– Мне вас посоветовали. Мой врач. У меня давление, и он сказал, что в моем случае это от нервов. Мне надо расслабиться. Я не умею расслабляться. Так он считает.

– А как считаете вы, вы умеете расслабляться?

– Я считаю, что у меня давление, а врач обходится дорого, ему стоит доверять.

– Но передо мной сидите вы, мне было бы важно по поводу вас поговорить с вами.

– Вы дурачок? Все вопросы будут такими?

– Поскольку мы с вами 5 минут как начали и какие-то моменты не проговорили в небольшой переписке при записи, я должен сделать это здесь. Работать я предлагаю в условиях взаимного уважения.

– Мне с порога вас уважать? – перебили меня, не дав договорить.

– Работать я предлагаю в условиях взаимного уважения. Оскорбления в это правило не вписываются. Если вы не готовы соблюдать это правило, работы не будет, и прекратится она ровно с того момента, как вы его нарушите.

– Это какая-то проверка или провокация? Вы решили посмотреть, как я отреагирую.

– Я буду рад узнать, как вы хотите отреагировать, но не как решите меня оскорблять.

– Вы точно психолог?

Я молчал. Зачем отвечать на очевидно не требующий ответа вопрос? Что сказать? «С утра был» или «Да, конечно, вот мои бумажки, можете там, где оценки, дописать предмет „тупость“ и поставить мне балл на свое усмотрение»?

– Вы не боитесь, что я испорчу вам карьеру или репутацию? Я ведь могу быть психопатом, прицепиться к вам, и вы больше не будете практиковать.

– Это что, мне не придется в понедельник идти на работу? А вы точно сдержите обещание? А то мне вот эти экивоки ни к чему, – приходилось парировать.

– Если вы сразу сочли меня за сопляка, который будет вам тут же подчиняться, то в людях вы разбираетесь плохо.

– У меня есть маленькая надежда, что вы примете это правило, ведь оно означает зеркальное уважение к вам. Но если нет. То вы можете доказать мне, что в людях я не разбираюсь, и покинуть кабинет.

– Я заплатил вам.

– Подайте на меня в суд, обещаю вернуть все выигранное. Вы не ответили мне: вы принимаете это правило, и мы двигаемся дальше в попытке сделать ваше давление лучше, или продолжаем давление на мои границы и убеждаемся, что они такие же крепкие, как мое желание в понедельник не идти на работу?

Спина его ветровки, которую мне показали в дверях кабинета в следующую секунду, была слегка испачкана. Счел бы он шуткой, если бы я сказал ему вслед: «У вас спина белая!»?

Уже почти собирал свои вещи, чтобы поехать домой, как двери кабинета открылись вновь, и увидел я уже не спину.

– Ладно, вы вроде не жуете сопли. Может быть, что-то и получится.

«Черт, надо было меньше копошиться у кулера с водой или хотя бы запереть двери», – подумалось мне, но пришлось сесть в кресло.

– Это даже хорошо, что вы не испугались.

Меня по-прежнему игнорировали. Сначала игнорировали меня и то, каково мне может быть от его оскорблений. Теперь Арон игнорировал, согласен ли я продолжать встречу или нет. Он сел в кресло и, не глядя в мою сторону, продолжил как ни в чем не бывало – ровно с той точки, где мы остановились до перепалки.

– Я, возможно, напряженный человек. Не напряженный, а быстро заводимый. Но это самый эффективный способ решить проблемы. Даже мы с вами. Видите, мне сразу удалось понять, получится ли у меня с вами работа или нет. А так бы жевали с вами сопли про то, как «виновата мама», еще пару месяцев.

В этот момент я находился там же, где он застал меня, вернувшись, – у кулера с водой. Мне не то чтобы хотелось покидать это место. Там была вода и не было видно его лица. А смотрел он не на меня. Арон сел в кресло и стал говорить будто призраку, который остался на том месте, где я сидел в начале встречи напротив него. Он буквально ждал, когда я как по команде «место» вернусь назад.

Не могу сказать, я выполнил рапорт или, опешив, примостился, но спустя пару секунд был в седле и попытался допить прихваченный с собой стакан. Хотелось забрать вместе с водой и капли безмятежности, оставленные у «водопоя».

– Как мне снять это напряжение?

– Я проведу вам в конце встречи аутогенную тренировку. Предлагаю оставить на нее 15 минут от сессии. Сейчас я могу немного больше узнать вас, задав пару вопросов?

Если клиент чего-то сильно хочет, ему лучше это постараться предоставить. Не поймите неправильно, склоняю вас не к тому, чтобы выслужиться перед пришедшим. В нашем культурном коде преобладает паттерн, который можно назвать условно «обращение к старшему».

Мы идем к специалисту в надежде, что тот, как отче, скажет, какие точно действия надо сделать, чтобы перестал скакать сахар.

А когда отче дает совет вроде «добавить физическую активность и снижать вес», мы смотрим на него как на дурака. Надо ведь, чтобы сахар снизился как можно скорее. Желательно уже на выходе из кабинета. И в таком случае врачи нередко дают какую-то пилюлю, дабы человек пил ее, и главное – успеть дать инструкцию: «Больше ходите пешком, иначе пилюля не будет работать».

Клиенты, приходящие к психотерапевту в центре Лондона и центре Москвы, очевидно, разные клиенты. В случае Москвы лучше бы профи раскошелиться на советы. Я с удовольствием это делаю, не нарушая этику, которая советы раздавать запретила.

Например, если супруг спрашивает, как ему поступить после ссоры с супругой, то предлагаю что-то, что будет двигать его в сторону его же ценностей, которые мы обсудили на встрече: «Прежде чем решать проблему, вам надо разобраться в том, что ее создало. Помните, как учителя на английском в школе говорили: „Вопрос содержит в себе ответ“? Так же и тут. Попробуйте выяснить это с супругой, что надо ей, и затем поймите, где ваши интересы пересекаются».

Здорово? Все довольны. Это что-то вроде «Вам нужно быть более открытым к разговору». Если бы на простой прямой вопрос я сидел как истукан и играл в психотерапевтическую нейтральность, то клиент пополнил ряды людей, которые не понимают, чего к этим «психолухам» ходят. Главная задача психолога – адаптировать метод под клиента. К психоаналитическим психотерапевтам данный тезис не относится, они все ждут, когда клиент адаптируется под анализ.

«Я вижу, как вам важна эта работа, и сейчас тот важный этап, когда она требует много времени. Вместе с тем ваша семья уже давно просит больше внимания. Она значима для вас не меньше. Но больше всего страданий причиняет то, что вы будто бы в одиночку должны принять сложное решение: семья или работа. Попробуйте принять его вместе. Ваша супруга показывала готовность обсуждать этот вопрос. Отнеситесь к ее словам как к предложению, так же, как ожидаете, что она отнесется к вашему. А после обсудите получившиеся взаимные предложения».

Или:

«Последнее свидание, правда, будто раздавило вас окончательно. Окончательно подтолкнуло к мысли, что „вашего человека“ вам вовсе не встретить. Вы спрашиваете, что вам делать. Возьмите паузу. Необязательно сразу рваться в бой. Согласитесь, было бы странно, если после такого шоу в ресторане на свидании вы бы вышли, дошли ко мне вприпрыжку и сказали: „Это так ужасно, я полон надежды на новые встречи!“?»

Советам вроде «разводитесь» определенно не место в терапии, и этому есть крайне простое объяснение. Я называю это – «попросите 2 икс». Представьте, что ваш клиент собирается уволиться, потому что его совершенно не устраивает заработная плата. В первом варианте вы говорите ему: «Конечно, увольняйтесь, они вас не заслуживают, я-то вижу, какой вы ас». И человек уходит.

Во втором варианте вы спрашиваете: «Что бы вы сделали, если бы обладали абсолютной смелостью, которую желаете и так хотите приобрести?»

«Я бы попросил у руководителя удвоить ЗП».

«Раз уж вы настолько устали, что даже готовы уволиться, может, потренируемся с вами в смелости?»

Клиент идет и просит ЗП в 2 раза больше. Получает. По итогу чувствует себя смелее, еще и ЗП больше. Это, кстати, реальный случай из практики, только должен уточнить: он был до нынешнего экономического кризиса и поломанного рынка труда.

Мы должны всячески поощрять клиента быть больше собой и подталкивать наблюдать, как будут изменяться обстоятельства вокруг него, когда он собой все-таки становится.

Сказать «увольняйтесь» или «разводитесь» – не является поощрением самостоятельности. Это готовое решение. Условные советы должны сосредотачиваться в области ценностных ориентаций клиента. «Вы говорили, что хотите больше близости в отношениях, как вы думаете, вот такой шаг поможет вам реализовать это?»

Машинное «Я не даю советов» попросту рушит контакт. В моменты обращения клиент не редко впервые демонстрирует свою уязвимость и доверие к нам, сосредоточенное в самом вопросе. Реакция «нельзя» сродни той, что выдает родитель, ударяя по рукам за очередной акт любопытства и открытости. Лучше постараться смягчить угол, поддержать клиента в его готовности нам доверять, при этом не нарушая этических предписаний, существующих для него же.

– А почему нельзя сделать сразу? – спросил меня Арон. – Сразу сделать аутогенную тренировку и в целом закончить на этом встречу?

– Я хотел это сделать в конце именно потому, что вы решите завершить встречу, как закончится тренировка, – я говорил это и улыбался, надеясь, что он улыбнется в ответ и так сформируется мало-мальский контакт.

Но Арон закатил глаза.

– Знаете, я согласен с вами. Это правда выглядит немного странно. Вы приходите к специалисту, чтобы он вам помог. Он сообщает, что помощь будет, но в последние 15 минут. Сначала вы должны со мной поболтать по душам. У меня к вам предложение. Я дам вам объяснение такой последовательности, и если после него вы сочтете необходимым сделать ее сразу, то я проведу аутотренинг, и мы на этом попрощаемся до следующего эмоционального ЧП.

– Вы будете меня убеждать, чтобы я увидел, как вы круты в своем деле?

Кстати, именно это я и собирался делать, но на тот момент не признавался себе.

– Что вы, этим пенисом я не рискну с вами мериться. К тому же в кабинете прохладно, результаты будут подтасованы.

Арон улыбнулся. Есть контакт!

Я приступил к объяснению, о котором пожалел, еще не договорив. Мне казалось оно убедительным. В тот момент мной овладел кураж в попытке быть классным специалистом. Это была одна из первых ловушек, в которую я попался, и первый урок, который мне пришлось выучить с Ароном – нарциссичные клиенты больше остальных провоцируют нас отыгрывать какие-то роли. Каждая из этих ролей далека от терапевтической позиции и служит одному – разрушению процесса психотетрапии. На момент объяснения, которое я давал ему для убедительности своей тактики, мне был незаметен собственный отыгрыш.

– Представьте условного мужчину тридцати пяти лет. Почти как вам! Назовем его Боб. Он кредитный аналитик в банке, женат уже как 10 лет, и дома его ждут целых два ребенка. Боб имеет избыточную массу тела и при росте 180 сантиметров весит 110 килограммов. Боб мечтает похудеть. День Боба выглядит примерно так: ранний подъем, вместе с супругой собрать детей в школу, по дороге завезти их на уроки. После чего Боб едет в офис, где его уже ждет планерка, на которой ему укажут на низкий процент выполнения плана за прошлый месяц. Затем Боб думает, что повышения в ближайшее время ему не видать, как не видать и долгожданного пересмотра ЗП.

Боб идет работать, и к середине дня он понимает, что крупный заказчик срывается: банк отказывает ему в выдаче кредита для бизнеса. Боб думает… Обратите внимание на мысли Боба! «Боже, почему мне так не везет. Я просто болван». Дальше Боб идет пить кофе и понимает, что его офисные друзья уже собрались на обед. Он решает присоединиться. Они обсуждают грядущую поездку, но Боба не приглашают. Он ест, улыбается, спрашивает детали, но спросить, почему его не зовут, не рискует. Про себя он думает: «Даже они уже не хотят меня видеть, я не интересен им». От этой мысли Бобу становится тяжело, и он решает уйти с обеда, так и не дождавшись своего заказа в кафе. Он думает: «Нечего тут сидеть, надо порвать всех и найти себе клиента покрупнее, все должны снова понять, что я не неумеха».

Боб идет в офис и видит, что из другого отдела прислали исправлять договор, потому что в нем были ошибки. «Ну как же мне после этого не чувствовать, что я способен хоть на что-то», – думает Боб.

Возможно, вас уже утомил этот рассказ про Боба. Теперь представьте, что вы слушаете его историю пару минут, а он живет так целую жизнь. Дальше Боб кое-как дорабатывает с паршивым настроением день. Идет домой и уже там видит, что его ждут уроки с детьми. М-м-м, мед. Он доделывает уроки с детьми и идет есть. Он невероятно голоден. Боб понимает, что последнее, что позволит ему почувствовать себя лучше, – это стручковая фасоль, гречка и грудка. Кошмар. Нет, это был слишком паршивый день. Боб идет в магазин, пока он работает, и покупает себе все самое вкусное и сладкое. Боб очень любит сладкое. Все мы немного Боб. И наедается так, что хочется уже просто не шевелиться, чтобы не расплескать одно из двух: попавшую в желудок еду или свои чувства от этого паршивого дня.

Дальше Боб идет спать, ведь после такого плотного обеда какой ему спорт? Хочется только лечь и забыться. Желательно под сериал, и будет классно, если жена почешет голову. Наверняка он в конце дня смотрит на себя и думает: «Что же я делаю не так?» Как и мы порой смотрим на свой день или даже жизнь с похожей мыслью.

Теперь переходим к любопытному факту. Никакая наша эмоция не длится весь день. Это просто невозможно. Арон, уверен, вы рекордсмен и в этом, но все же – примерно полторы минуты. Это когда вас из-за угла напугали, вы отпрыгнули. А после поняли, что это ваш друг или жена. Спустя примерно 90 секунд вы отойдете. Ваша грусть, злость или даже такие сложные чувства, как ощущение отчаяния, не могут длиться дольше. Между стимулом и реакцией – доли секунды, а длительность самой реакции – примерно 90.

Посмотрев на день Боба, зададите вопрос: почему он тогда не перестал переживать сразу, как вышел с совещания? Или сразу, как ушел от коллег? А что с ним было в конце дня? Чем являлся этот анализ своей жизни с удручающим выводом? Почему же мы иногда злимся или грустим целыми днями?

[я стал видеть скуку на лице Арона. Чего таить, на этот момент мне уже и самому стало тошно от этого монолога]

Я продолжал:

– В момент, когда эмоция вот уже должна утихнуть, мы стимулируем ее вновь. Это похоже на то, если бы ваша жена, которая напугала вас из-за угла, следом добавила еще какой-то пугающий стимул. Например, изобразила обморок. А потом еще что-нибудь, а потом еще и еще, после чего в конце добавила: «Ладно, прости, я просто не знала, как сказать, что наша собака убежала на прогулке и я не могу ее найти», что окончательно вас добило бы! Но очевидно, что Боба никто не пугает из-за угла и даже не бежит за ним следом, крича в рупор на весь офис о том, что он растяпа. Что тогда стимулирует его эмоции и не дает раз за разом успокоиться? Этим стимулом являются его собственные мысли. Мысли – это стимулы.

Абсолютно любую ситуацию мы как-то оцениваем. Эта оценка по большей части автоматическая. Представьте, что три человека встали на весы. Все увидели там +1 кило по сравнению с прошлым взвешиванием. Один человек расстроился, другой обрадовался и пошел поделиться новостью с другом, а третий никак не отреагировал. Эти три принципиально разные реакции, как вы догадались, спровоцированы разными стимулами. А именно – разными мыслями, разными оценками ситуации. Тот, кто загрустил, подумал что-то вроде: «Я снова поправился – это очередное доказательство моей слабости». Очень колкая фраза, мало кто будет рад такое услышать от кого-то, в том числе от самого себя. Второй, который обрадовался, очевидно, подумал: «Наконец-то я смог набрать мышечную массу, мне так непросто это давалось, я красавчик». Третий, которому было безразлично, просто проверял, работают ли весы.

То есть за наше эмоциональное состояние напрямую отвечают наши мысли. Наши автоматические оценки ситуации. Например, Боб несколько раз подумал следующее: «Боже, почему мне так не везет. Я просто болван». «Они не хотят меня видеть». «Ну как же мне после этого не чувствовать, что я ни на что не способен». «Последнее, что позволит мне почувствовать себя лучше, – это стручковая фасоль и грудка». «После такого плотного обеда какой мне спорт?». В конце дня: «Что же я делаю не так?». Всё эмоциональное состояние Боба было обусловлено его оценкой ситуации.

[очень утомительный рассказ, зачем я вообще его начал, мне уже даже будто стыдно за себя]

Где-то здесь вы можете подумать, что сейчас психолог мне расскажет, что надо думать позитивно, посылать сигналы в космос и вот тогда у нас будет счастье в жизни. Дальше скажете: «Пошел бы этот психолог мыслить позитивно сам. Спасибо, было полезно». Нет, позитивно мыслить тоже вредно. Если вы зашли в темный переход и на вас кто-то бежит с ножом, лучше бы вам не думать, что человек решил узнать, не день рождения ли у вас, а то вдруг надо разрезать праздничный торт, а у него вот как раз есть нож. Надо бы подумать худшее и бежать в противоположную сторону.

Давайте присмотримся получше к мыслям, которые занимают Боба и стимулируют так много боли. Вам ничего не напоминает? Если бы вас спросили, в чем его проблема? Как он в глобальном смысле думает о себе?

[мне казалось это идеальным заходом на объяснение, что аутогенная тренировка даст эффект, но без разбора его оценок жизни он будет вновь и вновь стимулировать напряжение]

– Я бы сказал, что он идиот и таких надо сегрегировать куда-то на отдельный остров, чтобы они не размножались. Еще я почти уснул. У вас все реплики будут теперь такими?

Мне уже и самому было тошно от себя – расплата за попытку быть классным терапевтом. Чем больше психолог отыгрывает это стремление, тем больше проваливается в ощущение собственной некомпетентности.

Это, кстати, касается многого в нашей жизни. Мы испытываем какие-то чувства, потому что отыгрываем их. Например, жена, которая чувствует себя «как мамка» со своим супругом и убеждена в инфантильности благоверного, отыгрывает это чувства «мамкости» – ждёт, когда же милый повзрослеет, когда начнет вести себя по-другому, поучает его, пытается «воспитать». Это отношения именно родителя к ребенку. Соответственно женщина себя так и чувствует. Если хотите начать себя ощущать по-другому, придется отыгрывать другую роль – взрослого человека – ставить границы и сталкиваться с последствиями выставленной рамки. Вот только первый, кто столкнется с вашими границами – это вы сами, а не супруг или супруга. Вам придется выполнять обещание: «Если ты будешь делать А, то я сделаю Б». Многих это пугает и безопаснее ощущается поддерживать ту модель отношений, которая есть.

– Арон, уверен, вы справитесь с этой загадкой. Что бы вы предположили о том, каков Боб?

– Что он сам знает, что он слюнтяй. Но я с ним согласен!

– Окей, вы думаете, он считает себя слюнтяем. Будто бы все вокруг справляются чуть лучше. Это впечатление Боба о себе становится своего рода фильтром: «Я неполноценный / я ни на что не способен». Это все похоже на очки. Через которые смотрит Боб.

Например, он смотрит на ситуацию с друзьями, которые его не зовут, и думает: «Ну, мне все понятно, я не интересен и не нужен им, вот и не зовут». Если Боба спросить: «Почему ты не пошел на тренировку?», он бы ответил что-то вроде: «Да что у меня там получится». Если пойти дальше и попробовать поддержать Боба, сказав: «Слушай, мужик, день у всех бывает тяжелый, сходи хоть на дорожке походи 15 минут, уже будет супер», Боб, вопреки вашим ожиданиям, скажет: «Да, ты прав, я спасовал. Похоже, что я правда ни на что не способен, даже тут». То есть эти очки тотально не дают увидеть человеку ничего другого, кроме как сплошные подтверждения своей неполноценности и неспособности.

[очень скучно!]

По сути, что мы делаем в такой момент? Если представить это как судебный процесс, то приговор вынесен заранее. Адвоката не допустили, а есть только сторона обвинения. Вы сначала решаете, какой вы (например: «Я неудачник» или «Мир жесток»), а потом идете в народ искать этому доказательства. Фильтрация фактов. Ваш мозг, как коррумпированный судья, принимает только улики «обвинения», а все факты «защиты» мозг отбрасывает: «Ой, это случайно повезло» или «Это не считается». Или самое частое: «Ну да, сделал, разве этого достаточно?».

Подобная предвзятость запирает вас вот в этом вареве из жутких оценок себя. И как следствие, плохого самочувствия, так как мы с вами выяснили, что этот мысленный поток может круглосуточно провоцировать ваше тяжелое эмоциональное состояние. Итог: вы думаете, что ваши мысли – это объективный вывод о вас. На самом деле, это просто поиск подтверждений тому, во что вы решили поверить много лет назад. Как результат – хроническое напряжение.

– Я уже вижу, что вы ведете меня к тому, что надо копать эти мысли, потом эти убеждения. Но у меня совершенно нет мыслей, что я кому-то там не интересен. Даже если так, то пусть они все идут… (мат).

– Прекрасная позиция. Все, кто решает нас критиковать, пускай идут на… (мат). Вот только сложно так выслать в тур кого-то, кто является нашим близким другом, женой или родителем.

– Знаете, в детстве мой отец прижигал мне руки паяльником, когда я не выполнял назначенные по дому дела.

Тут я немного опешил. Ожиданием от последнего моего вопроса было то, что он согласится или будет спорить с последней мыслью, из чего дальше удастся выстроить разговор. Пусть построенный на конфронтации, но разговор. Для начала это годится. Однажды это уже сработало. Для Арона конфликт является «безопасным местом», где он чувствует себя как рыба в воде, и если сразу тянуть его в задушевные разговоры об истории жизни, то можно быть посланным туда, куда он отправил своих критикантов.

Я отчасти надеялся, что он перебьет меня посреди моего рассказа про мысли, стимулы и убеждения. Но, к моему меньшему удивлению, он это выслушал смирно. Возможно, он думал, что я полный болван. Это неважно.

– Арон, почему вы решили сейчас это упомянуть?

– К тому, что у вас какой-то непонятный рассказ про слюнтяя…

Я поторопился перебить, пока он не разогнался дальше:

– Но вы ведь поняли, что я хотел им объяснить?

– Да, что у меня есть какие-то мысли и убеждения, которые надо разобрать перед аутотренингом.

– Арон, вы не ответили, почему вы решили сказать про отца?

– К тому, что я не слюнтяй, как Боб, – он перекривил это имя, произнеся намеренно нелепо, – когда последние несколько раз отец жег мне руки, я даже не плакал. Вы думаете, история про выдуманного мужика меня разжалобит? Знаете, что еще я знаю? Что этому самому Бобу нужна не психотерапия, а научиться бить в лицо (в оригинале было слово на букву Е, обозначающее лицо). Потому что, когда я научился это делать, то сразу набил лицо (Е) своему отцу, и больше он не наказывал меня так. Работает сила, а не психотерапия и бесконечное обсуждение своих проблем. Если кто-то хочет решить проблемы, надо действовать силой.

– Вернувшись в кабинет после нашей перепалки в начале, вы проявили что-то другое, не силу.

Арон опешил. Впервые в этом разговоре перед его репликой была малая, но пауза.

– Я проявил хитрость, это тоже сила.

– Вы бьете вашу жену?

– Что?

– Вы услышали мой вопрос.

– Нет, конечно.

– Как вы решаете вопросы с ней?

– Либо делаю как надо, либо, если она сильно ноет, просто даю, что просит.

– Не надо много хитрости, чтобы дать то, что просят. Да и на силу это не похоже. Что же это тогда? Неужели это уступка?

– Я выбираю аутогенную тренировку!

Вот она – моя ошибка во всей красе. Охваченный желанием продемонстрировать Арону его уязвимую часть как достойную и значимую составляющую личности, я упустил его отчаянное избегание всякой уязвимости и мгновенное переключение к отстранённости при контакте с ней. Первый раз, когда тема подошла к коммуникации с семьей, про то, как быть с теми, кого нельзя вот так просто послать, Арон ушел от темы обсуждения близости, переключившись на рассказ о его спартанской стойкости при наказании отца. А затем про то, как он «уделал» его. Нарциссичные личности часто используют этот прием. При малейшем намеке на уязвимость и открытое положение они переходят к компенсации – рассказу о своей грандиозности. Когда мы подошли к тому, что он тяжело выдерживает давление супруги, что это вынуждает его сдаться и сделать как она просит, он вновь ушел в то, где он силен – принятие решение о ходе сессии, обещанное мной в начале.

Мы приступили к аутогенной тренировке. К моему удивлению, Арон был готов закрыть глаза. Видимо, так сильно был напуган разговором о чувствах, что предпочел поступить со мной так же, как со своей женой – сделать, что просят.

– Когда будете готовы, можете потереть ладони, чтобы они стали чуть теплее, положить их на ваши веки и открыть глаза. Так яркий свет дня станет мягче.

Конечно же, Арон не стал ничего тереть, чтобы создать самому себе чуть больше комфорта, а просто открыл глаза сразу. Мы провели аутотренинг.

– На этом все?

– Аутогенная тренировка – да.

– Мне надо ее делать, чтобы у меня упало артериальное давление?

– Я не могу этого гарантировать, но это хороший метод, который убирает некоторые телесные факторы, которые отвечают за развитие высокого давления.

Я решил идти ва-банк.

– Знаете, это ужасно. Никто не должен прижигать руки ребенку.

– Сколько еще раз мне надо к вам прийти, чтобы вы сделали эту тренировку и мне стало лучше? – тотально игнорируя мой вопрос, Арон задал свой.

Мне стало досадно. Все мимо. Это переживание стало таким сильным, что я сам не заметил, как включился в следующий раунд игры «идеальный терапевт». Я стал думать о хитрости, которая поможет мне заманить его в терапию.

Взяв небольшую паузу мне удалось осознать глупость таких намерений: «Саша, человеку нужна терапия или тебе нужно, чтобы он это признал и пришел снова потешить твое эго?»

Я стал прокручивать мысленно встречу вновь, думая, что можно выхватить из сказанного мной или им, чтобы убедить его хоть чуть открыться. На этой мысли меня окатило жаром. Мои старания были похожи на попытки раздеть стеснительного пациента на приеме у уролога. Да, он пришел, даже сообщил косвенно о том, что что-то болит, но дальше он не желает укладываться на кушетку и показывать, где болит. А я будто встал у двери, упер руки в боки и сказал: «Нет, либо я вас осмотрю, либо вы отсюда не выйдете».

– Док, это та самая многозначительная пауза, которую делают психологи?

– Я думал о том, что мне никак вас не уговорить на продолжение работы, а мои попытки выведать что-то больше о вас и вашей истории похожи на харассмент.

– Зачем вам уговаривать меня тут остаться? Напомню, в начале я вас оскорбил, да и дальше не то чтобы был паинькой.

– Арон, простите, что я повторю это вновь. За эти полчаса я узнал, что вы в жутком напряжении, а в ваши 36 у вас давление, как у глубоко пожилого мужчины. Ваша жена вам докучает, периодически вы не выдерживаете и идете на попятную. В детстве за проступки вам прижигали руки паяльником, а чтобы спасти себя от этого, вам пришлось избить отца. Защищать себя от того, кто должен был защитить вас!

– Так, а зачем вам уговаривать?

– Мне бы хотелось, чтобы у вас было место, где можно расслабиться хотя бы на час в неделю.

– Вы меня не поняли. Зачем уговаривать?

Я молчал, не зная, чему именно посвящен его вопрос.

– Я имею в виду, что вы даже не спросили меня, не получили отказа, но уже решили уговаривать. Завершив аутотренинг, я ожидал, что вы спросите: остаюсь я или нет. Но вы не спросили. Я, конечно, хотел сказать, что нет, пожалуй, уйду. Но факт остается фактом: вы не получили отказа, а сразу хотели приступить к уговорам.

В этот момент мне окончательно стала понятна моя глупость. Мое желание его «осмотреть» зашло так далеко, что перестало быть видимым мне самому.

– Вы правы. Я даже не спросил, но уже собрался отрабатывать ваше возражение.

– У-у-у, док, да мне тут еще вам терапию сейчас придется проводить. Давайте так, у нас же есть еще 15 минут. Вы отдадите мне свой блокнот и расскажете, где вас в детстве трогал дядя.

«Почему бы и да?» – подумалось мне, и я протянул ему свои листы с планшеткой. Он опешил второй раз за сессию.

– Вы опять что-то задумали?

– Нет, вы же хотели побыть в моем кресле, вот, прошу.

Он улыбнулся второй раз за сессию.

– Арон, у меня есть одна проблема. Когда я слышу о том, что моих клиентов кто-то обижал, это вызывает у меня приступ ярости.

– Ох, расскажите мне об этом. Что это за ярость? – ему неплохо удавалось вести сессию.

– У меня был друг детства. Наша дружба держалась на том, что у меня постоянно что-то ломалось, а он чинил. Поскольку мы жили в соседних домах, то проводили практически все время друг с другом и редко ходили к остальным пацанам в компанию. Однажды у соседа напротив сбежала собачонка. Сорвалась с цепи и дала деру. К сожалению, через пару улиц от нас она угодила под машину. Не сильно, но у нее была, кажется, переломана лапа. Ей сделали что-то вроде гипса. Я точно не помню, но лапка была перемотана.

Тут надо добавить деталь, что этот сосед напротив, дядь Гена, был классный мужик и позволял моему другу Паше пользоваться его мастерской в гараже. Мы часто там бывали. После того несчастного случая в этой мастерской жила его собака. На цепь ее сажать было вновь нельзя, поэтому он оставлял ее там, кинув на пол какие-то старые рабочие куртки и солому. Паша обратил внимание на то, что собачка подскуливает, когда двигается. Видимо, ей было больно. Не знаю, что за бесы шептали ему над ухом, но он пнул ее, а та заскулила, что позабавило Пашу, и он с широкой улыбкой повернулся ко мне и сказал: «Смотри, так громко, как сирена».

Я схватил банку с шурупами и ударил его по лицу. Паша с криком упал на пол, шурупы рассыпались. Я стал спрашивать его, крича, смешно ли ему теперь. В эту секунду забежал дядя Гена и за шкирку выволок меня из мастерской. Я ненавижу, когда обижают беззащитных. Мне кажется, что я хотел его убить. Когда мои клиенты говорят, что пострадали от своих отцов, соседей, старших братьев или просто школьных задир, мне хочется фантазировать о том, как я наказываю их обидчиков.

На лице Арона застыла какая-то неизвестная мне эмоция. Это было не удивление, не страх, не радость. Какое-то громкое спокойствие. Он будто сам представлял что-то очень агрессивное и одновременно приятное.

– Наше время вышло, но у меня остался один последний вопрос. Для того чтобы его задать, мне нужно забрать у вас этот символ власти, – я указал на планшетку.

После чего Арон встал и передал мне ее.

– Арон, вы придете на следующую встречу? Я буду рад вас видеть.

– Я приду, Док.

Арон покинул кабинет, а я сидел и смотрел на пустой лист без единой записи. Мне были не до конца понятны мотивы такой инверсии, но почему-то она удалась. Был ли это мой хитроумный план? Хотелось бы иметь наглость и соврать. Такой «прием» был ничем иным, как безнадежностью. Креативной безнадежностью. Секрет этого приема я раскрою вам немного позже. Сейчас вам надо вместе со мной отойти от этой сессии.

Вторая сессия

– Мои родители психологи. Вернее, мама – практикующий психоаналитик, а отец когда-то учился вместе с ней на психфаке, потом защитил кандидатскую, но постепенно стал работать с корпоративными клиентами и после стал строить свой бизнес. Вернулся я к вам в кабинет, потому что, как уже сказал, вы не жевали сопли. Простите, были тверды в своих намерениях выставить за дверь. А продолжил, потому что вы были честны. – прозвучало сразу после приветствия без ожидания моих вопросов.

Поймав мой удивленный взгляд, Арон добавил:

– Вы ведь наверняка рано или поздно спросили бы, почему я решил все-таки продолжить работу.

Такое положение дел заставало меня врасплох и вынуждало оставить всякие ухищрения за дверью кабинета.

– Вот что я подумал, Арон, я принес для вас вторую планшетку.

– У нас что, будет перекрестная терапия? Типа 69? Я натурал, док.

– Еще одна шутка про секс, и я сделаю к себе в блокнот длинную запись с многозначительным лицом с субтитрами, а после приступлю к обсуждению эротического переноса.

– Я понял, зачем мне планшетка?

– Во-первых, чтобы вы могли немного скрыться ею от меня, а не выбегать каждый раз из кабинета и возвращаться обратно.

– Я выбегал не потому, что мне надо было защититься.

– Внесите это несогласие в ваши записи, мы обязательно вернемся к нему. И сразу хочу предложить вам 3 правила: они нужны для вас, по большей части. Я бы хотел попробовать сделать прием для вас комфортнее.

Первое: если вы о чем-то не готовы говорить – откажитесь. Достаточно вашего артериального давления, не будем оказывать дополнительное на вас.

Второе: если у вас есть вопрос, задайте его, каким бы странным он вам ни казался. Я бы хотел уточнить и даже настоять: если у вас возникают какие-то догадки о моих мыслях, не важно каких, спросите меня прямо.

Третье: если вы с чем-то не согласны, сообщите мне, как вы сделали это сейчас.

И у меня есть одна просьба, не правило. Вы готовы выполнить ее, я буду просить со всей серьезностью?

– Это вторая сессия, а вы меня будете о чем-то просить?

– Да.

– Давайте попробуем.

– Помните, я сказал, что не позволю оскорблять себя. Также я указал на зеркальную работу этого принципа – не в моих правилах проявлять такое неуважение к клиенту. Но есть еще один нюанс. Вам тоже запрещено оскорблять моих клиентов. А именно себя. В тот момент, когда вы решите назвать себя каким угодно словом, которое я сочту за оскорбление, я буду просить вас заменить его.

– Это все? Я стал подозревать худшее, а вы попросили то, что я и так не собирался делать.

После аутогенной тренировки, которая была обещана в начале, мне удалось узнать, что мама, или, как он сам называл ее, «мать», Арона была одним из видных аналитиков в нашей стране. А также проводила его собственный анализ, когда ему было 15.

– Она увидела у меня в дневнике надпись о том, что мой приятель по спортивной команде на сборах предлагал мне помастурбировать друг другу.

– Вы вели дневник?

– Это удивило вас больше того, что другой парень предлагал мне такое?

– Признаться, да.

– Да, я вел дневник, мама всю мою жизнь настаивала, чтобы я вел дневники. После того случая, когда она стала проводить анализ меня и спросила на одном из сеансов про эту запись, я перестал это делать и понял, что она читала их всю мою жизнь.

– Что это была за запись?

– Я испугался, что вдруг я не натурал и он как-то почувствовал это во мне, поэтому и предложил. После я стал смотреть на парней в душе и думать, вызывает ли у меня это какое-то желание?

– Что было по итогу?

– Я занимался этим несколько месяцев подряд, и когда мама стала обсуждать это со мной на наших приемах, то это усилило мои мысли, что со мной что-то не так. Я стал думать, что у меня в бессознательном есть что-то поломанное и ей надо это починить, чтобы меня окончательно не унесло в «ту степь», – он показал руками кавычки.

В подобную ловушку угодил не один клиент психолога. Я бы даже сказал, что это серьезная проблема нашего времени и психотерапии в целом – оголтелый поиск уязвимости клиента и ее «проработка». Гитта Якоб, одна из ведущих схема-терапевтов нашего времени, очень тонко уловила этот феномен, сказав, что чрезмерная озабоченность терапевтами уязвимостью клиента может запустить разрушительный для человека процесс. Это выглядит парадоксально, потому что психологов обучают обратному. Тут потребуется объяснение, для которого мне необходимо немного вашего внимания. Если вам интересней узнать о том, за что мой клиент получил первый штраф, то пропустите эти пару абзацев и перейдите сразу к странице 105.

Наше поведение всегда имеет направленность, оно нацелено на получение какого-то результата, удовлетворение потребности. Например, на вас нападают, вы убегаете. Ваше поведение (бегство) направлено на удовлетворение потребности в безопасности – вам надо себя спасти от нападавшего. Кто-то, наоборот, станет атаковать. Эти два совершенно разных поведения воспроизводятся во имя одного – безопасности. Подобно бегству или нападению, весь наш поведенческий репертуар на что-то нацелен. Это называется функция поведения. Первое, что делает психолог, неважно, КПТ специалист или другой, это выясняет, на что направлены все ваши действия, что вы пытаетесь получить. Если специалисту неизвестна функция поведения клиента, то с ним (поведением) невозможно что-либо сделать – вместо психотерапии получится хаотичный разговор обо всем и ни о чем.

Теперь самое важное! Если мы договорились, что разное поведение может выполнять одну и ту же функцию и одновременно одинаковое поведение может выполнять разные функции, то можем ли мы стопроцентно утверждать, что поддержка клиента в обращении к его уязвимости – исключительно полезное занятие? Конечно же, нет. Как я уже сказал, мы пока не знаем, зачем он обращается к своим раненым частям, мы не знаем, на что направлено ТАКОЕ его поведение.

Это, кстати, та причина, по которой никакой информационный продукт никогда не заменит психотерапию. Потому что ваши даже очень эмоциональные переживания во время общения со внутренними детьми ничего другого вам не дадут, кроме как эмоциональные качели, ведь вы сами для себя не решили, зачем вы те или иные действия, вы не определили, на какую потребность направлено такое поведение. А потребность «просто проработать себя» есть только у людей, которые слишком много смотрят видео психологов.

И вот представьте, что специалист базово убежден, что надо вести клиента к его уязвимости, надо исследовать эту раненую часть. Получается, что психолог, не выяснив, какой смысл у такого поведения клиента, начинает его активно усиливать, подкреплять. А что, если именно это и является причиной и корнем проблем человека? Что, если он убежден, что пока у него есть эта уязвимая часть, то он не сможет полноценно жить? В таком случае бесконечное заглядывание в себя становится формой избегания. Человек фактически думает: «Я сейчас сначала себя проработаю, а потом уже этот „новый Я“ начнет жить». Это то же самое, что покупать вещи на несколько размеров меньше и говорить себе: «Я вот похудею и тогда надену» – ничего кроме стресса и срывов с последующим набором веса вам это не даст. Такое создание идеального образа себя только отдаляет вас от желаемой жизни, ведь вы в реальности никогда не совпадете с грандиозной фантазией о себе.

Что у нас получается в сухом остатке? Клиент, который убежден в своей хрупкости и глубокой травмированности, считающий, что не жить ему нормальную жизнь, пока он не «дотерапевтирует» эту часть себя. И специалист, который активно поддерживает такое поведение клиента, патологизирует нормальные переживания. Альянс на года и все довольны: клиент, как и хотел, проходит терапию. Психолог, как и хотел, выплатил ипотеку.

Я привел один из многих примеров бездумного применения терапевтического вмешательства. Нечто подобное сделала «первый психолог» клиента. Она увидела в своем сыне какие-то фантазии и вместо того чтобы спокойно объяснить: «Слушай, сынок, я понимаю, что твои мысли могут тебя пугать, но это всего лишь мысли. И мне жаль, что тебя задело предложение твоего приятеля. Я хочу сказать, в твоем возрасте нормально думать и фантазировать о разных сексуальных экспериментах. Это никак не определяет твою ориентацию и тем более тебя самого. И нет, то, что тебе поступило такое предложение, говорит только о твоем приятеле, но точно ничего не говорит о тебе самом». Вместо простого психообразования и теплого поддерживающего разговора она приступила к тщательному анализу, тем самым подкрепив убежденность сына, что в этих его мыслях кроется что-то страшное и надо их как можно скорее разобрать.

Это именно та причина, почему я выступаю против «терапии всем и для всех». Или «похожу к психологу на всякий случай». Достаточную долю пришедших за «проработкой» следует отправить жить дальше счастливую жизнь без психотерапии, мягко и уважительно объяснив, что их желания терапии не более, чем попытка сделать себя неуязвимым или стремление патологизировать нормальные человеческие переживания.

На этой же почве возникает какое-то абсурдное количество новых психотерапий. Берется отдельное переживание человека (или наоборот недостаток навыка), подгоняется теоретический концепт, и затем, взяв уже известный набор работающих методов, выстраивается терапевтическое вмешательство. Вуаля! Вы создали терапию, например, сфокусированную на сострадании! Всем уже давно понятно, что если вместо холодной ванны, разрядов тока и изоляции в камере попробовать гуманную беседу с человеком, попробовать вербализовать его сложные переживания, а затем валидировать их (вы уже знаете, что это такое), то получится сильно лучше. Сильно лучше, чем душ Шарко! Только вот «эмпатия» или «вербализация» – слова старые. Их уже использовали для создания других подходов. Пусть будет «потоки сострадания». Годится!

Я, конечно, иронизирую. Но подобная тенденция не способствует помощи клиенту, взращиванию в нем устойчивости к вызовам жизни и способности следовать своему пути. Зато способствует тому, чтобы человек как можно дольше продолжал ходить и прорабатывать себя.

Как-то с коллегой мы смотрели супервизию у одного из мастодонтов мирового психоанализа, если не вообще «босса психоанализа». Где-то к середине мероприятия, выслушав доклад коллеги о клиенте, уважаемый супервизор озвучил следующее: «Кажется, ваш пациент здоровее нас всех здесь. Скажите, зачем он ходит к вам уже 2 года по 2 раза в неделю? Чем вы с ним там занимаетесь?». Психолог так удивилась, что сказала буквально: «Он так тщательно скрывает свои травмы, что даже вам здесь их не видно, но я чувствую, что там что-то есть». Судя по описанию, коллега пропустила у человека расстройство аутистического спектра, назвала его нарциссичным и инфантильным в отношении социальных норм с друзьями, а дальше принялась терапевтировать, терапевтировать и еще раз терапевтировать. Заверения супервизора о том, что ее клиент здоров, были неубедительны, и психолог настроилась работать с ним еще больше, чтобы потом принести записи и доказать, что клиент на самом деле глубоко травмирован. Что же, пожелаем удачи. Клиенту, не коллеге. Коллеге удача не нужна. С таким упорством она добьется всего и без нее.

Так, например, мы можем «сформировать» почти ОКР у достаточно мнительного клиента. Он приносит нам какие-то пугающие его мысли, а мы, вместо объяснения, что «мысли – это просто мысли, а если мы о чем-то фантазируем, то совсем не значит, что этого хотим», начинаем терапевтировать его до смерти (нашей или его, тут кому повезет первому сделать выход из терапии). И вот уже сам клиент начинает пугаться своих фантазий и с завидной регулярностью отслеживать, уязвимо ему или нет.

Новые открытия, новые правила

– Я уже знаю, что я болван, а не гей.

– Стоп.

– Что, вы хотите сказать, что я все-таки гей?

– Вы нарушили правило.

Арон молча продолжал смотреть на меня не то с презрением, не то с изумлением.

– Вы обещали мне не оскорблять моих клиентов, и только что оскорбили себя.

– Да бросьте, это шутка.

Я молча продолжал смотреть на него не то с изумлением, не то с…

– Ладно, что мне надо сделать?

– Заменить слово.

– Как мне заменить слово болван?

– Я попробую вам помочь. Что вы хотели сказать, когда называли себя так? На что вы указывали?

– На мою глупость.

– По поводу чего?

– Ну, это же очевидная глупость. Я взял какой-то сомнительный эпизод, а потом парился по этому поводу и не учел, что моя мать будет париться еще больше.

– Как вы могли учесть ее настрой и тем более, насколько помню, вы не рассказали ей сами, она прочла это в вашем дневнике?

– Ладно, окей, я не болван, я…

– Вы не ответили, как вы могли это проконтролировать? Она была и есть уважаемый аналитик, вы это знали и в каком-то смысле доверяли ее экспертизе. Каковы были шансы, что вы скажете себе и ей: «Пф, плевое дело, подумаешь, мой сокомандник предложил помастурбировать друг другу, а я испугался, хотя чего боялся – с кем не бывает?»

– Я считаю… Да я тогда вообще не знаю, кто я. Вы меня тоже уже бесить начинаете, – он стал повышать голос и почти перешел на крик. – Я задолбался контролировать все, прихожу к вам, чтобы вы меня тут прессовали: «замените слово, замените слово»? Можно я хотя бы здесь побуду собой, и если захотел назвать себя болваном, назову им.

В этот момент ко мне пришло осознание, что я отыграл повторно сценарий, который разворачивался с самого начала. За моим изначальным стремлением «затащить его в терапию» вновь стояла попытка показать ему, насколько я крут как специалист. Именно это я и начал делать – устанавливать жесткие правила, ведь именно так завещает делать психотерапия в случае погранично организованных пациентов. Только в этот раз спецом я старался быть не в его глазах, а для себя или своего супервизора.

В очередной раз я совершил ошибку и рассматривал не столько его самого, его собственную потребность в нахождении здесь, а видел в нем проект, который мне бы удалось отлично реализовать. Это осознание не должно помешать рассмотреть еще один факт: он согласился на эту рамку – не обзывать себя – а затем взбунтовался против нее.

Я выдержал небольшую паузу, чтобы он выпил воды и аффект мог немного спасть.

– Каково вам находиться здесь?

– Пока вы не начали меня прессовать, чтобы я перестал называть себя болваном, было отлично.

– Вам не подходит это правило?

– Нет, я не хочу заменять слова.

– Я принимаю ваши возражения, мы можем его обсудить или даже убрать. Но сначала скажите: почему вы его приняли?

– Потому что это ваш кабинет. Что мне оставалось сделать?

– То есть вы думали, что если откажетесь от этого правила, то я вас выгоню.

– Я прекрасно понимаю, как устроен мир: мы либо играем по моим правилам, либо принимаем ваши. От своих я отказался в начале, пришлось принять ваши.

С нами случилось то, что случается с психотерапией всегда и что Ирвин Ялом сформулировал как: «Проблема, которая есть между человеком и миром, неизбежно станет проблемой между ним и терапией». Мир Арона был полярен, о чем он сообщал с самой первой встречи: либо ты, либо тебя. Это то, что позволило ему спасти себя от отца-истязателя, помогло построить бизнес, но совершенно мешало в близких отношениях. Мое предложение о правилах не было рассмотрено как попытка сделать его пребывание на сессиях чуть более комфортным и безопасным, это слышалось им как предложение пройти в карцер: «Вот, смотрите, тут целых четыре стены и 0 предметов, точно не ушибетесь об угол».

– Как вы думаете, почему я просил вас заменить это слово? Зачем вообще мне надо, чтобы вы перестали себя обзывать?

– Потому что это ваши правила, вот и все.

– А зачем они мне? Ведь это психотерапия для вас, а не вы для психотерапии?

– Откуда мне знать, зачем вам ваши правила?

Признаться, меня они тоже иногда бесят. У моего аналитика было странное правило: следующая сессия оплачивается в день текущей. То есть если мы видимся сегодня, то сегодня я должен оплатить уже следующую встречу. В какой-то момент я стал расспрашивать, почему так устроено. Он ссылался на то, что это предотвращает мой спонтанный выход из терапии. Как вы думаете, чем это закончилось?..

На самом деле суть не в странности правил, они могут быть любыми, не нарушающими этику. Вопрос всегда один, и он обращен к клиенту: почему принятые правила начинают нарушаться? Зачем соглашаться на то, что заведомо кажется странным или даже глупым? Мой клиент согласился на эти правила, после нарушил, а еще чуть позже предъявил мне претензию по поводу их наличия в нашей работе. Это лучшая возможность проследить, как он обходится со договоренностями в остальной жизни. Не происходит ли так, что он сначала на них соглашается, затем нарушает, а когда оказывается пойман, то атакует и правила, и надзирателя, установившего их?

«Зачем здесь стенка?» – спрашивает клиент. «Чтобы вы в нее врезались», – отвечает психолог. «Откуда мне знать, зачем вам ваши правила?», – атакует клиент. – Чтобы понять, как вы обходитесь с ними.

– Дурацкие правила требуют дурацкого отношения к ним.

Было снова необходимо пару минут молчания, к счастью, Арон так же скоро успокаивался, как закипал – это я выучил быстро.

– Арон, позволите очень прямой вопрос?

– Да.

– Вам знакомо это чувство, будто вам пришлось согласиться на то, что, по вашему мнению, глупо, а потом страдать от этого?

– Да, жениться.

– Вас не устраивает ваш брак?

– Александр, – он произнес это и сам удивился тому, что впервые сказал мое имя вслух. Для него было проще обращаться ко мне на «вы» или «Док», иногда он называл меня «спецом» или «профессором», но «Александр» звучало лишь в редкие и крайне значимые моменты. Для Арона это была возможность защититься от меня. Пока я для него «Док» или любое другое прозвище (не хочу знать, как он называл меня вне кабинета), меня будто здесь нет. Нет «другого», близость с которым так пугала его. Это был своеобразный обход: до этого он либо действовал с позиции сверху, либо проигравшим. Но начало терапии вышло специфичным – с одной стороны он принял решение остаться, но в его парадигме это был проигрыш. Видеть себя в такой позиции мучительно, поэтому он фактически выбрал стереть меня, называя Доком или просто «Вы/Вам/Вас». Похожие клички он давал многим в своем окружении. Например, как позже я узнал, супругу он называл «Чуня». И, пожалуй, это было единственное, что он постеснялся рассказать – историю возникновения этого прозвища.

– Александр, я женился в тот момент, когда мой бизнес рос. Супруга – это важная часть моего статуса и положения, а также продвижения. Мне необходимо устраивать приемы для своих «друзей», – он снова сделал кавычки руками, – ходить на такие же обеды, ужины, бранчи. Супруга хихикает с их женами, это сближает меня с их мужьями, что позволяет налаживать связи. Я не первый день живу, и если вы думаете, что бизнес строится на таланте и «предпринимательской жилке», – снова кавычки, – то я прямо сейчас разочаруюсь в вашем интеллекте и найду другого «Дока», – вновь кавычки.

Возможно, вас уже начал порядком бесить мой клиент и утомлять его цинизм. Предлагаю побыть немного психотерапевтом и попробовать найти сострадание. Представить себя на его месте. Вам тридцать с небольшим. Ваша мама – уважаемый специалист в мире психологии и преподаватель топового вуза страны. Доктор наук, которая читала дневники сына и проводила сеансы против его воли. Отец прижигал вам руки паяльником за провинности. А единственной возможностью остановить это зверство было избить отца. После вы не пошли учиться никуда, так как хотели скорее начать зарабатывать и съехать из отчего дома. Вы работали сутками, чтобы стать еще «больше», и даже женились, потому что надо было развивать бизнес. Приходя домой, вы убеждены, что дали супруге лучшее – доступ к своим финансам, после чего получаете совершенно непонятные вам, непонятные по-настоящему, искренне, а не притворно, претензии в недостатке близости. После чего вы занимаетесь сексом, которого не хотите, а дальше снова идете на работу, чтобы стать еще «больше».

– Вы чего притихли? Обычно вы молчите пару минут, ожидая, пока я остыну (откуда он знает???).

– Сделайте себе пометку о моих мыслях: «Мой психолог долго молчал и думал, есть ли в моей жизни то, что хоть немного позволяет мне получать удовольствие и не заставляет чувствовать себя в напряжении».

Арон поник. Встал с кресла. Я испугался, что он решит покинуть встречу.

– У меня когда-то была собака. Ее звали Герда. Я назвал ее так, потому что так звали соседскую собаку. Отец сказал, что я дурак, раз решил просто назвать свою так же. Соседская Герда любила меня. Я подумал, что если моя собака меня любит, то значит, она тоже Герда. Мне было запрещено пускать ее в дом, потому что дома были дорогие ковры, которые мама собирала по всему восточному свету. Вернее, ей «доставали» их. В какой-то момент Герда стала болеть. Я не знаю, что с ней было, но она почти перестала есть и не выходила из вольера. Я умолял родителей отвезти ее к врачу, но мама вообще ничего не отвечала, кроме как «Проси об этом отца», а отец ссылался на то, что собаки сами должны уметь справляться с болезнью. В какой-то из дней я услышал, что мама просит батю увезти Герду и оставить где-нибудь. Я умолял родителей не делать это с Гердой. Они обещали мне, что не станут. Поутру, после того как я просыпался, я всегда шел проверить, как там Герда. Поела ли она хоть чуть-чуть. Но вот однажды я проснулся, а Герды нет. Мне сказали, что она убежала. Я не мог поверить в это, потому что она едва выходила из вольера, а тут целый побег. Притом вместе с цепью. Отец так и сказал: «Она, видно, так рвалась, что оторвала даже проволоку, на которую была нанизана цепь, чтобы она могла бегать по двору. Но не везде, не по маминым цветам».

Спустя, наверное, год мы поехали в лес. Отец любил ходить за грибами, любил рыбалку, особенно ему нравилась охота. А поскольку мама «рычала» на него, он брал с собой меня. За грибами не надо было далеко ехать, их было полно за поселком, в котором мы жили, буквально пара километров, и начинался лесок. Там я нашел дерево, у которого была цепь, а на цепи – ошейник Герды. Цепь была прибита гвоздями к дереву. Папа стал говорить, что, наверное, ее кто-то нашел и привязал тут. Или это вообще не наша собака. Но я понимал, это он. Ему было лень ехать далеко, и он вывез мою собаку недалеко от нашего дома и прибил к дереву ее цепь, чтобы та не вернулась.

Арон говорил это стоя, глядя мне прямо в глаза и не отводя взгляд ни на мгновение. После чего сел обратно в кресло, взял планшет и сделал запись.

– Я, кстати, выбрал вас, потому что вы ударили своего друга, который пнул ту собаку.

Не зная этого факта, можно было броситься в хитроумный рассказ с разбором первой сессии, дабы объяснить причину, по которой он остался в терапии и почему к концу той сессии он смягчил тон. Терапевты часто так делают: пишут умные книги о том, как они терапевтировали. Ни одна из них не добавляет нам зрения, чтобы разглядеть очевидное – клиент остается с нами как со специалистом не благодаря, а вопреки обстоятельствам. Будь это любой другой клиент, и мои кажущиеся мне хитроумными реплики и метко подобранные интервенции пошли бы прахом по ветру. Мне, пожалуй, не сильно приятно в этом признаваться, хочется видеть самого себя грандиозным терапевтом. Но попробую быть грандиозным через честность с вами. Это надежное основание. Надеюсь, коллеги при встрече скажут что-то вроде: «Саша, ты так честно рассказал и признавал свои ошибки, это круто», а я буду думать: «Да, это я, я крутой. И честный».

Подобных «причин» остаться вопреки я встретил много. Одна клиентка сказала мне, что стала продолжать работу только из-за моего ответа на вопрос: «Почему вы молчите?». Я выпалил: «Я отвлекся на свои мысли, в связи с чем потерял нить вашего рассказа. Пытаюсь вспомнить, что обсуждали пару минут назад». Один мой супервизор открыл мне страшную тайну. Она, правда, страшная, так как не добавляет баллов. «Александр, вы никогда не узнаете, соврал ли вам клиент, но ваша ложь будет всегда видна». Соври я той клиентке, и одна ложь потянула бы другую – мне бы пришлось выдумывать вопрос для продолжения беседы, и он вряд ли бы был связан с темой и уж тем более как-то помогал ей. Можно думать о себе как о трижды крутом терапевте, но если вы вынуждены врать клиенту, чтобы скрыть свое несовершенство, то вы трижды не крутой терапевт.

– С тех пор у вас не было собаки?

– Просить у родителей вторую я боялся. А потом как-то руки не доходили.

– А сейчас?

– Нет, никакой собаки. Что я буду с ней делать?

– Любить, гладить, что там еще обычно делают? Гулять.

– Фантастика. За те деньги, что я вам плачу, купите мне на сдачу?

– Куплю, вы примете?

Арон был ошарашен моим ответом. Я и сам был удивлен. Выпалил, совершенно не подумав о последствиях.

– Нет, ладно, будем считать это шуткой. – услышал я в ответ.

Следующая встреча началась с крика:

– Я точно куплю собаку и сделаю это сегодня же! Вот с вами поговорю и поеду в питомник или найду на Авито, кто отдает щенков.

– Арон, что произошло, что повлияло на ваше решение?

– Я в шутку решил сказать жене, что мой мозгоправ пообещал купить мне собаку. Так она такой скандал закатила: «Ты мне время не уделяешь, а тут будешь уделять его собаке». Как я и думал, она бесчувственная «Чуня», которой вообще плевать на меня, лишь бы было так, как она хочет.

– Знаете, я бы тоже злился на человека, который хочет будто меня использовать. Вы ведь именно так видите ее мотивы?

– Не только так. Она еще и ненавидит меня.

– Получается, ваша жена в этот момент думала: «Я ненавижу его, поэтому устрою скандал, чтобы испортить ему настроение и показать, где его место – у моих ног»?

– Да. Ну, возможно, не прямо так осознанно думала, но на подсознательном уровне точно хотела.

– Почему тогда она упомянула про время, проведенное с ней?

– Это ее любимая песня.

– О чем она?

– О том, что я черствый тип, который ее «выгуливает». Кстати, это забавно. Возможно, у меня уже есть собака – моя жена. И она совсем не поддается дрессуре.

– Арон, я предлагаю вам еще раз подумать о том, что вы знаете о ее мотивах и мыслях. Вы убеждены, что она хотела лишь прогнуть вас под себя. Но как вписать в эту догадку ее жалобы на недостаток совместного времени?

– Да я без понятия, вы меня сегодня бесите с самого начала уже, а мы еще даже аутотренинг не сделали.

– Вы хотите сделать его или сначала закончим это обсуждение?

– Закончим, вы мне потом все равно плешь проедите. Возможно, ей скучно. Но я что, нанимался ее развлекать? Я ей аниматор или кто? Я муж. Му-у-уж.

– Объелся груш…

– Вы издеваетесь?

– Если для вас попытка наладить контакт – это издевательство, то да. Судя по всему, как и для вашей супруги – ее попытки наладить с вами контакт выглядят для вас как сеанс БДСМ.

– Контакт будет лучше, если она… я не знаю, что она.

– Что вы хотели сказать?

– Если она сдохнет. Я хотел сказать «если она сдохнет», но потом мне самому стало как-то неприятно от этих мыслей.

– Что заставило вас остановиться? Если мы дадим слово этой части, остановившей вас, то что она скажет?

– Что она, может, в целом и неплохая жена. В конце концов, она правда помогает мне по бизнесу и иногда прётся на эти ужины даже больная и с температурой. Наряжается и мило болтает со всеми. Но она жутко назойливая.

Картина мира Арона все еще была черно-белой, и в нее никак не вписывались люди, которые по своей цветовой гамме были чуть сложнее. Ему было непонятно, как вписать эти просьбы супруги о близости и теплоте и при этом сохранить мысль о том, что она монстр. Как это так: хочет провести со мной время и при этом атакует? Как это понимать? Этот пейзаж идет вразрез с исходными установками «либо ты сверху, либо проиграл» и фактически исключается из поля зрения все иное. Попытка расширить свое видение жизни заканчивается напряжением и дальнейшей попыткой этого напряжения избежать – агрессией и уходом от разговора.

Такой механизм психологи называют снижением способности к ментализации. Это возможность человека достаточно точно угадывать переживания другого и последовательно представлять свои собственные. Строить таким образом «объемное» представление о другом человеке, а не плоское, однобокое. В случае с Ароном он попадает в собственную ловушку: с одной стороны, супруга, по его мнению, хочет его унизить и «быть сверху», с другой – просит о проведенном вместе времени и, очевидно, расстроена. Не имея опыта близости и возможности заявить о своей потребности, клиент быстро прибегает к прошлым, ригидным установкам и объясняет себе вновь: «Меня атакуют, надо защититься». Как я уже сказал, в таком положении вся жизнь – одна сплошная борьба.

Одна из задач терапии – сподвигнуть клиента к расширению своей картины мира посредством ментализации, то есть с помощью приобретения способности достаточно предсказуемо видеть мотивы других.

Мы все склонны спотыкаться о недостаток ментализации и приписывать оппоненту негативные мысли и желания нас уничтожить. Да, бывают откровенно психопатичные личности, коим, возможно, был отец моего клиента. Но, согласно статистике, людей психопатов меньше одного процента. Неужели все они – родители, супруги и друзья наших клиентов, о ком говорят: «Они хотят меня унизить!»? Немного отойдя, успокоившись, стоит подумать над своими догадками вновь: «Действительно ли со мной хотели поступить так, как я посчитал?»

– То есть, я подытожу, вы сочли, что ваша супруга хочет вас принудить к чему-то, и такая догадка подтолкнула вас защищаться – ответить агрессией. Мне кажется, совершенно нормально обороняться, если мы убеждены, что нас хотят загнать под ноготь. Но, Арон, давайте еще раз подумаем, действительно ли это так. Что об этом говорит та часть вас, которая остановила вас от пожелания смерти жене?

– Возможно, ей действительно не хватает какого-то общения. Но я сразу скажу, что даю его столько, сколько могу и как могу… – Арон принялся тут же капитулировать.

В этой фразе видна его главная стратегия. Ситуация, где он окажется не прав – где он неверно расценил мотивы супруги и, по сути, зря атаковал в ответ, уязвима для него. И следует подготовить пути отхода, чтобы не оказаться «проигравшим» передо мной, не показаться тем, кто зря вспылил.

– Арон, я верю, что вы делаете все зависящее от вас, по вашему мнению. Но представьте, что ваша супруга говорит: «Свари мне гречки». Вы готовите казан 20 литров, и не гречки, а перловки. Подаете на стол. А она давай на вас кричать: «Я же просила гречку!», на что вы парируете: «Глупая ты женщина, что то, что то переварится и окажется в унитазе, какое тебе дело?»

– Ну, она не говорит, что ей надо, лишь «мне не хватает времени».

Этому мне слабо верилось, но выбора у меня не было. У психологов вообще в этом смысле нет выбора – верить или не верить клиенту. Приходится работать с тем, что есть. А вести терапию, основанную на домыслах, нет никакого толка. Мне хотелось предложить ему пари. Предложить открыть переписку с женой и найти там ее конкретные просьбы о конкретной близости. Но это, во-первых, означало бы вновь включиться и отыгрывать его сценарий – сценарий соперничества и гонки. Во-вторых, могло бы поставить его в потенциально уязвимое положение, а от уязвимости он бежал как от огня. Было слишком рисково «толкать» его к ней. Следовало предложить ему позицию условной «власти», при этом такую, которая позволила бы пойти на контакт с супругой.

– Вы ведь наверняка знаете, что кто задает вопросы, тот и ведет разговор?

– Мы будем играть в прокурора?

Я не стал идти на поводу у его попытки отшутиться и просто молчал.

– Ладно, да, есть такая условная рекомендация, если хотите вести переговоры в нужную для вас сторону, то следует задавать вопросы, прояснять, почему оппонент вообще предлагает свое решение, и постараться понять, как можно ему дать желаемое, но на ваших условиях.

– Отлично, предлагаю вам провести переговоры с женой. Вы составите список вопросов, а после их зададите.

– Зачем? Я уже решил, что куплю собаку, и мне плевать на ее реакцию. Она всегда бесится, а потом замолкает.

Он ставил меня на перепутье: сказать ему честно о моем замысле и попытке подтолкнуть его к разговору с женой либо солгать. Как я уже сказал, врать клиентам – не лучшее решение. Поэтому я выбрал стратегию первой встречи. Фактически креативную безнадежность: сделаю как должно, а дальше как будет.

– Арон, вы пришли сбавить свое напряжение в жизни, которое, по мнению вашего доктора, уже стало влиять на ваше здоровье. Одна из сфер вашей жизни – это семья. Вы проводите вместе большую часть суток, да и к тому же ваша супруга тесно вплетена как серый кардинал в налаживание отношений с партнерами и остальными «кому надо дать на лапу», но перед этим предложить коньяк. Вы не сможете спорить с тем, что вам ПЛОХО дома. Я предлагаю хоть что-то, что станет экспериментом и поможет сделать шаг навстречу снижению этого градуса напряжения. Если вам кажется это все полным бредом, я назначу вам три дополнительные встречи, уложу на кушетку, и будете шпарить ассоциациями в потолок, а я периодически буду говорить про фаллосы и зубастую вагину. Обещаю делать это умно. Вам какой вариант лучше?

– «Деточка, что ты хочешь: чтобы тебе оторвали голову или поехать на дачу?» – вспомнил он чудный фильм с Фаиной Георгиевной Раневской.

– На дачу… Кажется, так там выбирали?

– Ладно. Я поговорю. Вернее, переговорю!

Мы составили список вопросов, который выглядел так:

• Ненавидишь ли ты меня?

• Что тебя сподвигло к тому, чтобы накричать на меня?

• Если бы мы ухаживали за собакой вместе, тем самым проводили вместе больше времени, изменила бы ты свое решение? Например, выезжали бы за город втроем на праздники.

• Хотела ли ты когда-нибудь меня унизить?

Четыре простых вопроса, в которые я старался «подсунуть» вариант решения проблемы с собакой – предложить супруге проводить время вместе с псом. Ему, очевидно, была необходима собака. Ничто не оказывает большего терапевтического эффекта, нежели домашний питомец. Это определенно положительно влияет на стиль привязанности человека: нечто лохматое любит вас безоговорочно, и все, что ему нужно, – это ваша любовь в ответ. Он будет рад ей в любом количестве, только дайте.

Следующая встреча началась с моего удивления. Он испугался, что разговор с супругой пройдет хорошо, и не стал его заводить! Не скандал его пугал, а спокойно проведенный разговор.

– Может, я мазохист и мне нравится, когда все на надрыве. Ведь в психоанализе том же есть мазохизм бессознательный?

Клиенты часто прибегают к такому объяснению своего поведения. Во-первых, такое понимание психоаналитической концепции далеко от истинной ее герменевтики. Если очень кратко, то мазохист «по Фрейду» – это не тот, кто получает удовольствие от боли, а тот, кто считает, что удовольствие достижимо одним лишь способом – страданием. А это существенная разница. Например, чтобы быть довольным, человеку надо «упахаться» – нельзя быть удовлетворенным от труда, если он был слишком простым. Во-вторых, когда из одной концепции «воруют» понятия в другую, то получается полная неразбериха. Что мне как непсихоаналитику делать с такой гипотезой? Назвать человека мазохистом и отправить учиться получать удовольствие от «работы в легкости»?

Подобный «самосаботаж» лучше объяснять через схема-терапию. Это в разы понятнее самому клиенту как концепт, и после можно дать достаточно конкретные рекомендации с заданием на эксперимент между сессиями. Схема-терапия предполагает, что наше поведение направлено на удовлетворение базовых эмоциональных потребностей. Поведение, которое внешне кажется «неподходящим», – тоже. Никому не нравится разрушать свою жизнь или причинять себе боль – нет таких базовых потребностей. Что это значит применительно к Арону? Есть некоторая потребность, которая удовлетворяется посредством атаки на супругу. Да, в долгосрочной перспективе это ухудшает отношения, но в короткой дает ощущение безопасности.

– Арон, что вас остановило от этого разговора?

– Я не знаю.

– Должен признаться, вы сегодня непривычно для меня выглядите. Я про ваш тон голоса и позу. Давайте подумаем, а что бы могло случиться пугающего, если бы этот разговор прошел успешно?

– Ну представьте: я у нее спрашиваю, она нормально отвечает, а потом бац и спросит: «А почему ты вообще заговорил с психологом про собаку?» Мне придется что? Рассказать вашу историю? Рассказать свою? Что хуже? Короче, один разговор тянет за собой другой.

Обратите внимание: поведение Арона было нацелено в тот момент не на попытку всё разрушить, а на желание сохранить имеющийся баланс и ощущение стабильности. То, в каком положении это существует (один атакует, другой защищается), выглядит для него безопасней. А нам крайне важно чувствовать себя в достаточной безопасности. Это его способ удовлетворять свои базовые потребности. Тот, который помогал ему справляться с его жизнью. Близкий эмоциональный контакт был невозможен в его семье. А, как известно, если вы голодны и вам отказали в обеде, меньше есть вам не захотелось. Так же и с эмоциональными потребностями. То, что ему отказывали в безопасности, не значит, что он отказался от нее. Все поведение было направлено на попытку «накормить себя» обходным путем – разработать систему: я буду самым сильным и неуязвимым, тогда мне будет безопасно.

– Да, я согласен, это правда страшно, когда разговор доходит до тех откровений, к которым мы были не готовы. Меня заинтересовало вот что. Будто для вас эта честность не становится сигналом к налаживанию отношений и спокойствию. Будто наоборот, все станет еще менее безопасно. Вернее, ситуация, может, и будет той же, но ваши позиции станут более защищенными.

– Мы не говорим о таком с ней. Я не знаю… – мне стало видно, как он закипает и вот-вот взорвется: осанка приняла прежний вид, голос стал громче, взгляд снова стал пронзать меня.

– Вы чувствуете напряжение, хочется выплеснуть его? Тяжело, наверное, каждый раз его выдерживать. В какой-то момент я даже начинаю думать, не перегибаю ли я с откровенными вопросами.

– Вы за кого меня принимаете, что считаете, будто меня заденут ваши вопросы?

– За человека.

Напряжение стало спадать: Арон отвел взгляд в сторону, затем встал и подошел к окну, открыл его. Переключение его состояний можно назвать режимом: сначала внутренний Арон нажимает на кнопку «уязвимость» и озвучивает что-то откровенное, затем следом жмет на кнопку режима «защита» и переходит к агрессии, а после следует спад. Кажется, там есть еще одна «кнопка», еще один режим, который находится между нагревом и остыванием.

– Арон, я вижу, как вам непросто, и хочу вас поддержать. Правда. Не уверен, что вы примете мои слова. Сегодня четвертая встреча, а мы с вами продвинулись так далеко. Я стал волноваться, что это слишком быстро для вас. Это как желать поскорее запечь мясо в духовке и выставить температуру 250. Снаружи оно сгорит, а внутри останется сырым. В терапии точно так же. Лучше уже томить желаемое блюдо на температуре пониже. Но без вашей обратной связи мне не найти необходимый градус.

– Ладно. Что вы хотите?

– Насколько мои вопросы соответствуют вашей готовности на них отвечать? Не форсирую ли я события и не слишком ли прямолинеен?

– Нет. Я всегда так закипаю. Вы боитесь, что я вас ударю, когда встаю?

– Я заметил, что за этим кипением следует что-то еще. Вы так же быстро отходите, но перед этим делаете некоторую паузу. Что происходит с вами в этот момент?

– Я говорю себе, что веду себя как животное и мужчине не положено истерить так.

– Слабым вам быть нельзя, распаленным тоже. Каким же тогда вам быть? Неужели вы были бы счастливы быть моим «идеальным клиентом» и на 5 проходить терапию?

– Это звучит ужасно. Даже мерзко. Будто я пай-мальчик.

– Но вы только что сказали, что быть «не пай-мальчиком» вам тоже нельзя. Я думаю, что вы закипаете, потому что пытаетесь НЕ ЗАКИПЕТЬ.

Он посмотрел удивленно, что заставило меня готовиться к очередному монологу с использованием «кавычек» руками.

– Я предполагаю, это происходит так: сначала вы говорите нечто откровенное и важное для вас, затем встречаете мою реакцию или вопрос на ваши слова. Мои действия вам кажутся угрожающими, и вы стараетесь защититься. После чего давите на себя: «Нет, не надо быть слабым». Это давление вызывает напряжение, которое вы тоже пытаетесь удалить: «Не положено истерить». И в итоге внутри себя вы мечетесь между чувством, что я что-то сделал, по вашему мнению, не так, и попыткой подавить это ощущение в себе.

– Делать-то что?

– Скажите мне об этом. Запишите это в планшетку, что я вам выдал. Привнесите эту переменную в наше общение. Это улучшит его.

– Как? Я буду вам говорить, – о да, снова кавычки, только теперь еще и передразнивающий тон, – «о бозе, мне страшно, я чувствую, как вы давите на меня, пожалуйста, перестаньте…»?

– Если это единственная возможность для вас сказать: «Александр, давайте пока оставим этот вопрос, я не готов», то да!

– А будет-то что? Какая разница?

– Когда вам давят на спину с усилием человеческих рук – это массаж. Если вас положить под пресс и надавить – будет жижа. Вот в чем разница. Моя задача – не вытащить из вас все эмоции и переживания, а после жонглировать ими. Мне симпатичней постараться жить ту жизнь, которую вы сами себе желаете. И что-то мне подсказывает, что в ваших фантазиях нет инсульта в 40. Давайте вернемся немного назад. Что случилось, когда я спросил у вас, злитесь ли вы?

– Я стал закипать еще раньше. Когда вы заговорили про безопасность. Мне стало казаться, будто вы считаете, что я испортил ваш план. Вы круто придумали, что я поговорю с женой, даже подложили туда вариант завести собаку, – он догадался и о моих намерениях, и о моей попытке предложить скрытым образом решение вопроса; догадался, но не сказал, – а я испортил, и вы пытаетесь меня заставить вернуться, сделать так, как вы хотите.

Я был в очередной раз удивлен, как отыграл свой же контрперенос. Притом остановил себя в начале, придумал решение, как не идти на поводу у его соревновательности, но вновь попался, пытаясь пойти в обход сопротивлению.

– Как вы считаете, зачем мне было это надо?

– Потому что вы считаете меня дерьмом, которое желает смерти жене, и пытаетесь хоть немного добавить мне ума.

– Вы считаете, что в тот момент я подумал: «Так, он дерьмо, дай-ка я придам ему ума – налажу отношения с супругой»? Знаете, я бы тоже злился на психолога, если б он так думал обо мне.

– Может, вы не прямо так думали, но предполагали.

– Арон, вы бы хотели знать, что я думал? Я готов ответить вам честно.

– Вы мозгоправ, даже если вы ответите что-то лояльное, то только потому, что вы мозгоправ.

– Вы можете купить мое время, но не хорошее отношение к вам. Это не входит в мои обязанности.

– Вы обязаны уважать меня.

– Но не обязан хорошо относиться.

– Это как?

– Я могу счесть странным, если вы скажете, что едите картофель сырым и с кожурой. Но отнесусь к этому вашему предпочтению уважительно – не стану убеждать вас его варить. Однако говорить: «Круто, думаю, это здорово так есть картошку» я тоже не стану.

– Ладно, говорите, что вы подумали.

– Вы очень метко догадались о том, что я подтасовал в ваши вопросы попытку убедить супругу. Мне почему-то хотелось, чтобы у вас была собака. Также мне казалось, что я хорошо составил с вами список вопросов: он был лаконичный и не слишком откровенный. Однако в момент, когда мы обсуждали ваше беспокойство по поводу разговора с супругой, мне было важно донести до вас мысль, что вы не мазохист, а всего-навсего человек, который пробует что-то новое. А это страшно – страшно пробовать новое, когда целая жизнь прожита иначе. Мы с вами по-разному можем обходиться с этим страхом, но никто из нас не может отрицать факт его наличия. Мотивы были примерно такими – попытка увести вас от самообвинительного концепта и при этом замотивировать на пробу чего-то нового, что с одной стороны создаст уязвимость, но с другой позволит почувствовать новый способ достижения безопасности. А, совсем забыл, еще хотелось показать, какой я классный терапевт, придумавший здоровское решение.

– Пойдет, звучит правдоподобно.

– А теперь представьте, если бы каждую вашу догадку о моих мыслях вы бы уточняли. Возможно, не пришлось бы защищаться.

– Вы тоже не перебарщивайте с такими влажными фантазиями. Может быть, мне еще говорить «мне откликается»?

– Давайте обратим внимание вот на что. За чувством уязвимости… Вам подойдет, если я назову это так?

– Ладно, пусть будет так.

– За чувством уязвимости следует догадка о том, что вас сейчас атакуют в оголенное место. И вы переходите к драке первым. Нормально защищать себя. Но действительно ли всегда есть в этом необходимость, как мы выяснили?

– Может быть, нет. Но, повторюсь, вы мозгоправ, я вам то не до конца верю, что вы честно отвечаете. Как верить другим?

– Как вы можете проверить, правду я говорю или нет?

– Только спустя время, наблюдая за тем, как вы обходитесь с тем, что я рассказал.

– Увы, единственный способ формирования близости и доверия – это риск. Базово мы доверяем миру. У нас нет другой возможности, мы вынуждены это делать. Вынуждены орать и доверять, что за нашим криком последуют материнская грудь или объятия. Иногда мир обманывает наши базовые надежды, и мы отстраиваемся от него. Строим защиту, вроде той, что вы порой обращаете против меня, а после и против себя самого. Но есть один нюанс. Тогда, в детстве, вы не могли выбрать, с кем рискнуть, а с кем быть закрытым. Вы родились в той семье и были вынуждены там кричать, ожидая объятий. И даже если вас обманывали, у вас не было возможности сменить родителя на другого, более расположенного. Сейчас, когда вы выросли, у вас есть возможность выбирать, с кем рисковать, а кому предоставлять доверие. Вы постепенно это делаете здесь. Ваше доверие ко мне формируется не только благодаря мне как терапевту, а в первую очередь из-за того риска, на который вы идете. Вы пошли на риск, рассказав историю с Гердой. А позже увидели, что я не использую это против вас. Монетка упала в копилку доверия. Если вы хотите чувствовать себя расслабленно с женой, вам придется понять, можете ли вы ей доверять. Сделать это можно единственным образом – рискнуть.

– А если прогорит?

– Если вы не рискнете, мы точно знаем, что прогорит. А если попробуете, то вариантов становится аж два. Это на 100 % больше, чем в первом случае.

– Знаете, это даже сложнее, чем найти бухгалтера, которому можно доверить план счетов и проводок компании.

Мы рассмеялись. Это была хорошая сессия.

В похожем темпе прошло пару месяцев. Арону удалось обсудить с супругой перспективу нового члена семьи, хоть и пришлось чуть ли не дать расписку на минимум две поездки в месяц за город, во время которых он обязался категорически не трогать телефон в течение дня. Пока в один день их собаку не сбила машина.

– Мила (так звали супругу клиента) гуляла с ней по полям, и там этот уё… – дальше был отборный мат, Арон сломал планшетку, которую я ему дал, и едва не попал в меня, когда швырнул ее. Как выяснилось позже, когда Арону удалось вернуть себя в кресло, супруга отпускала собаку, когда они выходили в поле. Она не боялась, если Тося (так звали их девочку породы колли) носилась галопом. Там же ехала машина, которая, по всей видимости, уезжала от полиции. Так предположила жена, бросившаяся к псу, а после увидевшая подъезжающий экипаж ГАИ. Они что-то хотели сказать ей, но та кинулась к ним с собакой в руках и заставила везти ее в ветеринарку. С Тосей все хорошо, насколько можно сравнить с тем, что потенциально могло случиться. У нее лишь несколько ушибов, испуг и сотрясение, что затрудняло приемы пищи и прогулки.

Больше меня поразило то, что Арон рассказал мне через пару сессий. На этот раз полиция увезла уже супругу.

– Мила вышла на прогулку с Таисией (жена настаивала, чтобы собаку называли полным именем). Они дошли до соседнего поселка, одного из тех, что рядом с нами. У крайнего дома, что был ближе к полю, стояла та машина, которая сбила Тосю. Она подошла и посмотрела, увидела, что на фаре была трещинка, так она мне рассказывала после. Мила вернулась домой, оставила собаку, нашла в подсобке гвоздодер и пошла туда снова. Хозяева дома выбежали, когда Мила уже добила последнее стекло в машине, а завидев их у ворот, бросилась с гвоздодером на мужика. Он оттолкнул ее и спрятался за калитку, но Мила стала тарабанить по ней, а после по шиферному забору, круша его. Все закончилось тем, что приехала полиция – очевидно, ее вызвали хозяева дома, – и Милу забрали в участок. Вместе с «молотом Тора» – гвоздодером. Поскольку она не навредила людям, а мой друг – начальник полиции, то на нее даже заводить ничего не стали. – Что вы думаете? – Моя! Моя-я-я-я!

– Это были те или не те люди, что сбили вашу собаку?

– Да какая вообще разница! Моя Мила взяла гвоздодер и пошла в соседнее село кошмарить люд. Я, когда приехал на место, сам был в шоке, каких дел она там натворила. Почти весь забор со стороны улицы побит, машина всмятку. А у моей тигрицы только пара ногтей отлетела. Пришлось, конечно, раскошелиться им на забор новый, чтобы замять. Но я ее третий день обнимаю и радуюсь, когда предлагает пойти еще что-нибудь им разбить: «Они же так и не ответили за нашу девочку». В общем, МОЯ!

Не знаю, было ли мне страшно за тех людей или радостно за него, но Арон светился от счастья. Сколько бы ни было психотерапии, в конечном счете его состояние улучшила жена, которая пошла вершить правосудие, а потом подстрекала его сделать это вновь.

– Вы так хитро на меня смотрите? Что, боитесь, я жене скажу, что вы меня тут обижаете, она и за вами придет?

– Что вас радует? Мы так часто говорили о том, что вызывает в вас злость, отчаяние, безысходность, но так мало говорили о том, что радует. Вы светитесь.

– Так как не светиться, моя-то вон – Дейенерис Бурерожденная, разрушительница заборов!

– Что есть в этом ее поступке такого, чего вы не видели раньше?

– Она показала себя. Раньше она либо просила сделать это меня, либо спрашивала. Да, она устраивала мне скандалы, но никуда дальше скандалов она не заходила. Грозилась, конечно, уйти. Но я же знал, что она не уйдет. И чем громче она кричала на меня, тем крепче я был в своем убеждении. А тут она сама взяла и пошла мстить за нашу собаку. Я увидел «Ее». Знаете, я даже стал теперь думать, не махнет ли она этим гвоздодером по лбу мне. Но это даже прикольно. Мне нравится думать о том, что ее надо побаиваться. Это даже добавило нам секса, что ли.

На психологии сексуальности нас учили многому. Но теперь я знаю главный секрет: хотите, чтобы вас захотел ваш мужчина, – ступайте в соседнее село с гвоздодером и устройте там дебош с крушением имущества. Так, чтобы тянуло на статью. А после ждите. Он обязательно воспылает к вам! (Это, если что, шутка. Уточню на всякий случай).

– Кажется, в последнее время ваши отношения стали лучше. Как вы считаете?

– Если посмотреть на последние пару месяцев, да, лучше. Мне сначала было жутко в тягость ездить на выходных вместе и оставлять телефон. Вы меня, кстати, тоже выбесили, я сделал себе тут запись: «Мой терапевт заставляет меня ехать с женой отдыхать. Что ему надо?»

– Я вас заставлял?

– Это надо спросить у вас.

– Я вас заставлял.

Дальше мы стали проводить небольшой чек-ап по сферам жизни, который закончился фразой:

– Может, вы меня отпустите, я уже того, не такой конченый.

– Я никогда не считал вас конченым.

– Да бросьте, неужели вы никогда не думали обо мне, что я нарцисс?

– Думал. Но, повторюсь, я никогда не считал вас конченым.

– Ладно, скажите, неужели вы ни разу не хотели встать и треснуть мне планшеткой по лбу? Я ведь даже желал смерти жене в порыве эмоций.

– Арон, какое имеет значение, что мне хотелось? Я не могу вам обещать реагировать на вас смирно. Я не могу дать такое обещание ни одному клиенту. Мы не можем обещать эмоции не злиться на вас. Как это реализуемо? Вы совершаете какие-то действия, меня это злит. Это физиологическая реакция. Ответственность возможно нести лишь за действия. Может ли психолога злить клиент? Это считается переносом. Может ли психолог драться с клиентом? Это считается нарушением этики.

– Вот что вы имели в виду, когда сказали мне: «Ну и что?» на мой рассказ, как Мила меня в очередной раз чем-то выбесила?

– Признаться, я не помню этого разговора, но, скорее всего, да. Вы часто сливались со своими реакциями, мыслями. Тот факт, что вы злитесь или даже фантазируете о чьей-либо смерти, не делает вас ужасным человеком. Мысли – это всего лишь мысли.

– Вы меня за эти мысли выгнали из кабинета на первой встрече. Слова – это тоже мысли, только озвученные.

– Нет, я не могу согласиться. Есть огромное количество людей, которые не пережили физическое насилие, но сталкиваются с серьезными трудностями в плане ментального состояния. Их не били, но им говорили. Говорили, что они ничтожны, некрасивы, не заслуживают или не смогут. В руках их родителей была не бита, а слова. И эти слова оставили отпечаток похлеще красной линии от ремня на заднице. В конце концов, всё, что есть в моей работе, – это слова.

– Убедили. Что мы делаем дальше?

– «Это надо спросить у вас», – я сделал кавычки руками, отсылая к его реплике.

– Я не знаю.

– Получается, всё?

– В смысле всё? Это и вся терапия? А где же инсайты?

– Арон, что вы думаете обо мне?

– Вы ужасный терапевт.

– Что-то еще?

– Вы хороший терапевт.

– Что вы думаете о вашей жене?

– Она всё еще истеричка, и мне не всегда понятно, что ей от меня надо.

– Что-то еще?

– Она пошла крушить машину мужику за то, что тот сбил нашу собаку. За это я ее люблю.

– Как мы и говорили, основная проблема была в том, что мир для вас выглядел жестоким, а единственной возможностью сохранить себя – атаковать. Это своего рода линза, через которую вы смотрели и видели лишь угрозу. В супруге – угрозу вашему укладу жизни, во мне – я так и не разобрался чему, но атаковали вы меня знатно. Не думаю, что терапия длиной в год способна сдвинуть то, что формировалось и закреплялось всю вашу жизнь. Но если вы дальше будете учитывать эту линзу и знать, что склонны видеть угрозу там, где ее нет, то это поможет вам немного сбавить напряжение и в конце концов чувствовать себя хоть слегка расслабленным.

– Я уже надеялся, что вы будете обсуждать со мной по десятому кругу мою маму или отца.

– У вас есть необходимость в этом? Вы бы хотели?

– Возможно. Но это не то, что я хочу делать прямо сейчас. Знаете, есть еще одна тема, которую я так и не решился обсудить. Но я не готов ее обсуждать и сейчас.

– Что вам нужно для того, чтобы решиться? Могу ли что-то сделать я?

– Да, подождать.

Это был не конец нашей работы, а лишь ее промежуточный этап, за которым последовал перерыв и возобновление. Фрагмент продолжения психотерапии Арон пожелал пока что оставить без публикации. Подождать. Возможно, если вы проявите то же терпение, что пришлось приобрести мне, то когда-то он будет опубликован.

Я бы хотел дать один значимый комментарий. Возможно, у вас, как и у меня, возникнет вопрос, как такой с виду непростой терапевтический случай мог разрешиться так быстро. Думаю, у меня есть ответ, и лежит он там же, где формировалась проблема клиента, – психоанализ со стороны его мамы. Процесс-ориентированные подходы, к коим относится психоанализ и психоаналитическая психотерапия, сами по себе крайне плохо работают «под запрос». И не претендуют. Терапевты данных направлений изначально готовятся к тому, что первичный запрос пациента – лишь верхушка айсберга, поверхностный симптом, который возникает из-за глубинных личностных изменений. Излечение или снятие симптома происходит за счет работы на том же глубинном уровне.

Это может показаться магическим: почему работа на каком-то там глубинном уровне будет влиять на симптом? Может даже возникнуть почти претензия: «Ладно, почему не будут появляться новые симптомы, я могу понять, но куда денутся старые?» Данная группа терапий, которые фокусируются не на цели, а на протекаемом процессе, отлично формируют целый ряд навыков, которые крайне необходимы нам всем. Одним из них является преодоление алекситимичности. Алекситимия – это неспособность распознавать собственные эмоциональные переживания. Такой клиент обычно сообщает о своей проблеме так: «Мне плохо», и любые уточнения, что именно «плохо», только больше сбивают с толку и вызывают большее напряжение.

Абсолютной глупостью будет ждать, что клиент в какой-то момент сам спонтанно начнет лучше понимать, что он чувствует. Это как у человека, который не знает метрической системы, спросить: какая длина доски? Он скажет: «Вот такая» – и изобразит руками размер. Любые дальнейшие уточнения будут только бесить и вызывать восклицание: «Я же вам показал, вот такая, что непонятного!» Так же и алекситимичный клиент: «Я же вам сказал, плохо, чего непонятно?»

Так происходит, потому что нашу эмоциональность мы не открываем где-то внутри самих себя. Нет такого момента, что мы просыпаемся, чувствуем грусть и думаем: «Ого, новый левел, теперь я могу чувствовать еще и грусть». Изначально ребенок чувствует банальное напряжение от того, что его потребности не удовлетворяются. Это напряжение можно назвать аффектом – чистым эмоциональным напряжением. В дальнейшем ребенок учится это напряжение усложнять, различать (дифференцировать). Например, он может заметить, что когда уходит мама, то он чувствует напряжение и выражает его в крике. Отец может подойти и добавить этому трактовки: «Ты кричишь, потому что тебе грустно, что мама ушла». Схожее напряжение может возникнуть, если ребенку чего-то не купили, на него он отреагирует таким же криком, но трактовка родителя будет другая: «Ты злишься, потому что не получил того, что хотел». А также ребенок видит, что другие дети и взрослые по-разному реагируют на одни и те же ситуации. Такое обилие взаимодействия с другими людьми помогает ребенку чуть лучше разобраться в изначальном «аффекте».

Но, к сожалению, мы растем не в теплице, и жизнь каждого отличается от рекомендаций из учебника по психологии общения с детьми. Не у всех был взрослый, который сориентировал нас в том, что наше напряжение от ухода мамы и от некупленной шоколадки отличается. А также дал объяснение, почему когда у Пети забрали самосвал, то он плакал, а когда машинку забрали у Степы, то тот пошел в атаку на задиру. Все это оставляет человека наедине со своим «аффектом», и по итогу всё многообразие отношений взрослой жизни сводится до уровня «чувствую напряжение» / «напряжение спало».

Такое положение дел создает серьезный барьер, например, для построения отношений. Мы с одной стороны можем испытывать влечение к человеку, с другой стороны – злиться, что наши потребности не удовлетворяют. А если у человека нет возможности различать эти разные «напряжения», разные чувства внутри себя, то всё выливается просто в разрядку – крик. Такому клиенту требуется карта его эмоций, инструкция. А лучшей подсказкой, как и в детстве, является другой человек. Клиент что-то чувствует, терапевт на основе своей реакции на клиента дает интерпретацию. Или, например, указывает, что человек тут и там злится, но злость на соперника отличается от злости на супругу. Также самому клиенту приходится переживать сложные и противоречивые чувства по отношению к психологу. Все это учит разбираться чуть лучше в контрастах своих переживаний.

Без этой основы невозможно двигаться дальше, потому что терапия будет просто сплошным напряжением, которое клиент не будет дифференцировать и по итогу либо просто сбежит из нее, либо накричит и сбежит. У моего клиента был серьезный опыт исследования своих чувств – психоанализ, проводимый матерью. Да, этот опыт нарушает этику и нанес другой урон, но также позволил Арону разобраться в сложной гамме своих переживаний. Поэтому, когда к КПТ-шнику приходит клиент после 10 лет гештальт-терапии, и проблема решается за пару месяцев, то это не только потому, что КПТ – какой-то волшебно-доказательный метод. Мысленно стоит повернуться назад и отдать честь коллеге, который все прошлые 10 лет развивал в клиенте его эмоциональность и контакт с телом. Который помогал раскрашивать и преодолевать изначальное: «Мне плохо, башка сейчас лопнет, помогите». Очень самонадеянно забирать все лавры себе. Вы действительно могли отлично поработать, но не стоит отменять, что вам постелили соломку.

Арон, как вы могли заметить, достаточно четко и несложно отвечал на вопросы по поводу своих чувств. Проблема была лишь в том, что его «части» быстро переключались между собой, и от уязвимости он мигом переходил к атаке. Но, как мы убедились, если немного разобраться с критиком (который проецировался на меня в том числе), то будет немного легче предъявлять свою уязвимую часть без перехода к последующей обороне (атаке).

– Ладно, я готов сказать вам спасибо. Вы всё же больше хороший терапевт, чем плохой терапевт.

– Вы могли бы заменить «хороший» и «плохой» на что-то другое. Объединить их?

– Подходящий. Годится?

– Годится… Я бы тоже хотел вас поблагодарить.

– Неожиданно. Вернете мне все мои деньги? – … – Ладно, это шутка. Просто шутка, не надо делать запись в блокнот себе!

– Арон, вы научили меня не бояться быть таким терапевтом, какой я есть. Признаться, вы были первым клиентом, кого я почти выгнал со встречи. Это было правда ужасно. Но еще хуже, мне кажется, было бы позволить вам поступать так, как заблагорассудится, не учитывать меня вообще в этом общем пространстве. После было еще пару моментов…

– Когда вы хотели меня «затащить в терапию»? – перебил он меня.

– В том числе этот. Да. Когда я пытался быть для вас кем-то. Например, отличным терапевтом. Но ваши слова, которые вы только что произнесли, укрепили меня в этой мысли. Мне следовало быть не «идеальным терапевтом», а подходящим. А вот подхожу я или нет – решать уже самому клиенту. Вы сочли, что да.

– Вы не врали!

– О чем вы?

– Я ходил до вас к терапевтам. Я не про маму. А просто про других психологов. Они часто врали о своих реакциях на меня или почему молчат, это было видно. И на самом деле мне не советовал вас врач. Я всегда говорю так. Когда люди слышат, что ты пришел по рекомендации, то они работают лучше.

– Вы хотели бы, чтобы я работал лучше, поэтому сказали так?

– Именно.

– И это первая ловушка, в которую я попал и которая мешала нам двигаться, – моя попытка быть супер-терапевтом для вас.

– Александр, но вы не врали. Когда вы попадались на что-то или молчали, то не маскировали это многозначительным встречным вопросом, а говорили прямо: «Я что-то запутался, давайте отмотаем немного назад». Или если вы велись на мои уловки, то признавали это. Это, надо сказать, меня бесило, что вы будто не справляетесь. С другой стороны, мне так проще было открыться вам. Я понимал, что вы не стали жертвовать моим доверием, лишь бы только сохранить вид, что у вас все по плану.

Терапия прошла успешно. Не по плану.