствовать.

На следующую встречу девушки пришли вдвоем. Юля дождалась, пока Алёна первой сядет на диван, а затем села рядом – настолько плотно к ней, насколько это было возможно.

Ранее, когда я пытался с помощью рескриптинга в воображении вернуться в прошлое и добраться до её уязвимой части, нам это не удавалось. Алёна либо ничего не чувствовала, либо начинала жестко критиковать происходящее, называя это «все равно нереальным». Вообразить меня в роли своего защитника ей также не удавалось: возможно, терапевтический альянс еще не стал для неё настолько безопасным.

Мне было не обойти ни её внутреннего отстраненного защитника, ни её карающего критика. Нужен был кто-то, с кем у неё уже сформирован глубокий, теплый и, главное, проверенный жизнью контакт. Кто-то, кто в гораздо большей степени способен был стать для Алёны олицетворением безопасности.

В некоторых случаях для преодоления такого глухого диссоциативного барьера требуется добавить тактильный контакт. Например, на одном из мастер-классов коллега рассказывала, как гладила по спине свою клиентку во время погружения, и это помогло той ощутить телесные границы, безопасность и теплоту. Но в случае разнополости психолога и клиента реализовывать такие выходы за рамки классического сеттинга становится рискованной затеей. Тем более я чувствовал, что у меня самого внутри бурлит огромное контрпереносное желание защищать и отдать максимальное количество теплоты. Я переживал, что мои предложения в духе «возьмите мою руку и, если станет страшно, сжимайте её, чтобы ощущать опору» могут быть восприняты как нарушение границ или харасмент.

Да и, признаться честно, я сам достаточно тяжело иду на подобное. Нередко я слышу от коллег – особенно от схема-терапевтов, – что они могут очень тесно взаимодействовать с клиентом на сессии: обнять в момент сильного плача, погладить по плечу, взять за руку в процессе рескриптинга. Лично мне такой формат не слишком комфортен. Дело не в черствости, а в глубокой убежденности, что выразить подлинное сострадание и поддержку можно множеством других способов. В то же время я прекрасно понимаю: кому-то из клиентов в острой травме физически необходимо именно «поглаживание по спине», и тогда им действительно лучше обратиться к моим коллегам с более проницаемыми телесными границами. Но в случае с Алёной эту потребность можно было попробовать удовлетворить с помощью подруги.

– Алёна, следуйте нашей инструкции, которую мы применяли в прошлый раз. Закройте глаза и погрузитесь в ту ситуацию. Но в ключевой момент – когда вам понадобится защита – представьте вместо меня Юлю.

Затем я повернулся к её подруге:

– Юля, что бы вы сейчас сказали бабушке Алёны?

– Я бы вообще ничего ей не сказала. Я бы её просто отп… (избила). Старая сука издевалась над ребенком! Маленький, беззащитный ребенок. Она же просто одуванчик! А ты привязывала её за ноги. Била хворостинами. Рвала на ней волосы. Я бы хотела, чтобы ты сдохла в муках.

Голос Юли дрогнул, и она расплакалась. И сквозь этот плач, сквозь слезы абсолютного, звенящего бессилия и ярости она продолжала сыпать проклятиями в адрес бабки.

Спустя какое-то время Алёна, всё так же сидя с закрытыми глазами, она медленно положила свою ладонь поверх её руки, будто пытаясь успокоить или поддержать. Именно в этот момент случилось то, чего я ожидал.

Юля резко перевернула ладонь и крепко переплела свои пальцы с пальцами Алёны.

– Нет, это тебя надо успокаивать! Ты нуждаешься в поддержке, и для этого я здесь.

– Но я не плачу, – тихо, почти механически ответила Алёна.

– Ты – нет. Но вот эта девочка, которую я сейчас вижу, маленькая Алёна – она плачет, – Юля развернулась всем корпусом к подруге и крепко обхватила её двумя руками.

Алёна резко распахнула глаза. Спустя пару секунд её напряженное тело вдруг обмякло, и слезы хлынули ручьем. Алёна плакала навзрыд, пока Юля держала её в объятиях. Гладила по спине, осторожно касалась волос и крепко прижимала к себе.

Юлия оказалась моим лучшим ко-терапевтом и выполнила инструкцию на двести процентов.

Впервые за долгие годы Алёне удалось на физическом уровне почувствовать теплоту, безусловную заботу и ощущение себя в абсолютной безопасности.

Мы немного задержались и вышли за рамки сессии, чтобы не прерывать этот процесс и дать Алёне возможность обсудить пережитое.

После этой встречи Алена будто оттаяла.

– Так странно… Почему мне не хватало силы воли поплакать, но при этом хватало её же, чтобы годами сдерживать слезы? – вернулась Алёна к той сессии с Юлей спустя пару месяцев.

– Дело вовсе не в силе воли, – ответил я. – Человека, страдающего, например, от нервной анорексии, невозможно назвать безвольным. Его упорству и выдержке можно в каком-то смысле позавидовать. Мы страдаем не из-за безволия или мнимого «отсутствия власти над собой». Вы так выживали. Это был ваш единственный доступный способ сохраниться. Вы даже не выбирали его осознанно, психика просто разработала механизм, который сработал в тех невыносимых условиях. И вся ваша воля была направлена на его поддержание.

– Но так смотреть на случившееся – это же просто глупо! Глупо и жалко.

– Алёна, скажите, кто сейчас из нашей дружной внутренней компании со мной говорит?

Она осеклась, глубоко вздохнула и усмехнулась:

– Критик. Ладно, поймали, это критик. Я опять себя атакую. Но как тогда всё это описать иначе?

– Когда-то ваши базовые эмоциональные потребности были фрустрированы. В нашей культуре принято считать, что если потребность «всего лишь эмоциональная», то она какая-то менее реальная, чем физиологическая. Но это фатальное заблуждение. Например, ребенок, которого взрослые не берут на руки, который сенсорно депривирован, может буквально умереть от синдрома госпитализма. А если и выживет, то на его психическом развитии останется глубочайший шрам.

Когда вам было отказано в удовлетворении такой витальной потребности, как базовая безопасность и ощущение стабильности, – то вы разработали обходной путь ее удовлетворения. Если вам не дадут пообедать, сытость не наступит сама собой от усилия воли. Вы всё равно останетесь голодны и будете искать любой способ утолить желание поесть. Точно так же работает и психика. Вы искали способ выжить в том аду, в котором оказались заперты. И тогда единственной рабочей стратегией было замереть, диссоциироваться, сказать себе «не ной» и тотально подчиниться воле агрессора, чтобы не спровоцировать ещё большую жестокость.

– Но это глупо.

– Снова кто?

– Снова критик.

– Я предлагаю вам представить не самую приятную картину: ребенка, на которого орут, а он в ответ от ужаса замирает. А теперь представьте, что кто-то подходит к нему и брезгливо бросает: «Это глупо. Зачем ты так делаешь?» Как ему будет от этих слов? Очевидно, плохо.

Давайте пойдем дальше. Представьте, что на каждое ваше замирание и оцепенение во время наших сессий я бы говорил: «Алёна, это глупо так себя вести, прекращайте немедленно». Каково бы вам было? Снова очевидно: плохо. Однако, когда вы сами говорили с собой в таком тоне, вы почему-то искренне удивлялись, отчего ваше состояние становится только хуже.

Наши переживания всегда возникают на стыке отношений. Сначала эти отношения внешние – между каким-то значимым взрослым и нами в детстве. Затем эти отношения становятся внутренними (интериоризируются). И мы раз за разом, воспроизводя жестокое, карающее отношение к себе, неизбежно воспроизводим и соответствующие телесные и эмоциональные реакции.

Дальнейшее обсуждение отношения к себе уперлось в то, что Алёна считала себя обреченной на связь с сомнительными, абьюзивными мужчинами. По её логике, это было неизбежно, потому что она не может иметь детей. «Ну кто станет серьезно встречаться с девушкой, которая не сможет подарить ему ребенка?»

– Вот вы бы стали? – внезапно спросила она, глядя мне прямо в глаза.

Этот вопрос меня напугал. Я не сразу понял, к чему именно он приурочен, какой в нем скрыт смысл и почему ей вдруг стало так важно знать моё личное мнение. Но хуже всего было то, что дать простой, честный и однозначный ответ я не мог.

– Ну вот, вы молчите. Можете не отвечать. Вы же фактически обманули меня прямо сейчас. Вы так упорно оспаривали мою мысль, что «нормальный мужчина меня не полюбит». А сами… Сами вы бы на такую даже не посмотрели.

Это была классическая манипуляция, в которой оказались туго переплетены частное, единичное и общее. В когнитивно-поведенческой терапии мы часто сталкиваемся с тем, как люди путают себя подобным образом. Любовь конкретно к Алёне – это частное. А её вопрос звучал про общее: «Вот вы бы стали любить абстрактную девушку, которая не может родить?» Мне следовало ответить на вопрос о выборе второй половинки по одному критерию, а остальное додумать. И теперь мой терапевтический отказ отвечать на личный вопрос она интерпретировала как отвержение её самой. Но поскольку критик был в большей степени нейтрализован, нам стал доступен диспут по поводу ее мыслей.

– Алёна, но вы спросили у меня совершенно о другом, – осторожно остановил её. – Вы спросили меня про некую гипотетическую девушку, однако разозлились сейчас так, будто я только что отверг лично вас.

– Всё просто. Я Алёна, я девушка, которая не может родить. Если бы вы не стали встречаться с девушкой, которая не может родить, значит, вы бы не стали встречаться со мной.

Балансировать на острие эротического переноса совершенно не входило в мои планы на эту встречу, но становилось всё очевиднее, к чему именно шёл разговор.

– Вы стали мне нравиться, – продолжила она. – Я поймала себя на мысли, что хотела бы видеть рядом такого мужчину, как вы. Хотела бы такого мужа. Но совершенно очевидно, что такому, как вы, я бы никогда не смогла понравиться. А значит, нет смысла даже думать об этом.

– Я вижу, что моё затянувшееся молчание глубоко вас задело и подтолкнуло к самым болезненным выводам. Давайте проясним: тому ли оно было посвящено? Ваш вопрос звучит примерно так же, как если бы вы сказали: «Вы бы стали встречаться с девушкой с пятым размером груди?» или «Вы бы полюбили девушку, у которой нет руки?» Подставьте любой физиологический параметр. На этот вопрос в принципе невозможно ответить однозначным «да» или «нет».

Я боюсь прозвучать излишне резко, но женщина – это не только её матка. Не только грудь, не только конечности. Вообще человек не сводится к параметрам. Да, у всех нас есть эстетические предпочтения. У всех есть представления о том, какое совместное будущее мы хотим построить и какой видим свою потенциальную семью. Но это будущее никогда не сводится к одному-единственному параметру. К одному критерию, который лично для вас сейчас является кровоточащей раной.

Я замолчал именно потому, что бросить вам в лицо: «Алёна, вы – это не ваши детородные органы», – показалось мне слишком грубым. Мне хотелось как-то облачить эту мысль в более бережные и точные слова.

– Мне бы так хотелось вас прямо сейчас обнять, – Алёна смотрела на меня глазами, полными слёз.

– Как вам кажется, почему вам так отчаянно важно получить эти объятия именно в эту секунду?

– Мне страшно. Мне очень страшно, что я вас обидела. И через объятия я смогла бы точно понять, что вы на самом деле не злитесь и не бросите со мной работать. Я ведь правда зря на вас наехала. Вы очень тёплый. Как будто хочется вас так успокоить, тем самым успокоить себя.

– Звучит так, будто сейчас какая-то часть вас в панике командует: «Срочно иди и всё исправляй! Спасай контакт!»

– Я не знаю… – Алёна закрыла лицо руками и заплакала.

Я дал ей время, не пытаясь немедленно остановить слёзы, а затем мягко спросил:

– Как вы считаете, что вообще позволило вам почувствовать эту симпатию ко мне? Что именно вы сами делали на наших сессиях всё это время, каков был ваш собственный вклад?

– Вроде бы ничего особенного. Просто вы не обманули моё доверие.

– Но разве я смог бы его «не обмануть», если бы вы мне его не предоставили? Вы раз за разом учились доверять. Преодолевали колоссальный страх. Сначала рассказали одну историю, затем вторую, затем ещё несколько. Вы ведь не выбрали меня раз и навсегда – вы ушли после первой сессии и вернулись лишь спустя время. Та симпатия и теплота, которую вы сейчас испытываете, – это прямой результат того риска, на который вы осознанно шли. В том числе и той большой уязвимости, на которую вы решились сегодня, когда честно рассказали мне о своих чувствах.

Эта сессия, да и весь рассказ в целом, получились фрагментарными. Перечитывая черновики, мне каждый раз хотелось править их, вносить коррективы, которые добавили бы стройности и линейности происходящему. А потом мне стало ясно: эта история, как и сама наша терапия, полностью отражала Алёну. Она была фрагментарна. Бесчисленные травмы разбили её личность на осколки, именно поэтому ей каждый раз казалось, что после очередного пережитого ужаса она безвозвратно становится «другой», а «прошлой Алёны уже нет». Диссоциация как единственный способ выжить.

– Странное чувство… – сказала Алёна, когда мы подходили к завершению нашей работы. – Где-то в середине терапии мне казалось, что тогда, год назад, по парку ходила не я, а какая-то совершенно чужая Алёна. Точно так же, как это было в тех разрушительных отношениях. Но сейчас появилось ощущение, что всё это время это была именно я: и та напуганная девушка, только что пережившая расставание и угрозы Артёма; и та, которая призналась вам в чувствах и до ужаса боялась, что вы от неё откажетесь из-за её «странного» поведения. Но мне всё равно страшно. Страшно, что все эти напуганные части никуда не исчезли. А вдруг всё повторится? Вдруг меня опять накроет критик, или я решу себе навредить, или снова вступлю в ужасные отношения?

– После той встречи, на которой Юля вас защитила от бывшего молодого человека, у вас ведь были и другие сложные отношения. Но, опираясь на её поддержку, вам удавалось выходить из них, не дожидаясь, пока парень пропадет сам. За время терапии вы вырастили внутри себя новую часть – ту самую здоровую взрослую Алёну. Она не гарантирует вам жизни без боли, ошибок или тревог – этого не может гарантировать никто. Но она точно гарантирует одно: теперь она не оставит вас в беде и не позволит никому вас разбить на новые осколки.

– А к вам я смогу прийти, если что-то случится?

– В любой момент.

– Даже если я захочу провести сессию в парке? – она слабо улыбнулась.

– Только если вы больше не потребуете от меня молчать всю дорогу.

Она засмеялась, а потом посмотрела на меня ясно и спокойно.

– Знаете, я ведь не ублюдина.

– Я очень рад, что теперь вы тоже это знаете.

После отправки финального текста главы Алене, она пожелала написать письмо-обращение. Я бы с удовольствием хотел поделиться им. Убежден, оно пригодится многим.

Текст письма:

«Помимо страха перед будущим и ужаса от того, что уже пережила, я больше ничего не испытывала. Моя терапия длилась 3 года, а самостоятельная работа с собой будет длиться всю жизнь. Я намеренно хочу подчеркнуть: „С“ собой, а не „НАД“ собой. Я больше не хочу смотреть на себя сверху, как на слабого человека. Я не слаба, я уязвима. Как и любой нормальный человек.

На одной из встреч я сказала: „Мне никогда не научиться относиться к себе хорошо“, на что Александр ответил: „Значит, я буду ждать вас на этом берегу“. Это приятно, когда тебя ждут. Сейчас дома меня ждет мой любимый супруг. Вернее, пока только жених. Мне сделали предложение. А еще он не рассматривает каждый из моих осколков или каждую часть тела по отдельности, а видит меня целиком. Он часто говорит мне: „Дай-ка я посмотрю на тебя, ты такая красивая“. Его глаза стали моим новым зеркалом.

Ищите того, в кого можно смотреться. Если вы прямо сейчас ненавидите себя, значит, видите не теми глазами. Найдите свои – любящие, теплые, заботливые. В которые можно смотреть издалека, а не только вблизи, выискивая каждый изъян. Если получилось у такой дурынды, как я, у вас точно удастся! Александр будет ворчать, что я себя так назвала, скажет, что это критик. Но я взяла с него обещание не править мое письмо и не комментировать его!

До встречи на той стороне, где вы будете себя любить, я буду вас ждать. Алёна».