– Я раньше никогда не был у психолога, что нужно делать?

– Сначала скажите, что вас подтолкнуло записаться?

– У меня болит колено и спина, особенно шея.

– Хотел бы я помочь вам с этим, но почему выбрали психолога?

– Моя девушка сказала, что это может помочь.

– А Вы почему выбрали психолога?

– Потому что моя девушка сказала, что мне бы и с остальным поработать.

Миша смотрел на меня из-под бровей, очень больших, густых темных бровей. Всем телом он был вжат в кресло, даже держался руками за боковушки, будто в попытке удержать себя на месте. Но вот глаза… Глаза меня избивали.

– С чем именно «остальным»?

– Не знаю. Я хотел прийти вместе с ней, чтобы она сказала, что надо сделать. Но она рекомендовала начать с рассказа про шею.

Тишина.

– Если вам надо будет меня осмотреть, вы можете потрогать.

– Михаил, радостно видеть, когда клиент готов к работе, но перед ощупыванием попробуем немного больше узнать о вас.

– Хорошо, что надо?

Миша вырос в традиционной кавказской семье. Трудно сказать, что было ему труднее: представить себя без спорта или спорт, в котором его не будет. Учился он хорошо, ладил со всеми отлично, но еще лучше он умел переводить схватку в партер. Грепплинг был не единственным его увлечением, он отлично играл в баскетбол, футбол и настольный теннис. Последнее было особенно неожиданно слышать. Еще Миша отлично танцевал. Родители Михаила познакомились на танцах, куда его отец сбегал из дома тайком. Альбину, так звали маму моего подопечного, поразило, что кавказский мужчина знает танго. Где были выучены или подсмотрены движения, папа так и не сознался даже спустя 30 лет брака.

Естественно, ни о каких танцах в семье отца речи не шло, и после непродолжительной спортивной карьеры тот занялся тренерством. Окончил институт физической культуры, а после пошел работать в школу. Мальчишки любили «дядю Роба», так они звали Роберта Владимировича, отца Миши, и просили научить их драться после уроков. Дядя Роберт пришел на собрание и взял разрешение с родителей. Позже такой послеурочный факультатив перерос в полноценную секцию и сепарировался от школьного здания.

– Как на данный момент у вас складываются отношения с остальным вашим окружением, помимо девушки?

– Да у меня, наверное, нет как такого окружения. Я живу с родителями.

– Сколько вам лет? – с этого и начался мой провал, с вопроса сколько ему лет, сразу за сообщением о проживании с родителями.

Миша слегка смутился, немного вскинул густые брови и ответил: «26, через пару месяцев будет 27».

– То есть на данный момент ваше окружение состоит из вашей девушки и родителей?

Миша вскинул брови вновь, немного сильнее и снова отвечал: «Да, через пару месяцев у нас дома еще появится кот, мама заказала».

Мне стоило бы быть внимательнее к его бровям, но что приковало мое внимание больше, так это проживание с родителями. Я почему-то сразу увидел в этом проблему. К сожалению!

Мне будто показалось совершенно понятным возмущение девушки и попытка отправить свою вторую половинку к психологу. Слова, которыми Михаил начал встречу, также вписались в это общее впечатление: «Я хотел прийти вместе с ней, чтобы она сказала, что надо сделать». «Ну, все предельно понятно!» – прокралась мысль. Опять-таки, к сожалению, мне думалось, что все предельно понятно. В какой-то момент я даже будто бы ощутил раздражение: «Видимо, он будет теперь ждать, что я скажу, как ему жить».

Вместо попытки понять, у меня случилась мысль «я уже все понял».

– Михаил, как вам живется с родителями?

– Да, нормально.

– Обычно, когда мы вырастаем, у нас появляется свой уклад и сложно продолжать жить по родительскому распорядку.

– Да, бывает трудно, – Миша был немногословен. А я уж было стал напрягаться.

– А в чем эти трудности?

– Когда Марго хочет увидеться, я бываю часто занят работой по дому. Её это тоже злит.

– Что она обычно говорит вам в такие моменты?

– «Сколько можно носиться с родителями, ты уже взрослый парень. Если маме нужна помощь, ей поможет папа», – монотонно процитировали мне девушку.

– И что вы думаете об этих словах?

– Наверное, она права. Но мне сложно отказать родителям, если они что-то просят.

– Как они реагируют на ваш отказ?

– Хм, я не знаю.

– Вы не пробовали? – брови вскинул уже я.

– Кажется, нет.

Моя вера в то, что мне все понятно, стала еще больше.

А вам все понятно? Глядя на этот короткий отрывок, что вы можете сказать про Михаила? Как вам кажется, у него пройдена пресловутая «сепарация»? А достаточно ли он зрелый?

Когда я учился в университете, преподаватели часто говорили об инфантильности клиентов. Помню, мы с другом партизанили, задавая им каверзные вопросы, в надежде услышать: «Ну, да, я не прав, что называю клиентов инфантильными, уж вы-то, студенты 2 курса, правы». Каким можно назвать студента, который ждет такого от преподавателя? Правильно, инфантильным!

Но особенно жаль то, что понятие «инфантильности» перекочевало из нашего бытового языка в психологию, а затем вернулось обратно. Обогащенное множеством издевок над тем, к кому оно обращено.

Последнее время большой тренд у психологов: сокрушаться о том, что люди используют психологические слова «травма», «личные границы» и всеми любимые типы привязанности. Насколько справедлива эта претензия, если учесть, что изначально сами психологи «забрали» эти слова у людей, переделав их в научные понятия? Это общая тенденция гуманитарных наук: стырить у людей бытовые термины, сделать из них научные, а потом злиться, что все кругом их используют неправильно.

Вы когда-нибудь видели, чтобы математики взяли какое-то слово из обихода и сделали его «математическим понятием»? Парочку, может, и найдется. Но психологи точно преуспели!

Есть байка и, кажется, правдивая, что Павлов Иван Петрович, известный на весь мир ученый-физиолог, относился жестко к правилу «в моей лаборатории никаких психологических слов». Нет, он не боялся слова «абьюз». Все дело в строгости научного языка. На первый взгляд кажется ретроградством и занудством. Но как можно обсуждать теорию, если, произнося понятие «личность», каждый из 10 участников обсуждения будет думать о чем-то своем? Кстати, чем больше людей будет при обсуждении понятия «личность», тем больше будет дефиниций. Поведенческие психологи так устали от попытки понять, что же такое эта личность, что просто выбросили его из своей научной парадигмы, назвав больше гуманитарно-эзотерическим. Нет у вас личности, господа и дамы. Живите с этим!

В психологии так со многими словами. Личность, эмоции, сознание, мышление и еще много всего, что мы все используем каждый день, в психологии не «договорено». Нет единого языка. Есть множество школ, каждая из которых, движимая нарциссизмом и культом создателя, наплодила сущностей. А теперь студентам психфака надо за 6 лет успеть к ГОСам выучить, какие байки там написали их уже почившие коллеги. Я не завидую тем, кто будет учиться лет через 50. Наши современные мэтры успеют еще наклепать новых «слов», которые больше нельзя будет использовать простым смертным без психологического образования.

Возможно, вы оптимист и решите, что за 50 лет разберутся там «наверху». Наведут порядок.

Выготский еще в начале 20 века констатировал, что психология распалась на множество изолированных направлений, таких как бихевиоризм, гештальтпсихология и психоанализ. Он показал, что за этим многообразием кроется фундаментальный раскол на две несовместимые парадигмы: условно «объяснительную» (материалистическую, изучающую физиологию и поведение) и «описательную» (идеалистическую, изучающую субъективные смыслы и переживания). Кризис также усугублялся тем, что каждая новая школа пыталась превратить свое локальное открытие в универсальный закон, стремясь объяснить им всю человеческую психику целиком.

И нынешний тренд на интегративность Лев Семенович бы точно не одобрил. Он отвергал эклектику, попытки исследователей механически склеить несовместимые концепции, например, соединить идеи Фрейда и Павлова. Для преодоления раскола он предложил разработать «общую психологию» с собственным понятийным аппаратом, который учитывал бы специфику психики и не был бы вслепую скопирован из биологии или физики.

Что же мы видим уже в нашем веке? Разобрались ли мы? Все с точностью наоборот. Понятия мигрируют из одной школы в другую, а со временем и вовсе утрачивают специфичность и объем. При этом психологи сетуют на обывателя, что тот издевается над словами.

Как же выглядит современная интегративность? Научно-доказательная парадигма сыграла здесь со всеми нами злую шутку. Возьмем «золотой стандарт» КПТ. Я взял в кавычки не потому, что иронизирую, а потому что цитирую презентацию с курса по КПТ.

Известный критик доказательности когнитивно-поведенческого подхода Jonathan Shedler указал на целую кипу недостатков исследований.

Во-первых, выборка нередко «рафинирована». То есть, конечно же, когда мы говорим о том, что КПТ – доказательный подход, это не значит, что он работает ВООБЩЕ. Мы знаем лишь, что он работает с какими-то конкретными диагнозами. Да, именно диагнозами, не с людьми.

[Я тут разошелся не на шутку, но дайте мне побубнить. А для чего еще пишутся книги, если в них нельзя всех назвать дураками и одного себя умным? Если вам интересна прямо сейчас история Михаила, то переходите на страницу 230, где она продолжится].

Чтобы понять, как та же самая КПТ работает с депрессией, надо подобрать выборку только с депрессией. То есть мало того, что мы не знаем, как такие доказательные методы работают с «бытовыми запросами» граждан, так мы еще и не очень знаем, как они будут реально работать в практике. Потому что «в полях» нет никаких клиентов только с депрессией. Это сон в летнюю ночь, если к вам пришел клиент с единичным депрессивным эпизодом и вы тут ему ваш протокол на 12 сессий вдарили. По факту коморбидность расстройств только растет. И депрессия – это какая-нибудь последняя проблема в случае пациента с РПП или расстройством личности.

Буквально на днях читал руководство по схема-терапии и там русским по белому написано: «Клиентке была назначена 12-недельная программа реабилитации… ежедневные посещения групповой терапии». Конечно же, ей помогло! Естественно! Если бы меня каждый день мучали на группе, я бы, может, тоже стал меньше буйным. Большинство исследований проводится в условиях холеного стационара, где у вас все, вплоть до младшего медперсонала, заточены под квалифицированную помощь пациенту. И в таких условиях, кажется, можно вообще выбросить из уравнения любую психотерапию. Потому что социальная ситуация развития на эти полгода лечения, простите за жаргон, «решает». В случае, например, комбатанта с ПТСР, когда мы работаем в полях с помощью той же самой экспозиции или EMDR, в частной практике, и в случае прохождения лечения в хорошем стационаре результаты будут поразительно отличаться. Потому что в конечном итоге значимый вклад в восстановление делает среда, которая окружает человека. Именно среда позволяет преодолеть ригидность прошлого стиля поведения и реакций на собственные переживания. То же самое в отношении целого ряда пациентов с другими трудностями. И уже даже как будто не имеет значения, какую конкретно интервенцию применит терапевт в той или иной ситуации. Если он достаточно «теплый», то все сработает.

Из такого подхода вырастает интегративность странного порядка. Есть ряд интервенций, которые, мы точно знаем – эффективны. И эти интервенции присутствуют во всех условно «работающих» методах терапии. Мы знаем, что экстернализация переживаний в формате разговора между частями демонстрирует высокую полезность для клиента. Так метод, созданный Якобом Морено в психодраме, в последующем перешедший по праву наследования в гештальт, дошел до наших дней и воплотился в схема-терапии как «разговор режимов».

Схема-терапия, мне думается, потому и показывает такую высокую эффективность, что крайне удачно вобрала в себя все работающее. Пока коллеги-психоаналитики воротили нос и упустили такое дарование как Арон Бек, кптэшники не стали так же поступать с Джефри Янгом и, хоть иногда и фыркая, признают его метод новой волной развития когнитивно-поведенческих методов психотерапии.

Но если посмотреть внимательно на саму схема-терапию, то можно ненароком словить инфаркт миокарда. Дело не в сложности концептуализации клиентского случая, а в сборной солянке понятий, которыми этот подход апеллирует.

[Надеюсь, аккредитационная комиссия никогда не будет читать эту книгу, иначе не видать мне сертификации как своих ушей].

Отсюда, возможно, и неразбериха с базовыми потребностями, лежащими в основе схемы. Потому что само понятие «потребность» не определено в своих границах. В момент, когда тема заходит о потребностях, на нас издалека смотрит другой большой отечественный ученый Алексей Николаевич Леонтьев с теорией деятельности.

Ввиду сложности определения границ понятия «потребность» возникают и другие проблемы: определить первичность потребности.

Мне вспоминается конференция в 2025 году по схема-терапии, где показывалось видео (кажется, эксперимент Франца де Вааля), подтверждающий нахождение принципиально новой потребности у человека: потребности в справедливости. О как!

На экране было показано две несчастных (видно по взгляду) обезьяны. Сначала обеим приматам давали одинаковое лакомство (кажется, виноград) за выполненную работу. Затем одной обезьяне стали давать огурец, а второй продолжили давать виноград. Первая обезьяна пришла в ярость. Какой вывод? Обезьяна – коммунист. Ей волю дай, так она вторую раскулачит.

Но нет, ученые сделали другой вывод: с точки зрения чистой экономики это поведение иррационально: получить огурец все равно выгоднее, чем не получить ничего. Однако животное предпочитало остаться голодным, лишь бы выразить протест против вопиющей социальной несправедливости!

Оставлю на откуп вам такие выводы.

Лишь слегка поворчу, что они явно не читали Льва Семеновича, раз не знают, почему нельзя переносить результаты эксперимента с поведения животных напрямую на человека.

Отсюда же обилие и страсть к придумыванию новых «режимов» в схема-терапии. Потому что само понятие «режим» (schema-mode) не определено в своих границах. Это фактически специфично переработанное транзактно-аналитическое «Эго-состояние».

И вот так работает современная психология в таком специфичном вареве из понимания того, что работает, с попыткой объяснить постфактум, почему работает.

Все это неизбежно влияет на самих специалистов. Дискурс теряет свою строгость и приобретает характер спонтанного обсуждения недостатков и достоинств.

Такое положение дел нередко позволяет использовать психологические понятия и концепции для атаки другого человека за его позицию. Подобная баталия развернулась за последние пару лет между лагерем мужчин и лагерем женщин. Все обменялись оскорблениями в инфантильности и меркантильности. Раздали диагнозы от нарциссизма до другого «—изма». А хуже всего, что к дискуссии подключились психологи. Помочь всех успокоить? Да. 2 раза. Подлить масла в огонь! Сели снимать видео, кто тут ред, а кто грин. Особо изобретательные нашли даже «блек флаги».

Вместо того чтобы рассмотреть очевидный кризис института семьи, да и вообще просто кризис, дружно бросились гадать, от кого держаться всем подальше: от психопатов или от нарциссов?

Находясь в каком-то информационном пузыре, а он у нас с вами один на всех, начинаешь размышлять в тех же терминах. Мне вспоминается, как мы с коллегами, подпив шампанского на фуршете конференции, тоже обсуждали Грин и Ред флаги. В ком именно, было не важно. Главное, Грин и Ред флаги. Так, движимый новой общей нормой и на тот момент плохо учитывая культурный контекст, к моему сожалению и стыду, я причислил в своей голове Михаила, видимо, к «ред флагам».

– Наверняка разговор про посещение психолога девушка заводила не раз. Но что именно сейчас заставило вас согласиться на эту авантюру?

– Я, наверное, стал понимать, что я действительно поступаю как ребенок, не могу сделать выбор.

– Между чем и чем вы выбираете?

– Между Марго и родителями. Они моя семья. Но и она мне дорога. Ну, не могу я взять и отказать маме в помощи какой-то. Что поделать… Еще мы постоянно ругаемся из-за переезда. Я говорил, что я единственный сын в семье и не могу уехать из дома. У нас такие правила, младший сын остается с родителями.

– Ситуация действительно непростая. Но меня кое-что беспокоит в вашем рассказе больше остального: за всю встречу вы так и не сказали, чего бы хотелось вам. К сожалению, время этой сессии подошло к концу. Попробуйте до следующей подумать над целями. Чего бы вам хотелось получить от нашей работы? Я буду вас ожидать во вторник.

Когда Михаил покинул кабинет, мне пришло сообщение от него, верней, от его девушки, которое он переслал мне. Содержание было следующее: «Я знаю, что скорее всего Мише было тяжело сформулировать, что именно ему надо, я набросала некоторые пункты».

«Наверное, она тоже ред флаг», – подумал я и закрыл переписку.

На следующей встрече Михаил выглядел взволнованно.

– Марго беременна. Примерно 3 недели срок. Мы собрались с семьей и приняли решение, что надо срочно играть свадьбу.

– Как вы отнеслись к этой новости?

– Как-как… я в ужасе. Мой отец ждал меня, у них с мамой долго не получались дети. С самого первого момента я был желанным ребенком. А что я скажу своему ребенку, когда он попросит рассказать меня о том, как я узнал о его появлении? Что я испугался?

– Михаил, вас можно понять: в отношениях была турбулентность, вы стояли на перепутье между семьей и девушкой, а тут такая новость. Даже тех, кто находится в более спокойном состоянии, нередко новость о ребенке выбивает землю из-под ног, – я старался поддержать, насколько позволяли рамки второй встречи.

– Вы не понимаете меня.

– Почему вам так кажется?

Обнаружив эту реплику в транскрипте сессии, я захотел дать себе по лбу. С чего я предположил, что ему «кажется»? Ему ведь не казалось, я действительно его не понимал и на первой сессии вел в сторону того, что ему необходимо признать невозможность продолжения совместного проживания с родителями.

На тот момент в моей голове была идея, как бы подтолкнуть его к сепарации.

– Потому что я думаю о том, что мне сказать потом ребенку. Это просто позор. Этого же уже не исправить. Я не смогу изменить первую реакцию. Соврать?

– Михаил, эта реакция была посвящена не вашему ребенку. Его еще нет. Вы отреагировали на известие о нем.

– Да, это так, но что я ему скажу?

– Давайте немного отмотаем назад. Вы сказали, что отец был рад вам с самого начала. Но, сравнивая себя с ним, вы говорите не о ребенке, а о себе.

– Да, я эгоист. И трус.

– Стоп, стоп, стоп. Михаил, я понимаю, что лишь вторая встреча и мы еще недостаточно знакомы, чтобы я так открыто говорил достаточно резкие вещи, но я попробую. Ваш отец не был рад именно вам.

– Что?

– Узнавая о зачатии, родители радуются не ребенку. Соответственно, если родители ненавидят грядущее рождение, то ненавидят они тоже не ребенка.

– Я не понимаю, что это значит. Как так?

– Позвольте мне потратить пару минут встречи?

Миша кивнул. Брови были серьезно собраны посередине.

– Я начну немного с другого. Люди, которые хотят умереть, на самом деле желают не смерти. Они желают не жить ту жизнь, которая у них есть, – не жить «так». Мы не можем желать смерти, потому что мы не испытывали этот опыт или нечто похожее. Именно поэтому человеку, который желает себя убить, оказывают помощь, а не содействие. Потому что в попытке «не жить так» можно дойти до попытки «не жить вообще никак».

Родительство и рождение детей, тем более в первый раз, – это неизвестный опыт. Мы не можем его хотеть или не хотеть. Соответственно, когда человек говорит: «Я хочу, чтобы у меня были дети», он сообщает о некотором образе себя в будущем, как он будет отцом или матерью. Это фантазия о себе и о том, как будут удовлетворяться наши желания. Содержание этой фантазии и ее эмоциональный тон крайне зависит от ситуации и опыта человека. Например, от того, какие реакции на беременность он видел у других людей. Поэтому один и тот же человек может и радоваться ребенку, и сомневаться в том, что готов. Потому что в один момент мы фантазируем о себе как о супер-отце, а в другой – как о том, кто не справился. В конце концов, человек может радоваться, что его жизненный план сбывается и все идет своим намеченным чередом. Это тоже радость не самому ребенку, а в целом удовлетворение от предсказуемости происходящего.

Точно так же с ненавистью к нерожденному ребенку. Человек ненавидит не ребенка. Его еще нет. У нас не может быть никакого отношения к другому человеку, пока эти самые «отношения» не случились. И та злость, которую испытывает человек, она не к ребенку, она к тому, что жизненные планы могут в один момент рухнуть. А это всегда страшно и обидно.

Важнее всего то, что Ваша реакция вас напугала. Вот это говорит о многом! О том, что у вас есть стремление быть хорошим отцом, у вас ощущение обязательств перед грядущим рождением. А это, мне кажется, более чем нормально.

– Ладно, но мне, признаться, больше нравилось думать, что папа был рад именно мне.

– Это все не отменяет его любовь к вам.

– Вот, видите, вы понимаете это. А Марго не понимает, что родители хорошо относятся ко мне. И к ней тоже. Что нет необходимости переезжать и жить обязательно отдельно.

– Однако именно Маргарита теперь ваша семья.

Миша снова вскинул брови. Теперь со вздохом.

Признаться, я удивлен, что он продолжал ходить ко мне после этой встречи. Уж не знаю, что мотивировало: вера в прогресс или наказ второй половинки. Но очевидно, мои реплики были развернуты в сторону, обратную ему. Да, мое объяснение его переживаний было неплохим. Но такой бездумный переход к словам к «именно Марго теперь ваша семья»…

Нет никакой «родительской» или «моей» семьи. Есть некоторая семейная система, в которой каждый ее участник занимает свое место. Но нет никакого обязательства делать выбор, нарекая кого-то «своим», а кого-то «чужим».

И само противопоставление одной семьи другой является отдельной проблемой, которую требуется решать не путем выбора белых или красных, а посредством поднятия вопроса: что вообще такого произошло, что я встал перед этим выбором.

И взрослому человеку тоже нужен родитель. Да, очевидно, что это не та детская нужда в безопасности, еде и воде, это нечто другое. Нам необходим некоторый старший, кто шел уже этой дорогой и способен нас поддержать в момент выбора. Например, сыну нужен отец, который подскажет, как быть, когда стала закрадываться мысль об измене. Эти переживания легко спутать с недовольством текущими отношениями и совершить ошибку. Разговор с психотерапевтом и разговор с отцом, который уже смог это преодолеть или наоборот ошибся и сожалеет о содеянном, – это два совершенно разных разговора. Терапевт не может вам указать, что делать, а в той ситуации требуется именно наказ, что-то вроде: «Погоди, не стоит этого делать, всегда успеется, сначала попробуй наладить отношения». Мне кажется, это прекрасно показано в фильме «Огнеупорный». Именно отец выступает медиатором для сына и фигурой, на которую можно полагаться.

Можно достаточно долго обсуждать со своим психотерапевтом переживания, исследовать их, учиться видеть общие вещи и тенденции во всей этой картине. Но иногда нужен именно разговор с кем-то, кто уже пережил нечто похожее. В момент, когда мне было непросто переживать кризисы в личных отношениях, такой поддержкой для меня выступали друзья, которые на тот момент уже были значительно дольше в стабильных отношениях, кто-то в браке, кто-то почти в нем. Ни в коем случае не обесцениваю работу психотерапевта, но требуется признавать ее ограниченность. Терапия пришла на смену целой плеяде институтов и социальных включений. Все то, что относилось к целому ряду людей: священнику, другу, отцу и прочим, – сейчас относится в одно место, кабинет психолога. Это чревато тем, что специалисты потеряют голову и им начнет казаться, что они способны заменить собой окружение человека. Начать мыслить: «Лишь я понимаю, как на самом деле жить жизнь». Хотя наша сфера влияния крайне ограничена и точно не способна заменить разговор с другом, отцом, духовным наставником, учителем, тренером. Однако последнее время преобладает позиция, в которой разговор с терапевтом преподносится как явно полезнее разговора с подругой. Хочется настаивать, что это две разные пользы, не взаимоисключающие, а скорее взаимодополняющие.

– Что же мне тогда делать? – Михаил вновь вскинул брови, на этот раз как-то по-другому, как вскидывают их люди в отчаянии.

На момент обсуждения ему было невыносимо от выбора «я или твоя семья», перед которым его ставила уже будущая супруга. Еще тяжелее было успевать выполнять родительские просьбы не в ущерб Маргарите и времени с ней.

Но было еще одно перепутье – профессиональная карьера. Она была несовместима с состоянием его здоровья, и полученная травма регулярно напоминала о себе.

– Как у вас сейчас с тренировками?

– Ужасно. Я не смогу выступать на грядущих соревнованиях. Это было последним, что мне по-настоящему приносило удовольствие.

– Если правильно помню, врач запретил вам продолжать тренировки в таком темпе?

Михаил весь напрягся. На секунду напрягся и я. В его глазах стала видна ярость и едва заметные слезы. Мне кажется, они были незаметны даже ему самому.

– Михаил, я вижу, что ваше настроение изменилось на обсуждении спорта. Могу я узнать, как вы сейчас себя чувствуете? – сил хватало на удержание лишь одного: либо слез, либо злости.

Он молчал, все силы были пущены на сдерживание слез в орбите глаза.

– Вы не обязаны сдерживать себя от слез, – сказал я, подумав, что с ними будет справиться для начала проще.

Он продолжал держаться. Постепенно, слеза за слезой, дамба была прорвана. Выражение лица его не изменилось, но лицо было мокрым. Миша молчал, смотрел прямо перед собой и держался руками за подлокотник. Слезы продолжали течь. Иногда он набирал в легкие воздуха, чтобы сделать попытку продолжить разговор. Но плач, который едва-едва срывался, не давал начать.

– Прошу прощения, мне надо немного… Я отойду в туалет?

– Да, конечно.

– Простите! – Михаил вышел из кабинета.

Его не было минут десять, я уж было начал переживать, не ушел ли он совсем. Но его сумка и кепка оставались здесь. Выйдя в коридор, я увидел в другом его конце Михаила. Он ходил из стороны в сторону и смотрел в пол, уперев руки в боки.

«Сходить за ним или дать возможность побыть одному? Сходить или оставить? Сходить!» Было принято решение. Коридор казался особенно длинным. Это радовало. Была возможность постараться подобрать слова. Или оставить всякие из них и для начала просто подойти и предложить вернуться.

Миша увидел меня на подходе и поднял брови вверх от удивления. Обратно они не опустились, пока я не подошел к нему. Я протянул руку, как бы приветствуя вновь, а когда он пожал мне ее, предложил вернуться в кабинет.

Миша выпил немного воды, постарался вернуть себе вид человека, который не то чтобы не плакал сейчас, а не плакал вообще никогда.

– Вы извинились перед самым выходом. Почему?

– Ну, это не очень приятно, когда перед тобой плачут. Я во всяком случае чувствую себя неловко, когда на секции кто-то плачет, особенно младшие.

– Вы позволите мне поделиться одной личной историей? Я думаю, она нам сейчас очень пригодится. – Я старался поймать его взгляд, чтобы улыбнуться, задать этот вопрос насколько возможно мягко.

– Да, конечно.

– Я работал тогда официантом, мне было 15 или 16 лет. Это были летние каникулы. В том кафе работала женщина. Мне сложно назвать ее должность, так как она и мыла посуду, и делала какие-то заготовки для кухни, да и нам иногда помогала. Ее звали Ирина. Мы звали ее тетя Ира. В свое время у супруга Ирины был крупный бизнес. Они были очень состоятельной семьей. И как-то даже она сама обмолвилась, что раньше могла в момент потратить столько, сколько зарабатывала тут за месяц. Но у супруга случился инсульт. И пока тетя Ира спасала мужа, партнеры забрали бизнес, оставив ее семью с долгами. Естественно, большинство имущества пришлось отдать, и сейчас она работает здесь, чтобы содержать себя и мужа. В один день, зайдя в закуток, где она обычно отдыхала, я увидел, что наша тетя Ира плачет. Этого было нельзя допускать. Я тут же рванул к остальным, чтобы сообщить, что наша тетя Ира в слезах. Естественно, все слетелись успокаивать. Неизвестно, тетя Ира действительно успокоилась или перестала плакать, только бы от нее отстали. Но после она подозвала меня и со строгой теплотой сказала: «Саша, ты еще молодой, не знаешь многого, но в следующий раз, когда увидишь, что кто-то плачет, не спеши сообщить об этом всем. У меня была жизнь, и в ней кое-что происходило. Я заслужила возможность поплакать, вспомнив об этом».

Мне не известна до конца причина ваших слез, да и вы имеете полное право оставить ее при себе. Но если уж вам хочется поплакать, то самим наличием этого желания вы заслуживаете такую возможность. Без обязательства сообщить всем причину или тут же или получить утешение.

– Хорошо, спасибо.

– Мы можем с вами договориться, что если вам надо будет поплакать, то вы не станете держать изо всех сил слезы в себе?

– Да, хорошо. Я попробую.

– Вы готовы вернуться к тому моменту, на котором мы остановились?

– Да.

– Как обстоят дела с вашим здоровьем и спортом?

– Я устал от этой темы. Отец каждый день говорит мне: «Надо пахать, надо трудиться, не ленись». Я в спорте с 4 лет. Вы не понимаете меня. Я всю жизнь мечтал об олимпиаде. Хотел попасть. Но были травмы. Восстановление всегда долгое.

«Вы меня не понимаете» – кажется, эти слова описывали его ощущения сполна. А пытался ли я вообще его понять? Или преследовал лишь цель «терапевтировать»?

– Я уточню, возможно немного невпопад. Вы сказали, что я не понимаю вас. Можете рассказать чуть больше про эту мысль?

– Ну, я же вижу, что вы не профспортсмен. Простите, вы хорошо выглядите, не подумайте ничего такого.

– Продолжайте.

– Значит, вы не знакомы с тем, как спортсмены переживают невозможность продолжать карьеру, особенно в моем возрасте, когда ты на пике.

– А как вам кажется, кто вас понимает?

– Никто.

– А отец? Он ведь тоже в прошлом спортсмен?

– Как он тогда так легко говорит «работай дальше»?

На этом вопросе сессия завершилась, а следующая, которая случилась через месяц, так как была активная подготовка к свадьбе и времени на сеанс не находилось, началась с визита отца Миши. Он был недоволен отъездом сына из дома. Признаться, я сам был удивлен таким переменам. Проблема была даже не в том, что со мной пришел разбираться серьезный кавказский мужчина, тренер (я был в шоке, не успел испугаться), а в том, что я был рад. Мне было радостно слышать, что Михаил сделал этот выбор. И мой восторг значил лишь одно: что на грядущей сессии Миша снова не получит понимания, так как поддержана будет лишь его «импульсивная часть», принявшая это решение. И вопреки кажущейся взрослости, а именно этого от него ожидали все, в том числе я, эта часть была детской. В лучшем смысле этого слова! Под давлением обстоятельств он стал принимать импульсивные решения.

– Я не пойму, что надо было то? Я же хочу дать ей лучших врачей. Ну сходит она чуть чаще на консультацию, это же будет только лучше! – говорил Михаил с легкой злостью и полным непониманием о жизни с супругой на грядущей встрече.

После переезда Мишу охватила сильная тревога по поводу беременности жены. Он то и дело настаивал на посещении еще одного врача, а ночами сидел изучал материалы по беременности. Вернее, их тревожную часть: где и какие возможны риски.

Сделав этот шаг, переезд из дома, Михаила отбросило в другую копинг-стратегию. Копинг – это то, как мы учимся справляться со стрессом. Нередко то, что люди считают облегчением, является лишь сменой копинга, но сама проблема не решается. Так, например, нарциссичный человек, который испытывал муки своего несовершенства, может в один день счесть себя самым лучшим на свете. Не подумайте, нет ничего плохого в таком мнении о себе. Проблемы начинаются тогда, когда пытаешься заставить всех вокруг непременно считать так же.

Это случается со многими. Представьте человека, который боится быть брошенным. Отношения, притом любые, представляются как оттягиваемая неминуемая боль: «в итоге все равно поймут, что со мной нельзя быть вместе, и уйдут». Человек может принять решение вообще не вступать в отношения. «Нет отношений – нет проблем», – нередко думают в такой ситуации. Отчасти да. Но вот потребность в контакте как и голод: если вам отказали в обеде, сытым вы от этого не стали, как мы уже выяснили выше. То есть в обоих вариантах становится плохо. В какой-то момент под влиянием внутренних и внешних факторов можно решить: «Все, хватит, теперь я найду себе вторую половинку, я покажу всем, что я один большой грин флаг, готовый к серьезным отношениям». И начинается попытка демонстрации своей «гринфлагости». Человек может вкладываться в отношения, тратя последние моральные и реальные бюджеты. Вот только такой напор нередко пугает потенциальную вторую половинку. В результате случается нередкая для многих из нас история: «Вот я был классным парнем. И что? Кто-то оценил? Меня все равно оставили. Лучше уж быть сам по себе и снова закрыться». Так можно долго переключаться между этими двумя копингами: избеганием (выбранная изоляция) и гиперкомпенсацией (попытка быть суперклассным). И то, и другое поведение не удовлетворяет базовые эмоциональные потребности и не позволяет создать истинную близость с другим человеком. В результате сохраняется чувство покинутости, одиночества. Хотя в момент, когда был переход в гиперкомпенсацию, нам может показаться, что все наладилось и мы «исцелились».

Нечто похожее случилось с Михаилом. Одна из проблем, с которыми он жил, – это глобальное убеждение «Я делаю неправильно», сильное чувство собственной дефективности. И если раньше он шел по сценарию, который казался ему условно правильным: хорошим сыном, трудолюбивым спортсменом, который не пасует перед трудностями, и верным, учтивым мужем. То сейчас его выбросило в другой копинг. Любая потенциальная неудача могла быть записана на его счет.

– Она же выбрала меня как отца своего ребенка. Как я потом буду спать, если что-то случится? Значит, надо было лучше обследоваться!

– Уверен, что многие женщины хотели бы себе такого же заботливого мужа, как вы. А как вы считаете сами, почему Марго стала злиться?

– Я не понимаю. Она что, не понимает, что сойду с ума, если что-то случится?

Так было несколько встреч подряд. Никакие аргументы остановиться не были убедительны. А все дело во внутреннем критике. Критику плевать на любые аргументы. Ваши доводы подойдут для того, кто только собирается сделать о вас вывод. Критик его уже сделал! Он уже решил, что с вами что-то не так! Что вы дефектны и стыдны. Что вас не полюбят и ничего у вас вообще не получится. Что вас не поймут, да и вы никогда ничего по-настоящему не смогли понять и научиться. С критиком бесполезно спорить.

Это как хейтер в интернете. Представьте, что будете что-то доказывать тому, кто вас хейтит? «Нет, на самом деле я не такой плохой человек, как вы обо мне сказали…» Как думаете, сработает? Я как-то решил записать ролик, где с точки зрения психологии обосновал, почему нельзя спать с 15-летними. А потом по глупости своей пошел еще и в комментарии доказывать (и мужчинам, и женщинам), что в 15 лет человек не способен дать активного согласия на секс, даже если ему/ей самому этого секса будет хотеться. Поэтому запрещено спать с 15-летними. Конечно же, все те, кто считал, что «в 15 уже можно» – на кого как раз и был нацелен ролик, – остались при своем мнении. У кого была и способность размышлять, понимали и без моих пояснений почему граница возраста согласия другая.

Критика всегда надо всеми силами выпроваживать, как хейтера в комментариях. Либо блокировать, либо троллить в ответ.

Но в случае с Михаилом была еще одна проблема. Критику удалось так активизироваться, потому что на момент начала работы я проигнорировал его уязвимую часть – ту часть, которая была страшно напугана свалившимися обстоятельствами жизни. А поскольку ему самому удавалось от этой части себя «удачно» дистанцироваться, это все вместе дало подобный эффект. Хотя внешне все выглядит как «необходимый этап взросления, который нужно переждать».

– Я бы кое-что хотел вам сказать. Даже признаться. Точно не смогу ответить на вопрос, что нужно вашей невесте, но могу предположить, что нужно вам.

Миша вскинул брови – будем считать это ответом «да», – но на этот раз решил дождаться словесного согласия на мою откровенную тираду.

– Хорошо. А по поводу чего вы хотите сказать?

– Если вдруг в какой-то момент моей интерпретации вам покажется, что я ошибаюсь, или просто вам будет чересчур, пожалуйста, остановите меня. Хорошо?

– Хорошо. – Миша напрягся, брови снова были вверху.

– Мне кажется, я допустил ошибку в нашей с вами работе. Был недостаточно внимателен к тому, что вы мне говорили. В самом начале работы вы сказали мне: «Вы меня не понимаете». Вы были правы. Я вас не понимал. Видите ли, когда вы обратились, мне показалось, что ваше напряжение нормально. Оно является естественным этапом вашей жизни, и требовалось поддерживать ту часть вас, которая собиралась уезжать из отчего дома. Вот только этой частью был ваш критик. Это было не желание, а требование. Он давил на вас, что «надо быть мужчиной». Мне следовало быть внимательнее. Думаю, мне стоило вам сказать нечто другое, подчеркнуть, что вы уже отлично справляетесь. Вы оказались разом в очень сложных обстоятельствах. Ваша карьера оказалась под ударом. Это очень тяжело. Не знаю, смог бы я вообще встать с постели, если бы знал о невозможности заниматься дальше своим любимым делом. А вы поднимались. И то напряжение, которое вы испытываете сейчас, – результат игнорирования того, что вам, во-первых, тяжело, а во-вторых, вы отлично справляетесь с этим «тяжело». Представьте, если бы вы были тренером и видели бы такое рвение в своем подопечном? Я вспоминаю нашего тренера по боксу: ему приходилось порой подгонять нас палкой, чтобы мы не балбесничали. А вы? Вы продолжили тренироваться. Вашему усердию можно только позавидовать. А представьте, насколько счастлив был бы любой родитель, если бы видел перед собой такого сына, как вы? Вы очень учтивы к старшим. И, как я уже сказал, большинство девушек хотели бы видеть рядом настолько заботливого мужчину. Вы не заслуживаете всех тех слов, которые вы себе говорите. Которые скрываются за фразой «я себя потом сожру». Нельзя позволить вашей самокритичности съесть вас.

Брови Михаила были на том же месте, где встретили начало моего обращения к нему. К ним добавился лишь удивленный взгляд и немного слез, но лишь в одном глазу. Как сказал однажды мой племянник, когда был маленьким: «Я совсем не плакал, ну, только одним глазком».

В кабинете была тишина.

– Мне немного неловко, что мы молчим, – нарушил ее Миша.

– Вам было неловко слышать мои слова?

– Нет. Мне было приятно. Спасибо.

– Давайте вместе сделаем пару глубоких вдохов и продолжим?

С каждым выдохом брови были ниже и ниже, пока не заняли свое привычное место на лице Михаила.

– Если я предложу вам небольшой эксперимент. Вам, возможно, будет непросто, но я буду вам помогать. Попробуйте начать думать о себе как о тотально нормальном, обычном человеке. Что тогда?

[Кстати, рекомендую читателя провести этот эксперимент тоже! Можно обнаружить много удивительного]

– Это и правда сложно, – Миша улыбался, брови улыбались тоже.

– Давайте начнем с какой-то сферы. Скажем, спорт. Если бы вы могли считать себя хорошим человеком вне зависимости от выбора. Что бы вы сделали? Вы бы действительно стали продолжать?

– Чуть легче, но все еще сложно представить.

– Хорошо. Давайте так. Когда вы упахиваетесь на тренировке, не происходит ли так, что перед этим вы себя жестко ругаете. Что-то вроде: «Ты нытик, тебе нельзя давать поблажек».

– Я, конечно, говорю с собой жестче, но суть такая, да.

– А теперь представьте, что перед этим вы себе говорите: «У тебя достаточно достижений, чтобы считать себя хорошим спортсменом. Но я вижу, как тебе хочется оставаться в спорте. Давай подумаем, как это можно сделать без ущерба для жизни и здоровья?»

– Ну, я бы тогда не тренировался так жестко и результаты могли бы упасть. Тогда бы травма меня победила.

– А что бы тогда вы делали? Продолжайте.

– Я стал бы тренировать, как отец. Нет, я не хочу этого. Я вижу, как он несчастен, что ему приходится радоваться успехам своих подопечных, а не своим собственным. Он выбрал этот путь и страдает.

– Мы не отправляем вас завтра тренировать. Просто фантазируем!

– Я бы тренировал. Взял бы малую группу, мне нравится с мелкими работать. Они больше рады, когда у них получается, еще пока не знают, что такое весогонка.

– Кажется, вы могли бы у них кое-чему научиться!

На этот раз брови съехались вместе, как бы пытаясь побороть одна другую.

– Вы говорили когда-нибудь с отцом о его уходе из спорта?

– Нет.

– Если я дам вам такое задание, вы могли бы сделать это? Отнеситесь с уважением, если отец откажется. Он все-таки имеет право на свои секреты. Но все же, может, стоит попробовать?

– Я только что ушел из родительского дома!

– И кажется, сейчас вам там будут рады как никогда.

Отец боялся, что сын повторит его судьбу, и старался оградить его от решения уйти из спорта. Для него это означало личное поражение, ошибку. Сожаление о собственном уходе на пути к олимпийскому пьедесталу было велико. И записал он себе его именно в «проигрыш». Видеть видеть подобное в сыне значило для него еще один провал. Как Михаил воспринимал любую потенциальную нестабильность в беременности своей невесты как свое собственное упущение, так же отец Миши считал травму сына своим собственным недочетом. «Недосмотрел, пережал, упустил» – так отец моего клиента думал о его травме.

Есть одна не самая приятная, скорее всего, истина. Настоящий эффект психотерапии виден не на самих клиентах, а на их детях. Из песни слов не выкинешь, и наши старые способы прижать себя к стенке всегда будут ждать подходящего случая активизироваться. Наш критик, даже посланный далеко и подальше, всегда стоит за дверью и смотрит в щелочку. Но вот на ком действительно виден эффект психотерапии, так это на детях клиентов. Желая для сына лучшего и остерегаясь, что он будет так же страдать, отец Михаила старался исключить из жизни сына любой намек на свою собственную трагедию. Он всеми силами старался, чтобы сын не познал того переживания, которое преследовало его самого. В итоге это привело в ту точку, которую отец Миши остерегался: сын жил с мыслью, что делает всегда неверный выбор, а верный ему также всегда будет недоступен.

Мы боимся, что в будущем случится худший сценарий, хотя на самом деле мы уже пережили его в прошлом.

– Удалось ли вам узнать, как ваш отец сейчас смотрит на свою работу, да и на подопечных?

– Он как раз недавно об этом думал. Надо иметь в виду, что у отца «недавно» – это значит пару лет назад, – Миша смеялся, а мне было в новинку, что эмоции выражены не бровями.

– Удалось выведать эти размышления?

– В целом, да. Вообще разговор получился неплохой. Он сожалеет, что тогда пришлось оставить карьеру, но при этом он рад, что выбрал тренерство и сейчас видит успехи учеников, радуется им. Он сказал, что долго думал: та ли это радость? Или вдруг он был бы счастливее, если бы это были его собственные успехи. А потом сделал вывод, что так можно сойти с ума.

Удивительно, но один из самых распространенных страхов – это боязнь сожалений. Люди беспокоятся о том, что потом съедят себя за неверно сделанный выбор. Но в случае сожаления дело не в выборе, а в настрое. Если внутри вас говорит ваш критик, то любой выбор будет неверный и будет вести к сожалениям. Люди, которые довольны своей жизнью, и те, что сожалеют в ее итоге, прожили примерно одинаковую жизнь. Однако те, что сокрушаются об упущенных возможностях, слушают голос критика, который игнорирует, сколько из этих возможностей было реализовано, а также то, что какие-то лучше было и вовсе оставить. Да, вот так. Нас все гонят к реализации своего потенциала, но что, если какие-то ваши таланты оставить при себе и своих близких? Человек может быть одарен в написании картин и предпочесть не делиться с миром своим мастерством. Не потому что боится конкуренции, а потому что это его право на приватность – оградить себя от множества глаз и смотреть на свои работы лишь глазами близких любящих людей.

Получившийся у Михаила разговор с отцом только укрепил меня в мысли, что взрослому человеку тоже нужен родитель.

– Кстати, знаете, мне не очень подходит это время для сессий. Теперь у меня есть младшая группа, которую я тренирую.

Я вскинул брови!

– А еще у вас жутко неудобное кресло. Оно слишком мягкое, из-за этого в него проваливаешься, и чтобы не развалиться перед вами, раскинув ноги, приходится постоянно напрягаться. У меня от этого только сильнее болит спина.

– Я так рад, что вы недовольны!

Михаил вскинул брови.

На следующую встречу Михаил пришел со своей подложкой для кресла. Я тоже купил ему дополнительную. Оказалось, что на одной сидеть было все же неудобно, а вот две – в самый раз!

К моменту родов они вместе с супругой перебрались в родительский дом. Оказалось, что Маргарита отлично ладит с мамой Миши: стоило лишь попробовать чаще разговаривать. Особенно на тему, как сообщить в 10-й раз главе семейства, что что-то нужно сделать, и он наконец-то это сделал.

Удивительным образом Михаилу удалось преодолеть все искусственные дихотомии (противоположности).

Убеждения о том, что есть «Наша семья», а есть «Семья родителей», сменилось на «Моя семья». У каждого есть свое место в этой семье, свой круг ответственности и свои обязательства. Обязательства по выбору цвета стен в детской лучше оставить супруге. И, конечно же, ответственность за оплату маляра оставить себе. Я, конечно, иронизирую. Надеюсь, это понятно. А то мы в страшные времена живем. Шаг влево – и ты уже либерал, шаг вправо – ну вы поняли.

Я бы хотел поделиться с вами кое-чем личным: тем, чем поделился на одной из встреч с Мишей, когда мы работали над его ощущением «нормальности». Когда-то моим первым запросом к психологу было стремление стать нормальным. Будучи выросшим на Северном Кавказе, мне всегда казалась своя демонстративность и экспрессия неуместными. Мои представления о том, каким должен быть мужчина, никогда не совпадали с тем, каким я видел себя в жизни. Я старался заниматься рукопашным боем и боксом, мне думалось, что так можно будет «набраться» той самой мужественности. Если говорить совсем честно, то я плохо представлял, что такое мужественность в тот момент. Но в чем был безоговорочно уверен, так это в том, что у меня ее не было.

Придя к психологу, я вывалил все, что смог донести. Она спокойно выслушала и спросила:

– Я правильно поняла, что вы хотите сделать себя более сдержанным и менее экспрессивным, потому что вам так не нравится?

– Да, правильно.

– А может, мы поработаем лучше с тем, чтобы вам это нравилось?

– Как так? Это же будет еще хуже.

– Вы ведь только начали свою проф. деятельность и стали консультировать?

– Да.

– Вам мешает это в самой работе?

– Нет.

– Тогда не вижу проблемы.

– Но я ее вижу.

– И это является проблемой! А не ваша экспрессивность.

Я не знаю ни одного человека, который был бы полностью доволен собой, не видя в себе ни малейшего изъяна. Каждый из нас. Без преувеличения. Каждый! Считает что-либо в себе неправильным или даже стыдным. Так может, если все богатые, то никто не богат?