© Затона А., текст, 2026.

© ООО «Издательство АСТ», 2026

«Святая наука – расслышать друг друга.

Сквозь ветер, на все времена»

Булат Окуджава

Есть масса книг о том, как правильно. Парочка – о том, как неправильно. И совсем ни одной о том, как ошибки совершаются и как их исправить.

С такого наглого заявления начну эту книгу. Ведь что нужно в первую очередь для того, чтобы сделать нечто свое? Наглость! И чуточку усидчивости.

Ролло Мэй, Карл Роджерс и многие другие мастодонты ремесла завещали, что в первую очередь мы учимся чему-то у клиента. Я бы хотел рассказать, чему меня научили одни из моих первых подопечных.

Первая история в данной книге принадлежит моей первой клиентке. Я с большой благодарностью отношусь к ее смелости разрешить опубликовать нашу работу. Эта история полна удивительных поворотов, но больше всего она преисполнена смелостью.

Случай второго клиента покажет, что вам придется оставить идею быть «лучшим психологом» для того, чтобы стать достаточно хорошим психотерапевтом.

Третий рассказ научит вас любящему взгляду на самого себя. А самое главное – покажет, что путь к себе всегда медленнее, чем хотелось бы.

И, наконец, четвертая история наглядно убедит вас в необходимости оставить свои установки о том «как правильно» за дверью, если вы хотите на самом деле помочь человеку.

Я хочу еще раз поблагодарить моих клиентов за их многократно предоставленное доверие. Сначала – в момент обращения ко мне. Потом – в минуты моих ошибок. Следом – в миг их исправления и, наконец, в секунду согласия на публикацию их историй.

Некоторые формальности!

Во-первых, помимо письменного согласия клиентов на использование их историй в книге, мне пришлось серьезно изменить истории так, чтобы скрыть любую возможность узнать моих пациентов среди ваших друзей и знакомых. Перед публикацией каждая история была отправлена на дополнительное согласование и были учтены все пожелания по редакции случая.

Все изменения были продуманы так, чтобы можно было сохранить суть трудности, с которой столкнулся человек, и проблему, с которой столкнулся я как специалист в работе.

Во-вторых, у меня есть личная просьба к коллегам, особенно любящим публичные разборы. Мне крайне дороги истории, которые мне доверили. И если кто-то захочет снять на них разбор или проанализировать выбранную стратегию терапии, то прошу относиться с уважением к историям моих клиентов.

И, наконец, хочу позаимствовать слова коллеги, чью книгу я читал с большим удовольствием, – Лори Готтлиб. Тех, кто посещает психотерапию, чаще всего называют «пациентами» или «клиентами», а при обсуждении с коллегами – «случаем». Все эти дефиниции не способны отразить те отношения, которые возникают в психотерапии. Однако сказать: «Человек, с которым я работаю» звучит странно. А фраза «личность, с которой я работаю» и того криминально комична. Поэтому для удобства я буду говорить несовершенное, но привычное: клиенты, подопечные, пациенты.

P. S. Я знаю, как силен внутренний критик многих коллег, да и мой собственный. Истории, описанные здесь столь кратко, на самом деле длились в среднем по два года. Не стоит думать о скорости достигаемого эффекта терапии. Чтобы рассказ превратился из транскрипта каждой встречи в живую историю, над ним приходится сильно поработать – в частности, сократить.

Все психологи помнят первого клиента. Даже не столько клиента, сколько себя на первом приеме. Этот опыт врезается травматичной картиной в память.

– Саш, тебе там напишут… Наверное. Я дала твои контакты, – сказала моя мама между делом о том, что рекомендовала меня как специалиста кому-то на работе.

Это был мой 3-й курс. О психологии я знал на «пять», что могу подтвердить дипломом. То есть «на пять» были сданы анатомия ЦНС и общая психология и еще пара «предварительных предметов» для начала работы. Но о том как консультировать мне было известно настолько мало, что вы можете начать рисовать нули после запятой, а когда устанете, напишите единицу. Видите число? Вот я знал еще меньше.

Перед тем как перейти к истории, хочу у вас спросить: как вы думаете, кому достаются самые трудные случаи? Студентам! Никогда больше вы не встретите более трудных клинических задач, нежели когда вы студент. И дело не столько в том, что в самом начале любой случай сложен, сколько в факте, даже традиции: самые сложные ситуации отнесут студенту.

Мне кажется, дело в самом статусе «студент». Встретив изумление на лице новоиспеченного специалиста от вашего рассказа, вы сможете легко это пережить. «Он еще пороха не нюхал, поэтому ему и удивительна моя истерория». Совсем другое дело – встретить шок на физиономии бывалого профессора – вот тут действительно стоит запереживать. В день извещения от мамы, в 21:30 по Москве, я написал своему научному руководителю. Сказал, что меня хотят, а я хочу не сильно. Серьезного вида осетинский мужчина, взгляд которого я видел через электронное письмо, ответил: «Александр, у вас достаточно знаний, я буду вас супервизировать, не трусьте».

Супервизия – это когда психолог ходит к более опытному старшему коллеге, дабы тот помог с проведением психотерапии. Так говорят для приличия. На самом деле психологи ходят туда сокрушаться о своем бессилии, а супервизор лукаво, как это делал родитель в детстве, говорит, что «все не так плохо, у вас очень даже получается». И, как водится в том же детстве, психологи верят своему родителю-супервизору.

Исследования не отражают особо повышения эффективности терапии в зависимости от супервизий. Но и психологи ходят туда не за этим. Мы приходим на супервизию не чтобы лучше работать, а чтобы вообще работать. Если у вас едет крыша, супервизор говорит, что это норм, она едет у всех, и вы идете терапевтировать дальше.

Чуть позже чем 21:30 по Москве мне позвонила клиентка. Спросила о цене, которая была нулевой. Уточнила, работаю ли я с «кризисом в семейной жизни», и выбрала подходящее время для встречи.

В назначенный день Виктория подъехала к моему дому. Лучшее место, которое я смог придумать для сессий, – пристройка у дома, которую использовали как вторую кухню, чаще в летнее время для закруток. Знал ли я, что нельзя консультировать дома? Да. Это единственное, что я знал о терапии, и то нарушил. Место было удобно тем, что в него был отдельный вход и выход, в отличие от любой другой комнаты в самом доме.

Мы договорились о том, что я буду записывать встречу, так как еще обучаюсь и нахожусь под руководством «шефа»: мне надо отчитываться. Мною было обещано, что личность будет скрыта, и если Виктория что-то пожелает оставить за пределами записи, то я остановлю диктофон. Виктория кивала на все мои предложения и как будто бы все ждала отмашки к началу разговора.

После того как я предложил ей рассказать о своих беспокойствах, Виктория назвала типичный для Кавказа аврал: «Свекровь меня не любит, она хочет меня выжить». Услышав запрос, в каком-то смысле я испытал облегчение, что ситуация стара как мир.

Моим еще одним «незнанием» было то, что клиенты редко сразу называют реальные проблемы и беспокойства. У меня не было и малейшей догадки, что ждет меня в её рассказе. В каком-то смысле она сама этого не ожидала.

Она продолжала:

– После смерти моих первых трех детей она (свекровь) обвинила меня в том, что я неспособна выносить ребенка. Что её сын мечтает о девочке, а она – о внучке. Моя первая беременность случилась еще до нашей свадьбы. Это отчасти и стало причиной свадьбы. Но я не знаю, мы все же, наверное, любили друг друга. Беременность протекала тяжело, меня то и дело отправляли на дообследования. Все усложнял характер мужа. Он беспокоился, что меня постоянно смотрят и трогают мужчины, иногда взрывался и просил врача-девушку. Я чувствовала себя куклой, которую возят от доктора к доктору, иногда ощупывают, иногда прокалывают иглой и отправляют домой в ожидании результатов. Я в целом часто чувствую себя безвольной. Будто никому никогда нет дела до того, что я вообще думаю. До 18 лет мои тети ожидали от меня только успехов в учебе, потом ожидали замужества.

Меня окатила волна тревоги. Лучшее, что я смог сделать в тот момент, – это перестать записывать и не отводить взгляд от нее. Виктория вцепилась в мои глаза своими и не отпускала их. Мне казалось, она не моргала. Не моргал и я. Нет, это была не тревога. Это было бессилие. Мне хотелось сказать: «Простите, случилась ошибка, я вам точно не помогу». Мне кажется, я хотел, чтобы она поняла это даже без слов и просто ушла.

За несколько часов до встречи она выпила несколько таблеток успокоительного и боялась, что переборщила с ним, – дополняла клиентка свой рассказ. Я кивнул, что породило еще больше ее беспокойства: «Точно переборщила с таблетками, со мной что-то случится?». Я точно знаю, что несколько таблеток валерьянки еще никого не убили, но на тот момент я был не уверен, что она выживет.

Обычно, когда клиент охвачен сильными эмоциями, то психолог чувствует нечто схожее, зеркалит. Это своего рода вспомогательная функция. Например, если клиент с тотальным спокойствием рассказывает об истязаниях, а вам хочется выбежать из кабинета, то, скорее всего, эти чувства принадлежат самому клиенту, но он тщательно их маскирует. Они настолько невыносимы, что он «подарил» их вам. Не буду углубляться в объяснение механизма – коллегам он известен, всем остальным незачем. Скажу только, что вы могли ощутить что-то такое, когда ваш друг рассказывает с внешним спокойствием о трудных событиях, а вас охватывает тремор, как от литра утреннего кофе. Мы существа социальные и порой можем видеть в другом то, что он сам еще не рассмотрел в себе.

Тогда я не знал, что бессилие, ощущаемое мной, принадлежит Виктории. Я трактовал его как свое, и спасло меня лишь то, что она пристально на меня смотрела. Мне было страшно перебивать.

Оказалось, что её свекровь была весьма влиятельной женщиной.

– Она бегала вокруг меня и все кричала, когда случился первый выкидыш. Кричала, что я грешница и так Бог наказал меня.

Виктория описывала свекровь как очень тревожную женщину:

– Мы все боимся, что она будет переживать и у нее поднимется давление, не дай Бог, придется вызывать скорую. Она же никогда не хочет уезжать в больницу, и скорую приходится вызывать по несколько раз.

В этот момент вскрылось еще одно мое «не знаю»: самый тревожный и самый внешне зависимый, слабый человек на самом деле управляет всей семьей. Весь хоровод построен вокруг него и поет лишь одну песню: «Только не надо нервничать».

Если вам кажется, что мама у вас спокойная, а папа все решает за нее, будьте уверены – заправляет всем мать. Тревожный человек быстро становится центром притяжения всей фамилии. Домочадцы готовы сделать многое, лишь бы только «ей/ему не было тревожно».

Свекровь моей клиентки была такой. Она кричала, когда их ограбили, и каждый член семьи нес по одному стакану воды, только бы дать ей сделать глоток и успокоиться. Кричала, когда Виктория теряла детей, и после спешила её успокоить, что та обязательно родит еще.

– Знаете, она неплохой человек, не подумайте, она сильно за меня переживает. Просто она очень беспокойная и в разгоряченном состоянии говорит всякое. Мы ведь все такие? Она очень беспокоится за меня, пока я беременна.

– А когда перестаете ею быть? Какое тогда вы видите отношение к себе? – спросил я и сам опешил от вопроса.

Что за глупость я спросил? Кто вообще так формулирует вопрос? Вместо «Замечаете ли вы изменение отношения к Вам, когда больше всего нуждаетесь в поддержке?»… Нет. Вместо этого я спросил: «А когда перестаете ею (беременной) быть?».

– Тогда она кричит, – ответила клиентка, возможно, не заметив глупости прямоты моего вопроса.

А после поспешила добавить:

– Возможно, она кричит, чтобы я знала, как она за меня переживает.

Виктория продолжила свой рассказ:

– Сейчас у меня двое детей. Один мой сын в больнице, ему недавно сделали операцию. Он пришел в себя, но есть проблемы с восстановлением, временно перевели в реанимацию.

Полились слезы. Они уже долго наполняли её глаза, но не рисковали выбежать за их пределы. Мне хотелось заплакать следом. Признаться, я как будто больше пытался успокоить себя, а не её. Мне было страшно, что я сейчас разревусь, и она подумает: «Боже, довела до слез психолога, я безнадежна».

А слез было все больше.

В начале встречи ей был выдан листок, чтобы она вместе со мной делала пометки. Мой супервизор настаивал, что это поможет клиенту собраться и уйти с сессии не с пустыми руками. Этот листок к моменту упоминания об её первом сыне был мокрый. Она держала его двумя руками, периодически вытирая слезы. Конечно же, я забыл о салфетках, которые подготовил.

Слез было так много, она будто пыталась ими что-то написать на этом листке. Эти записи были бы и то содержательней моих. У меня в блокноте было что-то про анамнез. В её «слёзописи» было что-то про её настоящую историю и чувства.

– Мне будет жаль, если он умрет, он так сильно похож на моего отца. Это последнее напоминание о нем после того, как отец погиб два года назад, – и её плач стал громче.

Столько скорби и боли о том, что было и что только может произойти. Худший сценарий, который она могла рисовать себе когда-то, сейчас год за годом сбывался. Как оказалось, к этой сороковой минуте первой встречи я знал лишь эпиграф ее жизни. Мне предстояло узнать еще много. Нам предстояло.

После упоминания об отце Виктория стала плакать навзрыд. «Навзрыд» – ужасное слово для описания эмоций, но ее состояние было именно таким. Я окончательно растерялся: смотрел, молчал, иногда что-то записывал. Наверное, со стороны выглядел как идеальный психоаналитик – молчаливая статуя, следящая за временем. Я не смог подобрать ни одного слова.

Так сессия перевалила за час и продлилась почти 110 минут. Закончилась она тем, что посреди плача и попыток все же сообщить мне свою историю Виктория вспомнила о времени и сама сообщила, что уже задерживается. Я не помню, как завершил эту встречу. Мне кажется, я даже не попрощался. К её окончанию изменилось лишь одно – теперь мне почему-то хотелось, чтобы она задержалась еще на чуть-чуть. Возможно, это также было её неозвученное желание.

После ухода Виктории я сел на стул, где сидела она. Мне захотелось представить то, как я выглядел с этого ракурса. «С какого ракурса ни посмотри, физиономию ты состроил фееричную. Кто вообще так смотрит на клиента?» – подумалось мне.

Я пересел на свой стул. Стал переписывать сделанное аудио. Все 2 часа. Скрыв ее биографические данные, выслал файл с историей жизни супервизору. Только представьте, мне доверили самое сокровенное, а все, что сказал за целую встречу, – это глупейший вопрос: «А когда перестаете быть беременной, как себя ведет свекровь?».

В ожидании, как мне казалось, линчевания меня супервизором я задумался о своем бессилии.

Бессилие

Терапевты имеют дело с бессилием ежедневно. Мир клиента может быть разрушен. Например, как-то клиент вышел ко мне на связь с непривычного для него места – парка. Его дом сгорел вместе с лучшим другом, с собакой. Он ненавидел себя за то, что выжил, а дорогого друга не смогли спасти. Еще больше он рвал себя на части, что ему даже некого похоронить.

Какую терапию можно подобрать в такой момент? Мне кажется, если бы я рыдал от сгоревшего жилища и гибели члена семьи, а терапевт предложил бы что угодно, я бы обрушился на него. Обрушился за то, что он хочет отнять мое горе. Оно мое. Я заслужил эту возможность рассыпаться. И если он не готов видеть меня растекающимся в его кресле, я не хочу его видеть вовсе, тем более за свои же деньги.

Дэвиду Бернсу принадлежат потрясающие слова: «Самая большая проблема, которая есть у терапевтов, состоит в том, что когда пациенты обращаются за помощью, то мы изо всех сил стараемся им помочь».

Я повторюсь: как помочь человеку в такой ситуации? Купить новый дом? Может, кто-то из вас умеет воскрешать? Никак. Ему никто никак не поможет. Мы можем быть рядом, давать всеми способами понять, что мы «присутствуем». Нас, кстати, этому учат – терапевтическому присутствию.

Мне кажется, нам как специалистам настолько страшно признать наше бессилие, что даже в это очевидно бездейственное пространство, когда перед нами человек в тотальном упадке, мы запихнули «технику». Мы присутствуем. Звучит красиво. Да, когда клиент в горе, не следует тараторить и пытаться развеселить. Но может, просто признаться себе, что в этот момент мы бессильны и не знаем, что делать, кроме как быть готовыми к разговору, когда захочет клиент?

Нет, это звучит не так психологично. Что значит «не знал, что делать»? Я-то знал! Я присутствовал!

Терапевты много чего еще придумали, чтобы оправдать свою невозможность выдерживать бессилие, и дали этому разные названия. Терапевтическое молчание туда же. Да, иногда оно правда нужно – дать человеку чуть остановиться и обратить внимание, что, когда он что-то говорит, его тело покрывается холодным потом, но он все еще не признает, что ему не ок, а по привычке сообщает: «Я нормально». Но на самом деле терапевт часто без понятия, что сказать. Вы бы знали, сколько раз психологи не знают, что с вами делать, – больше никогда бы к ним не ходили.

А еще терапевты боятся смешения ролей. Вы не можете просто слушать как друг: вы терапевтически присутствуете или еще более терапевтически молчите. Что значит «как друг»? Другу не платят за час общения.

Множество базовых правил коммуникации, которые мы практикуем как родители, любовники, друзья, перенесены в терапевтическое поле с другими названиями. Обязательно каждому взаимодействию дано новое имя, и его необходимость объясняется какой-то теорией.

Психологи в целом любят прикрыть комплекс неполноценности и сделать своё ремесло как можно более научным. Когда-то даже Вебер и Фехнер притащили (именно притащили) в психологию логарифмы. Все студенты психфака бежали от математики в психологию, а потом им на первом курсе общей психологии учинили подставу: «Сила ощущения (восприятия) растет нелинейно, а логарифмически пропорционально увеличению интенсивности раздражителя». Подобных безумных, на первый взгляд, идей в этой науке достаточно. Когда вы подумаете, что безумию в ней нет предела, прочитайте биографии тех, кто эти безумства придумал. В лучшем случае они просто спали с пациентами и запрещали это делать остальным.

Я вообще думаю, что психологи делятся на четыре касты:

1. Те, кто чокнулся, – это, как правило, профессура уровня докторской диссертации и создания собственного подхода. Они уверены, что прочли все и дальше им осталось только выпить с Гегелем на том свете, поэтому на этом свете они будут нести своим студентам нарциссически заряженную пургу.

2. Те, кто понял, что это за профессия, и ушел в другую. Это, правда, полезней для психики.

3. Те, кто еще не понял и едет на энтузиазме и мыслях о заработке. Заработать они точно смогут: парочку неврозов и пару заездов в стационар.

4. Четвертые – успели вовремя умереть. Вовремя – до того, как стали первой кастой.

Если вы себя не нашли ни в одной из четырех, значит, вы уверенно приближаетесь к первой.

Так вот бессилие. Дело в том, что с утратой и горем вообще ничего не сделать. С ним надо ждать и по возможности не гнать себя. Работа психолога в таком случае заключается в том, чтобы человек не свернул с дорожки горевания. Например, после расставания попытка «перебить чувства новым сексом» выйдет боком. В такой момент психологу лучше бы набраться смелости и сказать: «Ваши гениталии – ваше право, но давайте выждем хотя бы 72 после нашей сессии».

Мой посыл в том, что психологи так много выдумали всего, чтобы не чувствовать свое бессилие, что сейчас уже сами запутались. Кризис, предрекаемый еще Выготским, не наступил. Он писал о каком-то интеллектуальном кризисе. А у нас кризис бессилия и попытки выдумать, как его «красиво преодолеть».

Может, психотерапии пора признать, что она с этим плохо справляется? Психоанализ признал, что он не работает как «скорая помощь» и «идите в КПТ». А КПТ признало (пытается), что «с расстройствами личности мы не работаем».

Пришла пора признать, что лучше всего с чувством бессилия работает религия. Ведь именно она придавала страданию смысл и чертила тропы его выдерживания.

Я помню, как после теракта я обсуждал это с терапевтом. Моя клиентка оказалась там. Она меня злила. Возможно, я её тоже. А потом мы договорились с подругой пойти в церковь: «Я случайно нашла очень намоленное место. Мне там прям спокойно было». Мы вошли в храм, купили три свечи каждому и разошлись.

Дальше был час моего плача перед иконой. Икона терапевтически «присутствовала», если так можно сказать. Подруга терапевтически ждала меня сзади. Мы вышли из храма, перекрестились и никогда это не обсуждали. Нам было не нужно. Три свечи были полезней трех сессий с аналитиком и его терапевтическим «присутствием».

Я думаю, мы поторопились и взвалили непосильную ношу и надежду на терапию. А после сами специалисты взвалили на себя. Нам следует больше обращать внимания не на то, какие опоры даст непосредственно терапия, а какие уже есть в жизни человека, но отвергаются им. Об этом же часто говорится в исследованиях – актуализация имеющегося ресурса клиента.

Мы видимся с клиентом час в неделю из 167. Было бы здорово ему потратить все оставшееся время не только на дневник мыслей, но, возможно, и на три свечки.

Я думаю, наша проблема в том, что мы решили, что с бессилием вообще можно справиться или, упаси вас Бог, преодолеть. Надо признать, что оно рано или поздно настигает всех, его можно только выдерживать. Вот только когда вы живете свою жизнь, вам видно бессилие себя и парочки друзей. А когда вы психотерапевт, вы видите бессилие еще сотен людей. Если вы только не пожилой аналитик с тремя клиентами последние 40 лет.

Я бы хотел поработать еще лет 15 и навсегда уйти из терапии. Страшно стать одним из касты номер один, и надеюсь, что уход будет не в касту номер четыре.

Слишком много надежд возложено обществом на психотерапию. И еще больше на самих терапевтов. Только вдумайтесь – целая человеческая жизнь. Если вы внимательно читали Библию, то уже поняли, что даже Богу пришлось туго с людьми. Они то тельца золотого отливали, пока Моисей отправился за заповедями, то сразу после потопа смеялись над нагим отцом. Если Богу с человеком пришлось так непросто, то куда тут лезем мы со своим бакалавриатом и КПТ?

Наступил момент созвона с супервизором.

Уже известный вам серьезный осетинский мужчина просмотрел мой случай, терпеливо выслушал мою последующую истерику. Все, что я говорил, – это то, что не смогу помочь этой девушке и как же ей вновь не повезло, что ей попался такой специалист как я.

Мои стенания не были прерваны, шеф терпеливо дождался их конца и молвил: «Александр, вы все сделали правильно: слушали ее, молчали и не сбежали – вы выдержали эту встречу. Иногда этого достаточно: клиент должен рассказать, а вы – не сбежать, когда он очень от вас этого ждет. Повторюсь, вы выдержали, значит, вы не безнадежны. Но все же заканчивать стоит вовремя в следующий раз. Но ничего, это придет с опытом».

Вы, наверное, ожидаете, что тут откроется тайна терапевтической работы? Я вас фрустрирую (обломаю): супервизор сказал продолжать слушать и по возможности не сбежать.

Закрыв ноутбук, я подумал, что шеф сошел с ума и желает мне того же. Что впереди еще одна встреча, где я буду дубом, а клиентка будет доверять все самое значимое. Я еще раз переслушал запись сессии, еще раз составил для себя план вопросов и еще раз перечитал полностью протокол первой встречи. Твердо решил, что будем обсуждать, как давать отпор свекрови.

Вторая встреча

Настало время следующей встречи. Клиентка опоздала на 15 минут. Это было моим еще одним «не знаю». Когда ты не выставляешь четкую рамку по времени для клиента, эта граница может шататься в обе стороны: зачем приходить вовремя, если всегда можно задержаться?

В этот раз Виктория была подготовлена. Она не стала дожидаться моих вопросов и, прижав к себе поближе сумку, сразу приступила к плачу. Я приступил к «присутствию». Всю вторую встречу она плакала, я едва мог разобрать хоть что-то из сказанного.

Но в этот раз под конец удалось произнести: «Я боюсь вас задержать в этот раз, как в прошлый», – после чего Виктория мгновенно остановила плач и сообщила: «Мне намного легче, все, при ком я плачу, мгновенно сбегают от меня, а вы дали выплакаться».

Последнее, что она увидела, – это мои выпученные глаза и лицо, которое все больше вытягивалось от изумления.

«Возможно, мой супервизор что-то все-таки знает про эту вашу терапию», – подумалось мне.

Клиентка вышла из «кабинета», я продолжал просто сидеть. Это все, что ей было нужно? Чтобы я «был»? А вдруг через пару встреч я сойду с ума и решу, что целебно само мое присутствие? Мне показалось всё сюром.

Тогда я не понимал, что она впервые в жизни была не один на один со своим горем, а с ней его разделили. Но больше всего меня поразило даже не это, а то, как она молниеносно привела себя в порядок после множества попыток собрать себя салфетками на протяжении часа.

Эту магию я познаю много лет позже. Клиент может впасть в самый сильный аффект на встрече, но если удается сохранить самообладание и попросить с полной уверенностью вернуться, то вуаля – он снова будет с вами. Важно уточнить: не приказать, не пытаться избегать эмоций клиента, а попросить «вернуть» себя на встречу.

Нет ничего полезного в том, что клиент тонет в своих эмоциях. Идея «прожить эмоции» зашла слишком далеко. Вы наверняка знаете ее как гипотезу о «накоплении эмоций». Точно слышали фразу «нельзя в себе держать». И уж наверняка пытались сами «дать волю чувствам», чтобы полегчало. К сожалению, нередко «выпускать эмоции» может быть вредно, и лучше использовать так называемое снижение стимуляции.

Идея о «накоплении эмоций» традиционно психоаналитическая (экономическая модель психики Фрейда). Она исходит из теории о «либидозной энергии». Для аналитика ваши эмоции в отдельности значат не так много (за исключением тревоги, ей отдается отдельное место в теории психоанализа). Сама эта концепция крайне далека от научно-популярного «накопления злости». Это, скорее, про внутреннюю экономику бессознательного.

Но как до нее додумались? Очень просто. Как и до всего научно-популярного. Фактически посмотрели на феномен: человек долго, часто и интенсивно испытывает какое-то одно и то же переживание, у него начинаются «проблемы». Путем мысленных изысканий был сделан вывод: «Ну, накопил, не пережил, контейнер переполнен (или мал), вот и захворал».

Несложно догадаться, что с такой трактовкой причины человеческих мук сложно спорить. Что ей противопоставить? Любые ваши доводы будут разбиваться об аргумент: «У других не копится, потому что у них контейнер больше» или еще что-то.

Мне более симпатично поведенческое объяснение проблемы «накопления эмоций». Любая эмоция обслуживается нашей физиологией. Там гормон выделился, тут нейромедиатор в синаптическую щель перескочил – вот и вышла «злость». Бесконечно долго эмоция длиться не может. Ваша нервная система не может постоянно работать в режиме «Шашку наголо и в бой!». Медиатору необходимо вернуться обратно после того, как он выбросился в щель и провзаимодействовал с рецептором, а надпочечникам нужен перерыв в выработке адреналина.

Когда вы пользуетесь этой системой раз за разом, стимулируете ее, банально силы организма заканчиваются. Это примерно то же состояние, когда вы плохо спали и мало ели, – вас все больше раздражает и сложнее не сорваться на ближних. Только 24/7. Вы постоянно находитесь в состоянии истощения, а тут еще какие-то эмоции нужно переживать. У вас в такие моменты кратно меньше сил на то, чтобы взять паузу и подышать. Поэтому вместо дыхания по квадрату вы дышите огнем на собеседника.

Именно поэтому, когда вам слишком часто приходится переживать эмоциональные качели, рано или поздно вы переходите в режим «могли бы вы с самого утра не колупать мозги, пожалуйста, я уже переполнен раздражением». Дело не в том, что у вас что-то накопилось там, где-то в каком-то метафизическом контейнере. А в том, что у вас меньше сил на то, чтобы выдерживать самое обычное раздражение, и оно ощущается умноженным на 100.

Если еще проще: ваш гнев простимулировали 10 раз, и выдерживать его вы устали. Поэтому, когда наступил 11-й раз, что-то сломалось. В противном случае, если бы эмоции где-то копились, то способы (навыки) эмоциональной регуляции не помогали бы, а лишь усугубляли ситуацию.

Когда мы руководствуемся популярной версией аналитической идеей о внутренней экономике эмоций, мы бесконечно смотрим назад, что-то оттуда достаем с мыслями «нужно прожить, пережить». Часто это упирается в то, чтобы чувствовать ради чувства, «давать больше пространства эмоциям». Такой подход, например, депрессивному клиенту, может стать петардой в зубы, простите за оборот. У клиента и так нет сил, а тут еще и нужно вчувствоваться, вложиться в анализ крайне непростых для него переживаний.

В то время как поведенческая традиция говорит: «Дорогой мой, ты сейчас не в ресурсе, не в потоке, тебе нужно свернуть попытки покорить мир и попробовать для начала чуть поесть и выспаться. Сначала восстановим силы, потом уже будем разбираться, куда ты их дел».

Эта идея направлена на анализ «здесь и сейчас» и с перспективой на будущее – как мне прямо сейчас себе помочь, чтобы уже сегодня ощутить хоть небольшое, но облегчение. Чтобы уже сегодня подумать: «Ну да, моя апатия не вечна, и, возможно, выход есть, и он не в окно».

Эта идея о том, что нужно остановить стимуляцию того, что прямо сейчас не выдерживается. Нет у организма возможности купировать банальное раздражение и разочарование, что что-то пошло не так. В том числе не стимулировать себя мысленно: «Я худший чел на свете». На такое предотвращение самостимуляции к сильным переживаниям направлено и КПТ, и непосредственно реструктуризация мыслей.

Именно поэтому в исследованиях было показано, что катарсис сам по себе не дает какого-то терапевтического эффекта и значимого изменения в состоянии и жизни клиента. Эмоциональная разрядка в моменте ощущается как «сброс» негатива. Хотя это ощущение чего-то сброшенного – больше последствия от пережитого пика. Когда вам удалось убежать от медведя, вы тоже чувствуете себя лучше. Это не значит, что забег от косматого дает терапевтический эффект. В конечном итоге после пережитого катарсиса поведенческие паттерны и схемы сохраняются. В моменте и после сессии клиент может решиться на что-то новое. Но поведение быстро угаснет, не встречая подкрепления.

После встречи я прослушивал снова запись и протоколировал ход сессии. Где-то ближе к концу я заметил фразу, на которую не обратил внимание на самой встрече: «Знаете, вы так добры, потому что еще не знаете всего», – обычно так говорят клиенты, которые в жизни своей не обидят и мухи, но они убеждены, что виновны почти в апокалипсисе, как первый человек, который ел не в том месте и не то, что следовало.

Не знаю, что удивило больше: сами слова или то, что я пропустил их на встрече. Я стал фантазировать, какие такие ужасы она способна натворить. В голову стали приходить странные картины. Как я узнаю позже, ни одна из них не совпала с реальностью.

Второй звонок супервизора прошел под тем же знаменем: «Александр, вы молодец, продолжайте слушать». Я пытал супервизора, надо ли делать что-то еще, уже третья встреча. На что шеф одернул: «Она ведь сама дала понять, что еще ничего вам не рассказала».

Звонок окончен. Я снова думал, что мой супервизор сошел с ума. Но однажды я уже убедился в том, что он прав. Возможно, стоит попробовать положиться дальше.

Так прошло еще несколько встреч.

Третья сессия

– После потери первого ребенка мне долго снились кошмары. Сюжет был похож: у меня пытаются украсть его. Будто родила, его тут же забрали, и он где-то в больнице со мной. И я знаю, что за ним должны прийти и украсть. Каждый раз во сне я мечусь по клинике и ищу своего ребенка. Я даже не знаю, как понять, кто из них мой.

– Чем заканчивается ваш сон?

– Ничем, просто в какой-то момент я так сильно измотана во сне, сажусь на пол и плачу, а после просыпаюсь уже заплаканная в своей кровати. Либо меня будит муж, потому что я кричу.

Своего второго ребенка Виктория потеряла почти так же, как и первого – спустя пару дней после родов. Дело в том, что все они рождались с редкой аномалией, которая нарушала некоторые процессы, в итоге организм ребенка будто бы не был способен справиться с жизнедеятельностью.

Третьего ребенка она потеряла, не родив. Во втором триместре она полетела домой к отцу на родину. Она всегда очень ждала этой поездки. У них были очень теплые отношения с отцом, особенно после того, как они похоронили ее маму.

Похороны Виктория помнит плохо, ей было десять, но помнит, что отец всегда напоминал: «Из нас двоих осталось лишь мое сердце, не разбей его». Папа переживал за дочь, особенно когда начались 2000-е, которые пришлись на подростковый возраст Виктории. У него не было сомнений, что она влюбится не в того парня или свяжется с дурной компанией. Его беспокоило только одно: без ее разрешения с ней могут сделать нечто плохое. Виктория так и вспоминала слова отца: «Они могут сделать ужасное».

В моменты успокоения она вспоминала именно папу. Как он пел песни на их родном языке. Как играл на гитаре. Отец всегда с нежностью говорил о знакомстве с мамой и любил рассказывать, как они сбежали.

Родители ее мамы, дедушка и бабушка, которых она узнала сильно позже, были против их замужества. После нескольких попыток ее дед чуть не застрелил отца, который вопреки всем традициям пришел просить руки дочери несколько раз. После угрозы пулей ее мама сбежала ночью с отцом. Они никому не сказали, куда бегут, чтобы не подвергать опасности свидетелей. Почти сразу же после ухода из дома они поженились.

Жизнь была тяжелая и бедная, им пришлось оставить все. А на тот момент основным способом устройства на работу и продвижения были семейные узы. Спустя время отец смог накопить и в долг приобрести станок для работы. Виктория плохо помнит его устройство, но!

– Первое, что он сделал на нем, – это браслет маме и колечко мне. Конечно, ни о каких драгоценностях речи не шло, все это было из обычного металла. Но то колечко я до сих пор храню, как и мамин браслет. Знаете, она ведь иногда надевала его, даже когда шла на какое-то торжество. Папа бурчал, говорил: «Что подумают люди, все в золоте, ты в железке полированной. У тебя же уже есть нормальные украшения, надевай их». Мама ничего не отвечала, надевала браслет. Она знала, что он был счастливее всех, когда она из множества украшений, подаренных после, выбирала именно его.

Папа так и работал руками. Делал ключи, детали для конюшни, какие-то бытовые инструменты и многое другое. Виктории нравилось трогать его шершавые руки.

– Мне казалось, что их не может порезать нож или проткнуть иголка.

Она вспоминала, как отец купил первую машину, а маленькая Вика закатила скандал, что на переднее сиденье посадили не ее, а маму.

– Я так хотела ехать впереди. Папа дождался, когда я успокоюсь хоть чуть, и сказал: «Вперед сажают свою жену, ты будешь женой и тоже сядешь впереди. А если твой муж посадит туда кого-то другого, вот тогда кричи, как кричала сейчас, и не успокаивайся».

Все самые теплые воспоминания были связаны с отцом, все самые сложные – со всей остальной семьей, отношения с которой складывались тяжело после родительского побега. Постепенно родственники приняли этот брак. Со временем стали помогать: как я уже сказал, времена были трудные, и отец много работал помимо станка дома на подработке на птицефабрике.

Викторию воспитывали тети, сестры. Они часто ругали её за мечтательность, кричали, когда она пела папины песни. Говорили: «Такую замуж кто возьмет? Муж придет с работы, а ты ему вместо еды – песню?»

Кажется, весь ее день был посвящен ожиданию, когда у папы будет время поиграть, а когда подросла – поболтать.

Приезжая вновь к отцу, она верила, что это поможет ей завершить успешно третью беременность. Пребывание в отчем доме даст сил. Тем более сейчас, когда отцу уже не надо так много работать и можно говорить целыми днями. Оставалось только пробраться через сварливых тетушек.

– Это было лучшее время, папа, как раньше, чистил мне яблоко: сам ел кожуру, а мне давал мякоть. Я до сих пор ем так яблоки и всегда рада, если муж мне их чистит.

Она особенно тосковала в последний вечер перед отлетом. Уже на прощание, перед заходом в аэропорт, отец обещал:

– Вот прилетишь ко мне в следующий раз с внуком, я тебе все яблоки почищу. А потом ты почистишь ему!

Как только приземлился борт, Виктория первым делом достала телефон написать отцу. Но увидела несколько пропущенных от мужа и своей тети, сестры отца. Она позвонила сначала супругу.

Отец разбился, когда ехал домой из аэропорта, и скончался в скорой. Виктория не помнит ничего больше. Дальше она помнит себя в больнице. Она потеряла ребенка.

В самолете у нее случился срыв. Она стала кричать, падать на пол – так рассказали работники скорой ее мужу. На борт вызвали врачей. Врачи госпитализировали ее и уже в отделении зафиксировали, что у ребенка остановилось сердце. Ее «кесарили» с согласия супруга. Ближайшие несколько недель она пробыла там, ее не отпускали.

Отца похоронить она не смогла, так как традиции требовали погребения как можно скорей и никто не ждал, что она оправится и прилетит обратно.

В этот момент ее рассказа мои щеки были едва суше ее. В какой-то момент она обнаружила это и остановилась. Она стала смотреть прямо на меня, молчала секунд двадцать, а после спросила:

– Вы плачете?

– Я не знаю никакой другой реакции, которая подошла бы к вашей истории.

– Знаете, после прошлых встреч я думала, что записана у вас «промокашка» или как-то так, потому что постоянно много плачу.

– Что вы подумали, когда увидели мои слезы?

– Может, если даже вы плачете, то мне тем более можно.

Почему-то в нашем горе, утрате, трудности, помимо наших эмоций от ситуации, есть еще оценка, как мы выглядим со стороны. Это называют метакогнитивными процессами – своего рода оценка оценки себя. Например, вы можете испугаться конфликта, а после подумать, что вы слабак, раз испугались. Большинство проблем составляет не сама первая реакция, а именно эта мета-оценка, которая вклинивается в процесс.

Виктория не просто плакала, вспоминая один из самых трудных если не самый тяжелый момент своей жизни. Она еще и критически оценивала себя в этот момент.

Такое описание возникает автоматически. Так же автоматически, как я сейчас, при описании истории со смертью отца, ушел в теорию. Признаться, даже сейчас, при написании книги, у меня катятся слезы от воспоминаний. Мне хочется уйти в академический рассказ про метакогниции. Неужели кто-то прочтет эту книгу и из всего рассказанного запомнит именно это дурное слово?

Возможно, вы решите, что психологу стоит поплакать перед клиентом и это придаст эффекта терапии. Отнюдь. Редок случай, когда это действительно сыграет на пользу.

Этот процесс, когда клиент понимает, что его эмоции нормальны и соответствуют ситуации, называется «валидация». Это первое действие, которое делает любой психолог. Прежде чем развернуть диспут о ваших убеждениях, терапевту следует напомнить клиенту, что он не сошел с ума и его переживания соответствуют тому аду, в котором он оказался.

Здесь есть крайне значимый нюанс: необходимо отличать валидацию эмоций от одобрения действия.

Например, клиентка, которая сорвалась и накричала на ребенка, совершенно точно не должна получить одобрение такого взаимодействия с ребенком, но должна почувствовать, что ее эмоции в тот момент и последующие сожаления о содеянном были услышаны, были поняты. Терапевту никогда не следует одобрять или не одобрять поведение клиента, лишь нормализовать его переживания.

Именно поэтому психолог никогда не может поддержать вас в полном разрыве контакта с родителями, но может сообщить, что ему понятно, почему вы этого хотите и что нормально этого желать. Это тонкая грань между «Летс гоу, джаст ду ит» и «Я вижу, как вам больно, как вы считаете, помогают ли ваши действия избавиться от этой боли или лишь откладывают ее и продлевают?».

Виктория получила валидацию. Знание, что ее мета-мысли о себе ошибочны, а слезы уместны.

Эту встречу мы закончили вовремя. Первую за два месяца.

Она улыбнулась. Посмотрела на стол и удивилась:

– Все это время тут была вода?

– С самой первой встречи.

Постепенно встречи перешли в кабинет. Нормальный кабинет. Придя туда в первый раз, я увидел в середине комнаты массажный стол. Благо клиентка опаздывала, и я успел сложить его, спрятав за занавеской.

Мы двигались дальше по ее истории жизни. Постепенно подошли к браку. Супруг никогда не делал ей зла. Впрочем, он вообще ничего не делал. Это важный момент. Часто люди испытывают дискомфорт в отношениях, но не могут его сформулировать. Например, ребенок может рассказывать о родителях, говорить, как зол на них, но не может найти, по его мнению, объективные на то причины.

В такие моменты люди произносят: «Вот моего друга отец лупил жестко, мой меня никогда пальцем не трогал, но я его ненавижу. Со мной же точно что-то не так?».

Ваши чувства априори не могут быть нормальными или ненормальными. Вы вообще не можете за них отвечать или обещать. Слова вроде «Я буду тебя любить всегда» можно смело переформулировать в «Я буду стараться решить проблемы и кризисы между нами». Это обещание прогнозирует не столько эмоциональное состояние, сколько способность следовать договоренности. А наши эмоции сами по себе всегда на что-то указывают.

Надо оговориться, что не следует анализировать каждый свой вздох, можно утонуть в рефлексии. Но в целом эмоции – это как огоньки на панели приборов автомобиля. Если загорелся чек – это не лампочка дурная, а следует разобраться в причине ее возгорания. Так же с эмоциями: дело не в том, что на родителей злятся только дураки. Совсем нет. Скорее всего, в этом контакте было что-то, что является причиной этой злости. А сложнее всего найти корень проблемы, когда он кроется в отсутствии чего-то, в нехватке.

Например, в какой-то семье отсутствует совершенно вовлеченность в жизнь ребенка. Ее просто нет. Никакой. Родители выполняют условно жизнеобеспечивающие функции, но не более.

Помню, у меня как-то была клиентка, сетовавшая на сына: «Он сколько живет, столько говорит мне, что я его не любила». Я долго пробовал уточнить, пыталась ли она понять, что он имеет в виду, – все было тщетно. Она только злилась и защищалась. Ее можно понять, она старалась быть лучшей матерью, но на экзамене получила кол от главного члена жюри – сына.

Я пошел ва-банк и попросил ее представить следующее:

– Вам за 90. У вас шикарный дом, который купил вам сын. И вот вечером вы звоните ему и говорите: «Сынок, ты так давно не заезжал ко мне. Я была бы так рада тебе». На что получаете: «Мам, что ты от меня еще хочешь, я все тебе купил». Вы вновь напираете на то, что будете рады его визиту, что хотите просто поболтать. А он вам в ответ: «Тебе если не хватает общения, давай я найму для этого человека». Как бы вы себя чувствовали?

– Я поняла, вы могли бы помягче.

– Я мог и был, но вы отрицали и защищались. Кажется, между нами случилось нечто похожее, что и у вас с сыном: я вам что-то говорил, а вы стояли на своем, пока пример не стал достаточно жестким. Может, вам не стоит ждать, пока ситуация с сыном станет жесткой?

Примерно таким же был супруг Виктории. Он был, но, с ее слов, почти никак себя не проявлял. Злит в такой ситуации то, что наши эмоциональные потребности не удовлетворяются.

Предполагается, что в паре есть две группы потребностей, направленные как бы в разные стороны: друг НА друга и друг ОТ друга – потребность в контакте и потребность в автономии. Одно не удовлетворяется через другое. Они не взаимозаменяемые. Например, супруг моей клиентки часто говорил: «Я же оплачиваю все твои занятия». Фактически он апеллировал к тому, что он вкладывается в потребность в автономии, когда ей хотелось контакта.

Это достаточно поверхностное объяснение динамики отношений, но, думаю, суть вам ясна. Ей хотелось разговора и контакт между ними ей представлялся иначе, нежели оплата ее хобби.

– Отец всегда говорил со мной. Часами. Я знаю, что мужчины могут быть такими, почему он не хочет сделать усилия? Что я не так делаю?!

Это доставляло ей боль. Но давайте обратим внимание на ее слова еще раз. Что она говорит? «…он не хочет сделать усилия». Откуда ей это известно? Да, супруг действительно не идет на контакт, но сокрушалась она не столько по этому поводу, сколько по фантазиям о том, что он не хочет. Будто она убеждена, что он не просто не идет ей навстречу, потому что не может или не понимает, как это сделать, а именно потому, что НЕ ХОЧЕТ.

С одной стороны, такая оценка ранит ее, делает больно. С другой стороны – успокаивает. Будто он способен на такое, но не хочет. И нужно как-то помочь ему захотеть.

В этом коротком эпизоде скрываются сразу несколько важных пунктов, которые становятся причиной страдания многих из нас.

Первый: отношение к другому как к шкатулке с паролем. Будучи движимы желанием заполучить одобрение другого, мы перестаем вообще видеть этого «другого». Он теряет для нас субъектность и становится объектом, к которому нужно верно подобрать ключ.

Так происходит не потому, что тревожные люди в глубине души злыдни. Совсем нет. Все дело в отсутствии опыта построения отношений, основанных на близости. Когда в том месте, где мы выросли, контакт надо было заслужить или заполучить каким-то хитрым образом, мы адаптируемся и научаемся делать это с помощью тысячи уловок.

Но главная беда начинается тогда, когда мы верим, что наши уловки работают. Я упрощу, чтобы вы могли узнать себя. Представьте, что в вашей семье раздавали объятия за сальто. Вы сделали сальто, мама вас обняла. Объятия мамы становятся для вас знаком, что вы все делаете правильно и сальто получилось великолепно. Вы ориентируетесь на такую модель.

Позже, найдя другого партнера, вы начинаете делать сальто. Делаете раз, делаете два, а партнер не обнимает. А в его семье давали объятия за подчинение приказу. И вот вы начинаете злиться и орать на него: «Ты что, не видишь, я тут ради тебя кручусь как шайба по болту, а ты даже не можешь комплимент сделать».

Вы делаете еще одно сальто. Партнер хвалит (ожидая своих поглаживаний), ведь вы только что ему приказали, а это уже знакомая ситуация. Вы на радостях обнимаете его, а он обнимает вас. Все получили что хотели: вы – комплименты вашему сальто, он – вашу улыбку за то, что подчинился приказу.

Вот вы так и живете, взаимодействуя не с самим человеком, не зная, что ему на самом деле хотелось, а следуете проверенным шаблонам, каждый раз подбирая нужное поведение, чтобы что-то получить в ответ. Вы убеждены, что если сделаете хорошее сальто, то из партнера выпадет любовь или любые другие поглаживания. Вы точно знаете, что если делать «раз», то из партнера должно выпасть «два».

Это особенно заметно в моменте, где Виктория сокрушается: «…что я делаю не так?». Она сразу ставит себя в положение, где можно получить желаемое, если все сделать верно. Просто ей пока неизвестно как. Такое положение дел совершенно игнорирует супруг, который может быть совсем не в курсе, в какой момент давать контакт, да и что такое вообще этот контакт.

Следующий момент еще интересней. Она заранее решила, что у супруга есть нужное ей. Она не принимает, что он другой.

Я сделаю небольшое пояснение к слову «принимать», поскольку его границы сильно разъехались в последнее время. Предлагаю обратиться к терапии принятия (Acceptance and Commitment Therapy).

В русском языке слово «принимать» близко по семантике к словам «одобрять», «соглашаться» или даже «любить». Фраза «Я принимаю тебя таким, какой ты есть» по своей сути означает: «Я тебя люблю, все окей, двигаемся дальше». Нам следует обратить внимание на английское acceptance, которое по своей семантике ближе к «признаю как факт реальности».

То есть принятие означает признание того, как на самом деле обстоят дела. Например, принимать свое тело не означает, что над ним не хотелось бы работать: сделать сильнее и функциональнее.

Принять отсутствие какой-то конечности не значит отказаться от протеза. Принятие значит признать необходимость как таковую, признать реальность.

Виктория не принимает супруга в том смысле, что он и ее отец – это два разных мужчины. Да, она может любить обоих, но они не обязаны быть похожи друг на друга.

Вы можете тут возмутиться и навесить ярлык: «Все понятно, она ищет отца, ей надо это проработать». Но разве партнерство не схоже в чем-то с родительством? Разве не любые отношения похожи на нашу самую первую любовь – любовь к родителю? В, например, дружбе мы ожидаем предсказуемость и безопасность? Значит ли это, что мы в друге ищем родителя, ведь первым объектом, который должен был нам обеспечить удовлетворение этих эмоциональных потребностей, был именно родитель?

Мне кажется это банальным оскорблением, когда человеку говорят: «Ты просто ищешь родителя, тебе нужен папочка, а не муж».

Во-первых, зачем вообще говорить подобное человеку? Что с этой информацией делать адресату? Во-вторых, да, нам всем нужна всеудовлетворяющая материнская грудь. Проблема не в самой такой потребности, а в непризнании того, что это невозможно во взрослом возрасте в полном представляемом/желаемом объеме.

Нет проблемы, что клиентка сравнивает супруга с отцом или желает себе спутника, похожего на отца. Трудность начинается тогда, когда она не признает, что это два разных человека, а дальше не старается узнать, кто же рядом с ней. Ее любовь к отцу сформирована и поддерживалась множеством часов проникновенных бесед. Она не возникла и не дана по праву рождения. Она сформирована их эмоциональным контактом и вложением в него. Есть ли у нее такой опыт с супругом? Пока что нет.

Такое положение дел оставляет Викторию на перепутье: она не может уйти и остаться тоже не может. Для принятия решения потребуется контакт с реальностью, но для нее пока что есть контакт лишь со своими фантазиями и представлениями о супруге, а не с реальным мужем.

– Я иногда что-то придумаю нам на вечер. Например, какой-то фильм посмотреть. Потом хочу поговорить, а он молчит и кивает, идет собирать свое лего.

– Вы говорили ему, чего бы вам хотелось?

– Да, – она говорила тоном, будто я спросил: «Он знает, что вас зовут Виктория?»

– Что получали в ответ?

– «Я и так сижу с тобой, что ты еще хочешь?»

Меня интересовало, как ее супруг проявляет себя в других сферах жизни. Возможно, ввиду культурных особенностей он хорошо умел выстраивать контакт с мужчинами, но не понимал, как это делать с женщинами. Ему не хватало эмоциональных средств на это.

– Скажите, к вам приезжают гости? Например, друзья супруга?

– Да, почти каждую неделю.

– Чем они заняты, когда собираются?

– Едят, пьют чай, болтают, играют в карты.

– Отлично, болтают, играют в карты.

– Да, отлично, но только не со мной. Со мной он не болтает и в карты не играет.

– А вы бы хотели поиграть с ним в карты?

– Нет. Я бы хотела, чтобы он мог со мной хотя бы сериал, который мы смотрим, обсудить. Я уже не говорю о том, чтобы обсудить все пережитое вместе: потери ребенка, ЕГО МАМУ.

– Как он делает вам подарки?

– Что значит «как»?

– Как он понимает, что нужно вам подарить? Что вы знаете об этом?

– Не знаю, наверное, я говорю, что хочу, вскользь.

– Вы намеренно это делаете и знаете, что он опирается на эти догадки, или просто предположили?

– Предположила.

– А как вы делаете ему подарки?

– Спрашиваю у сестер и подруг, что те дарили своим, и покупаю что-то похожее.

В паре один, как правило, конгруэнтен другому. Если что-то чувствует один человек, примерно то же самое испытывает и партнер. Это может стать большой точкой опоры – оба погружены в одни и те же ощущения в этих отношениях.

У меня родилось предположение, что супруг так же одинок, как и она. Но у него меньше эмоционального опыта, чтобы распознать в себе эти переживания. В отличие от супруги, которая хорошо понимала, что ей плохо, и знала причину. По крайней мере, предполагала ее.

– Мы сейчас продолжим разговор про вашего мужа, но могу я дать вам одно задание? Придумайте ему подарок самостоятельно и сделайте его. Хорошо?

– Ну хорошо. А что подарить-то ему?

– Виктория, самостоятельно. Вы точно знаете вашего мужа лучше меня.

– Откуда мне знать, что нужно взрослым мужикам?

– Не случайным взрослым мужикам, а вашему мужу. Что нужно мужикам, я тоже не знаю. Но мне, например, известно, какому подарку был бы рад отец или друг. Подумайте. Я бы хотел, чтобы вы рассмотрели в нем не просто «мужика», а супруга.

– Я попробую.

Дальше она продолжила говорить о нюансах их семейной жизни, перечисляя многое, что ее огорчает. Я занял привычную тактику, так как, кажется, все, что хотел сказать, сказал. Дальше оставалось «присутствовать». Почему-то я побоялся говорить супервизору про эту мою рекомендацию. Мне казалось, меня отругают за такой прямой совет клиенту.

У них был нож и правда

Спустя неделю клиентка взволнованно подключилась на онлайн-встречу и начала с новости:

– Я купила! Муж моей подруги сидел в тюрьме. Там они делали такие скипетры или костыли, я не знаю, как назвать. В общем, он отлично умеет делать их. Но они не простые, а в основании спрятан нож, и его можно достать из палки.

Я был поражен. В паре, где высокая конфликтность, появился еще один нож.

– Это еще не все! Он тоже мне купил. Ванночку для ног с массажером!!! После последней беременности у меня стали болеть суставы в ступнях, и к вечеру, особенно если ноги отекут, мне становится больно стоять.

«Теперь у них есть скипетр с кинжалом и ванночка для ног с массажером. У этой пары есть будущее», – подумалось мне.

Особенно Виктория была поражена тем, как муж был рад подарку. Он прикрепил на стену что-то вроде держателя и повесил туда этот скипетр. У кровати… А когда в выходные, как водится, приехали друзья, то он показывал им всем свою обновку. Даже кто-то успел порезаться.

Ей было сложно понять, чему она была больше рада: счастью супруга или ванночке для ног. Я тоже не мог понять, какой из подарков я не ожидал услышать больше всего. Все остальное было так же, она так же не чувствовала контакта в другом, но теперь у нее меньше болели ноги и была надежда, что когда-то супруг подарит ей что-то еще. Что-то связанное с умением сближаться и разговором.

После этой встречи у нас случился незапланированный перерыв.

Состояние ребенка ухудшилось, и потребовалось срочно улетать для дообследования сына. Она попросила пожелать ей удачи, потому что она стала бояться самолетов и связанной с ними смерти.

Спустя перерыв, который затянулся еще на месяц, Виктория записалась вновь. Встреча выпала на мой приезд домой и удалось договориться очно. Она впервые уточнила перед встречей, точно ли сессия состоится, и пришла немного заранее. На пути к кабинету я видел ее на лавке у соседнего дома. Вид был строгий. Напряжение настигло меня еще до встречи, но сама сессия его только усилила.

Как только Виктория вошла в кабинет, мне сразу хотелось сказать и погромче: «Что у вас случилось, я сейчас разорвусь от напряжения?!»

– Ребенку потребовалась срочная операция, но все прошло хорошо, его быстро выписали из реанимации, и восстановление идет по плану.

Она говорила это, не глядя на меня. Мне было невыносимо. Невыносимо от напряжения, в котором она держала меня и, по всей видимости, себя.

– Виктория, я вижу, что-то изменилось в вас или между нами в работе, но не могу понять, что именно. Вы считаете иначе?

Она взорвалась. Настолько, насколько могла позволить себе взрыв. Взгляд стал прямым, холодным, а слова звучали словно заученный текст. Ее тон был тверд, но похож на отрепетированный. Будто на той лавке она представляла много раз, как что-то скажет мне.

На тот момент мне было просто страшно. Меня охватила волна жара, и единственное, что я пытался сделать, – это привести себя в чувство. «Возможно, вот он, тот момент, когда я сбегу, а после супервизор с молчаливым укором посмотрит на меня».

Мне не помнится ни единого слова из сказанных ею. Я слышал только ее взгляд и видел тон. На тот момент мои ощущения были именно в такой комбинации. Если вы человек, который привык угадывать состояния вашего окружения, вам хорошо знакома эта способность – слышать взгляд.

Способность эта отнюдь не «супер», а скорее наоборот. Потому что если она идет вкупе с малой выдержкой, то вы начинаете озвучивать людям, что только что услышали/увидели в их взгляде. Одному психоаналитику принадлежит мысль, что клиент может простить психологу глупость, даже жестокость, но достаточную проницательность – никогда.

Если психолог будет озвучивать клиенту все увиденное, то человек просто не выдержит и сбежит. Чем точнее и правдивее будут предположения, тем сильнее будут сверкать пятки клиента в дверях кабинета.

Всем только кажется: вот бы психолог сказал мне, в чем моя проблема, а я возьму и решу ее. Во-первых, надо иметь недюжинное самомнение, дабы считать свои предположения единственно верными и «спускать их сверху» клиенту. Мол: вот ваш эпикриз, приговор окончателен. Ничего из сказанного вашим психологом не является правдой, пока это не будет обсуждено с вами. Даже если вам симпатична его трактовка, она прежде всего требует обсуждения.

Если вам постоянно кажется, что психолог метит точно в цель и вы смакуете его слова между сеансами, то впереди вас ждет гора разочарования в вашем специалисте. Гора будет сопоставима уровню очарования. Многим психологам хотелось бы, чтобы к ним заглядывали в рот и только дули в ушко: «Вы меня разгадали». Такой вот полуэротический контрперенос. Я бы даже сказал, тантрический эротический перенос.

Вместе с тем наша профессия совершенно не совместима с этой амбицией. Последнее и худшее, что можно сделать, – это использовать клиента для поддержания своей самоценности. Так в погоне за желанием «быть классным терапевтом по мнению клиентов» можно упустить проблему клиента.

В каком-то смысле эти два стремления противоположны друг другу: помочь клиенту и помочь себе за счет клиента. Отсюда такой процент выгорания специалистов, так как всегда приходится двигаться «от» собственного желания, которое, кстати, в эту профессию привело и было главным топливом в повышении своей профессиональной квалификации.

Мы все тут пришли реализовать свою грандиозность, выраженную в убеждении, что человек познаваем и сейчас мы его как раскусим. А потом еще и лавры соберем за наш ум и верность истине. В итоге оказывается, что последнее, чему стоит служить, – так это убеждению «мне все понятно, сейчас я вам расскажу».

Дальше, когда вы осознаете (хорошо, если это удалось, потому что уже на этом этапе много наших пало), что чесать свое эго на регулярной основе не удастся, а сталкиваться с горем других тяжело (вы ведь не камень), приходится искать иные мотивации. Тут начинаются танцы с бубном и ценностями: «Что для меня важного в моей профессии и в какую именно сторону хотелось бы двигаться?».

По моим личным наблюдениям, очень низкий процент терапевтов на самом деле любит вести практику. Большинству нравится изучение психики, но на этом особо не заработаешь. Поэтому многие выбирают альтернативу: я буду консультировать по мере сил, чтобы это обеспечило мне возможность в оставшееся время заняться любимым делом – закупом книг и новых курсов по повышению квалификации.

Именно поэтому многие психологи так много учатся. Не потому, что хотят лучше оказывать помощь. Уровень образования терапевта не сильно связан с его эффективностью, тут решают способность адаптировать выбранный метод к конкретному клиенту и навыки фасилитации. Психологи так много учатся, потому что им банально больше нравится изучать психику, нежели консультировать.

Во-вторых, в глобальном смысле не имеет никакого значения, насколько точно психолог смог выявить причину проблем и состояний клиента. Я бы даже сказал: совсем не важно.

Это элементарно невозможно проверить. Чтобы проверить какую-то гипотезу, в конечном итоге ее надо воспроизвести, устроить формирующий эксперимент. А наш клиент, к сожалению, не имеет маховика времени для возврата в прошлое и попытки переиграть именно то событие, которое мы указали ключевым.

Также решающим являются не сами события по себе, а то, как человек себе их объясняет, концептуализирует, говоря психологическим языком. То есть важным и травмирующим является не само поведение ваших родителей, а то, как вы себе его объяснили. Конечно, некоторые события можно объяснить только одним образом – мрак и ужас. Но это не отменяет факт того, что ключевым травматической реакции является не само событие, а ваше описание его для себя.

А травмой становится то, что мы вообще никак не можем себе объяснить. Оно настолько из ряда вон выходящее, а наши способности к описанию и вписыванию в концепт жизни ограничены в том или ином возрасте.

Именно об этом говорят Горовиц и Яноф-Бульман в своем когнитивном объяснении посттравматического стрессового расстройства. Теория когнитивной переработки травмы (по Ronnie Janoff-Bulman), интегрированная с моделями PTSD Марвина Горовица (M.J. Horowitz), объясняет посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) как разрушение и последующую реконструкцию базисных схем.

То есть установки человека о мире не способны вписать пережитое событие в собственные представления о жизни, а средств на реконцептуализацию своих воззрений может не оказаться, либо оно реконцептуализируется дезадаптивно, радикально для дальнейшего поддержания прежнего качества жизни. Отсюда берет свое начало соответствующая симптоматика.

Но если неважно, насколько истинно терапевт указал на причину, да и вовсе истинность установить невозможно, то что важно?

Общая вера в предложенный «миф». Фактически, клиент и терапевт договариваются о том, что будут думать о минувших событиях и переживаниях, связанных с ними, в определенных понятиях и по определенным принципам. Эта идея удачно описана в книге Брюса Уэмполда «The Great Psychotherapy Debate».

Медицинская модель психотерапии предполагает, что конкретные техники (работа с мыслями, актуализация сострадательной идентичности, навыки майндфулнес и т. д.) эффективны против расстройств независимо от отношений с терапевтом или ожиданий клиента. Эффективность подтверждается исследованиями, и эти методы реально работают, в отличие от чистых ритуалов.

Проблема в том, что у человека меняется множество факторов одновременно, и трудно выделить, что именно помогло. Представьте 20 мишеней. Вы стреляли по всем очередью из автомата вслепую. А когда попали в мишень № 7, то говорите, что так и хотели!

Поэтому обсуждения «идеальной интервенции» в рамках медицинской модели на консилиумах и супервизии часто скучны: все протоколы в итоге влияют на похожие процессы. Здесь неважно, какие «официальные» техники вы используете: если они работают в одной терапии, сработают и в другой. Современные подходы – это интегративный набор проверенных инструментов, упакованных в привлекательный «терапевтический миф», который клиент принимает и применяет. Пожалуй, поэтому схема-терапия обладает такой эффективностью – она крайне удачно впитала целый набор работающих техник из разных школ.

Это также объясняет популярность эзотерики и религии: они дают надежду, ритуал и подталкивают вас к реальным действиям. Что, в свою очередь, способно привести к отклонению от привычной формы поведения, которая создавала проблемы.

Психотерапия отличается акцентом на отношения терапевт-клиент и научным подходом для отслеживания эффекта, но радикальной разницы с эзотерикой содержательно нет – все способно стимулировать изменения. Проблема эзотерики в том, что она часто заканчивается сектантством и эксплуатацией человека и крайне редко помощью ему – вредит. То есть эффективные и научно обоснованные методы терапии фактически показывают не столько эффективность тех или иных действий, сколько указывают на безопасность метода. Мы точно знаем, что тот или иной научно обоснованный метод не навредит либо сделает это с очень низкой долей вероятности. Взаимодействие, которое применяет маг, не проверено никак. Но и тут, и там все упирается в специалистов на местах. Метод может быть выбран безопасный, но навыки коммуникации специалиста так низки, что он измучает человека своей психотерапией и только затянет время, которое было необходимо потратить на помощь. Вдобавок еще и создаст в человеке ощущение: «Я настолько болен, что мне уже не помочь».

Проблема условно «плохих» специалистов именно в этом. Сами по себе они какой-то травмы не нанесут и психику вашу не попортят капитально. Но оставят с ощущением, что к вам уже применили 33 метода, но ни один не помог. На деле же проблема будет не в методе, а в специалисте, который его применял и пытался лопатой закручивать шурупы.

Если еще короче: важно договориться с клиентом хоть о чем-то, что будет ему понятно и подтолкнет к проактивности. То есть к любой экспериментальной активности без ожидания, что все исправится само.

Поэтому если клиенту не нравится концепт, который я предлагаю, то сделаю попытки 2–3, дальше просто подстрою объяснения под воззрения клиента таким образом, чтобы у него была возможность это вписать в свои ценности и двинуться к пробам нового поведения.

Мой вопрос Виктории был не для того, чтобы продвинуть ее, – на тот момент я плохо мог выдержать ее напряжение и пытался через прояснение ситуации его сбросить. Отсюда и реакция. В каком-то смысле она поняла, что я делаю это для себя, а не для нее, и отреагировала на мое вмешательство.

Но не стоит сбрасывать со счетов мысль, что она искала возможность отрепетировать на мне гнев. В конце концов, для чего я еще сел напротив нее и обещал быть психологом?

После того как Виктория остановилась и взяла паузу для воды, я взял мысленную паузу, чтобы попытаться привести себя в порядок и мочь продолжить встречу.

– Я должна вам сказать, что этот ребенок не от моего супруга.

Мое лицо осталось прежним не потому, что я не был удивлен, а потому, что еще не отошел от прошлого шока.

– Вы вообще никак на это не прореагируете?

Я молчал. Молчал, потому что не знал, что ей сказать. Да и что надо говорить в такой ситуации? Спустя достаточно длительную паузу, в которую Виктория что-то искала в сумке, я озвучил свои мысли:

– Это важная деталь, но что вас разозлило?

Клиентка прекратила поиски неизвестно чего в карманах ручной клади и снова прижала меня взглядом к креслу. В тот момент мне подумалось: «Ну и что? Не от супруга и не от супруга, мне-то что должно с этого быть? Чего она кричала на меня? В конце концов, она не сказала мне: „Александр, я ваша биологическая мать“, – вот тут бы мне было какое-то моральное дело до случившегося».

Сначала мне подумалось, что это отрешенность, но на самом деле это было истинное принятие и вовлеченность. Меня интересовало, почему она решила рассказать это именно сейчас и в комплекте со злостью.

Она смотрела на меня и спустя какое-то время озвучила очень ровным и на удивление спокойным голосом:

– Вы ведь мужчина и совсем меня не осуждаете?

– Я понимаю, почему вы ожидаете такую реакцию. Но я не ваш мужчина, и у меня нет никакой амбиции на вас, кроме как узнать, почему вы сочли важным рассказать это сегодня. Что такого случилось в этот перерыв?

Она приступила к рассказу. Во время поездки в Москву к ней прилетел супруг. Обычно он не делал так, но не в этот раз.

Он купил ей вторую ванночку, потому что подумал, что её осталась дома. А ей нравилось вечерами расслаблять в ней ноги. Теперь у них было две ванночки и одно большое чувство стыда.

В тот же вечер Виктория рассказала все мужу. Ребенок был от ее троюродного брата. Вернее, он не был ее кровным братом. В той семье сошлись мужчина и женщина с детьми от разных браков, и это был его сын. Сын нового супруга ее тети.

Реакцию супруга она не знает, потому что с того момента не виделась с ним. Он улетел в тот же день домой, а когда Виктория вернулась в родной город, муж улетел на родину. Все это время он общался исключительно по поводу ребенка.

– Мне было проще с этим жить, когда у меня не было этих ванночек или была хотя бы одна. Вы виноваты, что посоветовали мне сделать эти дурацкие подарки. Муж стал лучше ко мне относиться, и мне стало жутко стыдно за мой поступок.

Объект агрессии был найден – я. До супруга ей было не достучаться, сказать кому-то, например, свекрови, невозможно. Единственный, кто остался, – я. Она хорошо понимала, что находится в заведомо сильной позиции, несмотря на неравный баланс власти в терапевтическом союзе.

Другой аналитик, имя которого я также не могу припомнить (их там столько за сто лет было, что это бесполезно заучивать наизусть), говорил, что дисбаланс власти бьет и по самому терапевту. Говоря в психоаналитических терминах, не только аналитик фрустрирует анализанта, но и анализант – аналитика тем, что последний не может вынести свои переживания в обсуждение.

Психолог не может тотально открыто заявлять о своих реакциях на все. Потому что эта реакция, сугубо эмоциональная по своей природе, будет воспринята клиентом как суждение.

Я молчал и слушал дальше ее повествование.

– Накануне того, как он приехал, я подумала о разводе. Что я не хочу быть той, кто радуется ванночке для ног. Я не хочу быть той, кто скрывает под носом мужа такой секрет. Да, второй ребенок его, но первый – нет. Возможно, поэтому он так сильно болеет и свекровь все-таки была права: Бог меня наказал за мои грехи. Жена из меня так себе.

Ее агрессия, которую она, возможно, впервые направила на другой объект, в данном случае меня, переключилась в привычный режим – направилась на себя, стала аутоагрессией.

Она стала сокрушаться о том, насколько она плоха во всем, попутно припоминая слова свекрови, теть и многочисленных родственников, которых я в какой-то момент перестал дополнять на моем рисунке ее семейной генеалогии.

Молчал я, потому что вообще ничего не знал, что сказать, и уже после, спустя годы, могу утверждать, что я рад своему ступору. Наверное, было бы лучше это делать не с таким каменным, припечатанным к спинке кресла лицом, было бы здорово добавить чуть наклона вперед и взгляд немного расправить. Но все же это было хорошо. Худшее, что можно было сделать тогда, – это отыграть ее сценарий.

Попытаться осмыслить что-то с клиентом в сильном аффекте бесполезно. Сначала надо стабилизироваться. Антонио Семерари в своем руководстве по метакогнитивной межличностной терапии очень убедительно объясняет, почему если клиент впал в сильный аффект, то следует пожертвовать техникой и перейти к попытке помочь клиенту выдержать его эмоции и реабилитировать терапевтический альянс.

Психика человека в межличностной коммуникации выполняет четыре действия параллельно: мониторинг, интеграция, дифференциация и децентрация. Последние три пункта сложно реализуемы без мониторинга. А при сильных эмоциях вернуться к своим переживаниям крайне трудно. Соответственно, трудно выполнить мониторинг происходящей психической активности. Сначала следует дождаться, когда физиологически эмоции успокоятся.

Это случится достаточно быстро, если их вновь не стимулировать: гормоны растворятся в крови, а нервная система переключится в парасимпатический режим, после чего постепенно кровь отхлынет от мышц к внутренним органам, тахикардия успокоится, дыхание замедлится, а сердце перестанет выпрыгивать из груди.

В тот момент я совершенно об этом всем не думал, а при упоминании имени Семерари я бы, скорее всего, подумал, что речь идет о неизвестном мне футболисте.

В какой-то момент Виктория снова замолчала, на этот раз оставив сумку в покое.

– Вика, – я впервые обратился к ней сокращенно, сделав это непроизвольно, видимо, все-таки где-то остатки контрпереноса зацепили меня, – мне жаль, что за последний месяц вы пережили столько всего, а какой-то сюжет так и не закончен. Но еще больше мне жаль, что в гуще событий вы решили объявить себя главной грешницей. Ваш стыд мне понятен. Он говорит о том, что вы нарушили те обещания, которые считаете важными прежде всего для себя. Сам факт, что вам стыдно, говорит о том, что вам было это важно. Поэтому и скрывали, и поэтому при случае рассказали. Я бы не хотел вас так оставлять и предлагаю добавить одну встречу завтра. Я уточню по аренде и позвоню вам, чтобы предложить время. Хорошо?

Виктория кивнула.

Я вылетел из кабинета, как только понял, что она ушла на достаточное расстояние от здания. Все, что хотелось сделать, – это супервизироваться и по возможности больше никогда не консультировать. Вообще. Сам обрушился на себя за этот совет с подарками. Мне в полной мере удалось понять это правило: почему нельзя давать советов. Не для того, чтобы не навредить клиентам, а чтобы они потом НЕ НАВРЕДИЛИ ВАМ.

Этим же вечером я напросился на срочную супервизию. Мой шеф выслушал меня с более спокойным видом и сказал: «Ну да, это было лишним, и, кажется, вы понимали это сразу, поэтому и утаили от меня? Александр, вам не удастся получить хорошую супервизию, пока вы будете рассказывать мне все только согласными буквами, выкидывая из речи гласные. Рассказывайте все как есть. Если я вас наругаю, то ничего страшного, с кем не бывает. С назначением встречи вы тоже поторопились. Но раз уже пообещали, исполняйте».

Супервизия закончилась, и спустя пару минут после звонка я уже в одиночестве закричал: «Так, стоп, а делать-то что мне?».

Завтра будет сессия, на которой я практически сам настоял. Настоял только потому, что посчитал, что она сбежит через неделю, а я буду думать, что она наложила на себя руки. Мне было страшно, и поэтому я хотел предложить какую-то скорую помощь.

Я позвонил клиентке, предложил время. С одной стороны, боялся, что трубку не возьмут, с другой стороны – хотел, чтобы не взяли. Виктория согласилась на первое же предложенное время, сказав, что детей забирает свекровь и она свободна.

Она пришла вовремя. Села напротив меня с тем же спокойным напряжением, которое было на прошлой встрече.

Я приготовился к повторной атаке, ибо уже знал, что значит эта поза и сумочка, придвинутая поближе, чтобы при случае что-то снова в ней искать.

– Мне кажется, на прошлой встрече я поступил некорректно, потому что обратился к вам будто на «ты», Вика.

– Вы сказали «Вика»?

«Зачем я вообще это сказал? Она не заметила, можно было бы просто двинуться дальше. Каков болван!»

– Да, я обратился к вам так. Мне было бы важно проговорить это сразу, поскольку после встречи я переживал об этом.

Это была ложь, почти. Переживал я совсем о другом. Что сделал что-то, что могло ее ранить, но единственное, о чем мог сказать, – это про имя. Хотя фактически за этим стояли слова: «Я считаю, что я бездарный терапевт, который мог вам навредить, поэтому прошу простить и жаловать».

– Если вам будет легче, я могу один раз обратиться к вам «Саша», – говорила она не как шутку, а как издевку.

– Давайте вернемся к моменту, когда вся история только началась?

– Вы про измену. Это было за девять месяцев до родов. Как это обычно бывает.

– За девять месяцев до родов был секс, а все то, что привело к нему, случилось задолго до. К этому и предлагаю перейти, – я уже стал злиться, что она юлит.

Очевидно, что ей не хотелось возвращаться ни к чему, и мне следовало предоставить хоть какую-то мотивацию.

– Виктория, я бы хотел вас понять, а не просто знать факты биографии. Возможно, это поможет вам лучше узнать саму себя. Потому что, очевидно, назвать себя грешницей мало похоже на попытку себе помочь.

– Вы хотите сказать, что я не справляюсь?

– Да, вы не справляетесь. Не справляетесь с тем, чтобы попытаться понять себя, прежде чем пожурить. Поэтому сегодня роль «понимающего вас человека» займу я, но для этого мне нужен ваш рассказ. Вы готовы сегодня вернуться «туда»?

Она опешила от такого напора и даже отставила сумку подальше от себя. В каком-то смысле это была моя злость. Возвращаясь в прошлое, я понимаю: меня злила ее попытка перебросить на меня свою терапию. Будто мне сейчас нужно сделать что-то такое, чтобы ей полегчало или она смогла себя простить. Если быть еще честнее, то страх, что ноша мне не по силам. Возможно, сейчас я бы сделал это иначе, но тогда это сработало.

После первого года их брака, когда закончился тур по родственникам «по всему свету», ощущения между ней и мужем охладели. В каком-то смысле этот фестиваль смотрин был их способом организовать этот контакт друг с другом. После чего эту задачу на себя взяло зачатие детей. Секс стал работой, на которую приходила она и видела, что «приходит муж».

Виктория не могла понять, чего она боится больше – снова неудачной попытки или попытки, которая окажется удачной и надо будет жить со страхом потерять ребенка снова. Скорее всего, те же чувства испытывал супруг.

В один момент она совершенно устала. Потому что секс был сугубо в одной позе – в той, где семенная жидкость, по совету из интернета, «должна попасть куда нужно» и удастся забеременеть.

Она видела, насколько этот секс был безразличен супругу. По крайней мере, так она об этом думала. Либо проецировала свои переживания на супруга.

После очередной попытки, закончившейся менструацией, Виктория полетела на родину. Там не было отца, но были многочисленные тети, растившие ее, перед которыми она чувствовала долг погостить. Они сами регулярно напоминали ей об этом долге.

Там она познакомилась с этим молодым человеком. Он был на пару дней старше нее, и ей виделась в этом какая-то магия или судьба. Он был приятным для Вики и достаточно обходительным. Сами подробности секса она упустила из рассказа, сказала только, что уже по приезде обнаружила, что беременна.

Поскольку супруг уже не спрашивал, чем заканчивались последние попытки, она объявила, что последняя была успешной. Она считала удачей, что ребенок родился раньше срока, так как это вписывалось в ее легенду.

После родов и по приезде домой из родильного отделения она ожидала, что ее накроет тоска. Но увидела такую же отрешенность супруга и то, что родственникам интересен только ребенок, но не она сама. Это все спровоцировало ее на фантазии о том парне. Они не общались никак, но она постоянно думала и хотела ему написать. Так и не решилась. Стыд победил.

В каком-то смысле она была рада такой реакции супруга. Если бы она была иной, то контакт в паре восстановился, и это признание случилось бы раньше.

В этом коротком рассказе есть очень значимая деталь. Секс сам по себе ничего не представляет. Это такое же действие, как и много других, только связано с нашими гениталиями. Значимости и смысла этому действию добавляют те договоренности, в которые он включен.

Например, в браке, где пара выбрала спать только друг с другом, он становится знаком следования договорённостям. В таком случае измена становится болезненной для другой стороны не просто по факту прикосновения гениталий партнера к гениталиям другого человека, а из-за нарушения договорённости.

Семейные терапевты из касты адептов теории привязанности подчеркивают, что любой конфликт – это всегда конфликт угрозы привязанности. Разбросанные в очередной раз носки бесят не сами по себе, а потому что: «Ты снова нарушил то, о чем я просила, ты игнорируешь меня, и я опасаюсь, что не понимаю, как дальше строить общение, а это может привести к разрыву».

Понятное дело, что никто так не мыслит в моменты ссоры. Мы чаще думаем: «Чтоб тебе икалось и не замолкало», – но на чувственном уровне происходит именно страх разрыва. Нас бесят сами действия партнера не по факту их наличия, а по тому, какое они имеют личное значение для нас – как они бьют по нашим собственным представлениям на контакте в отношениях.

Очевидно, что в данных отношениях и в той культуре, в которой росли клиентка с супругом, договоренность об эксклюзивных сексуальных отношениях была одной из главных. Дело не в доверии или недоверии. Не от большого ума говорят, что ревнуют только люди, у которых есть проблемы с доверием и самооценкой.

Выбор эксклюзивности в данном случае становится символическим: «Я останавливаюсь на тебе и прекращаю остальной поиск». И в каком-то смысле: «Я готов или готова выдержать сексуальное желание к другим, потому что мне важно то многое остальное, что есть между нами».

Измена бьет по обоим обещаниям и поднимает вопросы как всех остальных договоренностей – будут ли они соблюдаться? – так и вопроса: «Как меня видит мой партнер? Эти представления обо мне реалистичны?».

Реальность была такова: она призналась супругу, он уехал. Отталкиваться стоит именно от нее, все остальное – интерпретации.

На мое удивление, к концу встречи она произнесла:

– Это в любом случае как-то разрешится, и все мы как-то будем жить дальше, считаю ли я себя дрянью или нет. Вроде как убивать он меня не собирается. Хотя, даже если так, я даже его понимаю. Столько пережито вместе, а потом я заявляю, что ребенок не его.

В крайне растерянном состоянии, в каком была Виктория, человек ищет модель поведения, которую можно будет скопировать для решения проблем. Мы, люди, профессиональные подражатели. В случае сильной растерянности в кабинете психолога такой моделью становится сам терапевт.

На протяжении всей встречи я только уточнял, какие у нее есть факты. Делал я это не потому, что знал, что стоит помочь уйти от интерпретаций к реальности, а потому что боялся, что она снова впадет в аффект. Впрочем, неважно, что я тогда думал, это сработало. К концу встречи она действительно опиралась на реальность. По крайней мере, эти 15 секунд, пока произносила данную реплику.

К нашей следующей встрече супруг вернулся, и состоялся разговор, который Виктория описала как «странный».

– Я ожидала скандала, криков, ругани. А вышло что-то очень странное. Я даже не знаю, как это рассказывать.

– Что странного было для вас в этом разговоре?

– Он не злится вообще на саму измену. Потому что думает, что «совершенно не любил меня с самого начала». Я даже не знаю, как на это реагировать. И что чувствовать. Как это понимать? Чем тогда были годы попыток завести ребенка? Я же видела, что ему тоже было тяжело. С другой стороны, это объясняет, почему он был всегда безучастен по отношению к нашим конфликтам с его мамой, почему он не защищал меня.

Она сама была в крайнем смятении. На это особенно указывала сумка, которая необычно осталась у входа. На наших очных встречах неизменными были две вещи: опоздание на сессию хотя бы на минуту (а когда она пришла заранее, случился тот приступ ярости) и ее сумка, которая всегда была прижата к ней. Она могла в ней копошиться, перебирать ручки, могла просто поглаживать, видимо, из-за приятной текстуры замши, но она никогда не оставляла ее у входа.

– А еще знаете что? Я впервые увидела, как он злится на меня по-настоящему. Но, повторюсь, не на измену, а за то, что я никак не отреагировала на его слова о нелюбви ко мне. А я и сама не знала, что чувствую. Дальше было еще несколько разговоров, но они уже были другими. Мы как будто были «союзниками и обсуждали коварный план».

– Что вы имеете в виду, говоря «союзники»?

– Не муж и жена, как мужчина и женщина. А союзники по делу. Будто у нас какой-то деловой план, и мы его обсуждаем.

– Какой вы обсуждали план?

– Мы стали говорить все как есть. У меня есть один ребенок от него и старший от другого мужчины. Он считает, что никогда не любил меня. Ах. Кстати. Да. Он все же злился на измену. Я забыла один из диалогов. Он злился. Но не потому, что я нарушила нашу договорённость, а потому, что он так много вкладывал сюда, хотя не любил, а я как будто не оценила это все и «изгадила изменой», как он сказал. Моя измена стала фактом неблагодарности за его попытки быть в браке и не разойтись, а не сигналом к тому, что я ненадежная жена.

Как я и говорил выше, для каждой пары измена имеет свой персональный смысл, который никогда не будет виден снаружи. Поэтому все советы по спасению брака от измен не работают. Образно говоря, вы будете пытаться накормить другого человека гречкой, а ему нужен будет рис. Пока он сам вам об этом не сообщит и не попросит риса, вы бессильны.

Сохранение отношений лежит между честностью одного в своих желаниях и готовностью другого эти желания узнать. Эти роли должны обязательно меняться периодически. Не выяснив этого, они могли бы двинуться дальше. Она пыталась бы быть верной. Но раздражение бы оставалось. Потому что с другой стороны ожидает не столько строгое следование договорённостям, сколько желание быть замеченным, быть признанным, что он хороший супруг и многое делает.

Вы можете наклепать в данном случае ярлыков или даже диагнозов. Броситься всеми любимым матерным словом «созависимые». Но через это проходят многие, если не все отношения. Никто не приходит в брак с надеждой сделать жизнь неизвестного человека лучше. Все приходят сделать свою жизнь лучше. А уже спустя время понимают, что это игра обоюдная с заключением контракта: ты мне важен и я хочу сделать себе приятно, сделав приятно тебе, буду верить, что ты того же мнения.

Но для этого придется рискнуть дважды. Сначала рассказать честно, что же вам такого нужно в этих отношениях. А затем поверить, что другой «накормит вас, как обещал, ко времени».

На этом строится любой контакт и близость: на риске открытости и доверии, что уязвимость не будет использована против вас.

Вы можете прорабатывать себя с частотой три раза в неделю на протяжении многих лет. Вам это поможет лишь лучше знать, что вам нравится рис или гречка. Но это никак не накормит вас и не избавит от страха перед попыткой довериться. Особенно если вам хочется, чтобы это сделал другой. Никакое самостоятельное поедание ужина не утолит желания, чтобы этот ужин вам приготовили. Рано или поздно придется признаться в этом себе и постараться сыграть в эту рисковую игру «отношения».

– Виктория, я не пойму…

– Давайте все же Вика. Я давно хотела сказать, что меня раздражает, что вы обращаетесь полным именем. Так в моей жизни делает только свекровь, и у меня ощущение, что за этим полным обращением последует упрек, что я что-то не сделала снова.

Меня немного смутило это сближение, но и смелости возразить тогда не нашлось, хотелось поскорее задать вопрос.

– Вика… – я забыл свой вопрос.

– Александр?

– Мне надо пару минут, чтобы вспомнить, что я хотел спросить, я не записал… Вика, возможно, я ошибаюсь, но вы описываете что-то приятное. Вы будто оставили какой-то багаж того, «какими надо быть супругами», и просто были собой, какие есть.

– …

– Я имею в виду, что, наконец-то, вы говорили честно, не боясь что-то испортить. Может, вам нужен был весь этот апокалипсис только чтобы сесть и на развалинах брака наконец поговорить?

– Возможно, вы правы, мне надо это записать. Где моя сумка?

– Погодите. Останьтесь на месте. Неужели вы не запомните эту мысль? Зачем вам сумка?

– Я запереживала и хотела записать.

– Вы запереживали и решили убрать этот стресс. Нам с вами уже хорошо знакомо, чем заканчивается такая стратегия – взрывом и разговором. Давайте сразу перейдем к разговору.

Виктория опешила снова. Ее выражение лица повторило то, которое было во время рассказа о разговоре с мужем. Она села обратно на диван, и мы перешли к обсуждению грядущих встреч онлайн, так как мне надо было снова уезжать в другой город в университет.

В конце встречи, уже выйдя, она вернулась. И сказала: «Спасибо за эту мысль, ее и правда лучше запомнить, а не просто записать и оставить в блокноте».

Сумка или салфетки?

Следующие несколько встреч мы обсуждали их вновь и вновь возникшие разговоры с мужем. Они приняли решение оставить в тайне между собой знание о реальном отцовстве ребенка.

– Знаете, мы вообще ни разу не обсуждали развод. Я только сейчас это поняла. Мы как будто негласно договорились, что дальше мы будем вместе, но надо как-то ужиться под одной крышей.

Вечера стали спокойными. Не в том смысле, что он лежит у меня на коленках и мы смотрим сериалы, пока я поглаживаю его макушку. Нет. Он заказал себе конструктор лего, я сижу смотрю сериал. Младший часто возится где-то рядом со мной. Старший обычно собирает что-то с папой. Ну как собирает. Тот ему дает детали, он их абы как скрепит, и муж пересобирает их как надо.

– А ведь меня раньше страшно бесило, что он не занят мной вечерами.

Что изменилось? Тот же самый вечер, что и раньше – все заняты тем же.

Раньше способов почувствовать контакт было кратно меньше. Можно сказать, что все взаимодействие сжималось до пары минут вечером и какого-то общения днем в переписке. Все общение выпадало на обсуждение состояния здоровья ребенка. В такой обстановке, когда кто-то из двоих, например, супруг, отдает предпочтение сборке лего, ситуация становится сродни предательству. Будто вместо нас выбрали гоночную машину из множества деталей, а мы неинтересны.

Для супруга ситуация была иной: он, по своему мнению, и так вкладывался в эти пару реплик, которые вообще не хотел, так как считал, что не любил. Отсюда картина выглядела следующим образом: он со своей стороны считает, что и так делает много, но все из сделанного не является близостью для супруги. Она со своей стороны не чувствует эту близость, так как способ, которым проявляет ее супруг, ей не подходит.

Образуется порочный круг: супруг выполняет действия, которые, по его мнению, должны привести к результату, – действия не совпадают с ожидаемыми для супруги – супруга злится – мужу непонятна злость и обидно, что его вклад не оценен – он отстраняется – супруга злится еще больше и еще больше вовлекается в конфликт по поводу совместного времени – супруг снова выполняет действия, не совпадающие с ожиданиями.

Подобным порочным кругом ходят многие пары. Ходят по нему, потому что страшно проговорить все как есть. Вдруг не примут, отвергнут или сочтут дураком. Но когда уже все разрушено и терять нечего, как-то легче говорится.

Меня удивил ее поступок на следующей встрече. Начать ее она решила с извинений.

– На одной из прошлых встреч вы извинились, теперь это хочу сделать я. Я сказала вам как-то, что вы так хорошо ко мне относитесь, потому что меня еще не знаете. Но я ошиблась. Теперь вы знаете меня, а относитесь все еще хорошо.

– Что вы имеете в виду, говоря «вы относитесь ко мне хорошо»?

– Никак. Вы относитесь ко мне никак. Я рада этому. Мне долго хотелось, чтобы вы встали на мою сторону. Сказали, какой сухарь мой муж. Как мне не повезло со свекровью. Но вы не делали этого. Мне казалось, что вы на их стороне. По крайней мере, как мужчина вы на стороне моего супруга. Особенно, когда говорили что-то, что должно меня побудить подумать о том, каково ему. Иногда мне хотелось вам сказать, что вы просто мужчина и не можете понять, каково мне. Потом я хотела сказать, что сожалею, что обратилась к неопытному специалисту, вместе с тем было страшно вас обидеть, ведь вы единственный, кто слушал меня. Спустя какое-то время мне стало понятно, что вы относитесь нейтрально к моим рассказам. Нет, вам не пофиг. А ровно.

– Я как будто интуитивно понимаю, о чем вы, но все же позвольте уточнить: как вы видите эту разницу между «пофигизмом» и «нейтральностью»?

– Пофигизмом для меня бы было, если бы вы что-то советовали, лишь бы я отстала от вас с каким-то вопросом. Мне сначала казалось, что это был бы отличный вариант: чтобы вы сказали, что делать – уйти или не уйти, устроить свекрови скандал или терпеть. Мне думалось, что ваше молчание или уточнения – это пофигизм. Потом я подумала, что равнодушием было бы набросать мне советов и отправить домой, лишь бы я скорее отсюда ушла. Но вы этого не делали.

Я, наверное, сама с трудом могу это объяснить, но ваша вовлеченность была в том, что вы не лезли в ситуацию. Слушали меня, давали мне тут пробеситься. Мне каждый раз казалось, что сейчас я просто лопну от эмоций, смотрела на вас, вы сидели смирно, и я начинала злиться. Дальше меня переполняла злость, но спустя время и она утихала. В какой-то момент я, что ли, поняла, что меня не разорвет от эмоций. Я злюсь и злюсь. В общем, спасибо, что ничего не сделали!

Я был удивлен и вспомнил слова супервизора на одной из лекций: «Если ваш клиент ушел и сказал: „Вы ничего не сделали, я все сделал сам“, – это ваша лучшая работа».

В конечном итоге клиенту важно не столько отблагодарить психолога, сколько увидеть, что специалист был не отверткой, а инструкцией к сборке шкафа. Если клиент будет видеть спасение в психологе – это стоит проговорить. Специалист действительно мог быть значимым новым условием в жизни клиента. Но жить ее должен все-таки сам клиент, а не жили за него.

– Спасибо, – сказал я на автомате.

– А вы за что меня благодарите, Александр?

– За то, что… за ваши теплые слова и за оставленную у входа сумку…

– Причем тут сумка?

– Вы часто брали ее, как мне казалось, чтобы прикрыться или успокоить себя, а сейчас оставили. Я счел это знаком доверия, что вы перестали быть наготове уйти в любой момент.

– Ах, да. Я брала ее с собой, потому что у вас в кабинете были ужасные салфетки. Они были жесткие, и, поскольку плакала я много, у меня был натерт ими нос и глаза. А у меня были свои мягкие салфетки. На онлайн я не брала сумку, потому что у меня, очевидно, сразу были на столе мои салфетки. А на наши очные встречи перестала брать, потому что вы сменили те платочки на более подходящие, которые не натирают.

У терапевта всегда есть риск скатиться в апофению и начать искать смыслы там, где их совсем нет. Соединять бессмысленное.

– Мне кажется, что вы сделали сегодня нечто похожее со мной. Похожее на то, что стали делать с супругом. Вы стали говорить прямо о тех или иных переживаниях касательно меня. Например, что злились или хотели уйти.

– Да, я подумала, что если уж на мою измену вы сидели смирно, то как-то вынесете информацию, что я злилась на вас.

Мне было забавно. Это ощущение знает любой терапевт в завершении терапии. Смесь вопроса «Чем я тут вообще занимался?» и мысли «Да, это был я, я молодец». Парадоксально то, что ни одна из двух частей не будет окончательно принята или отвергнута. Мы никогда не знаем точно, что было сделано нами такого, что на самом деле повлияло на состояние клиента. Или не сделано.

В данном случае Виктория была благодарна, что не сделано.

Спустя почти два года, когда я уже жил в Москве, Виктория записалась на одну сессию. Она лишь хотела сказать, что у них будет девочка и они переезжают в столицу. Решила она это сделать, потому что прочла пост какого-то психолога о том, что психологам всегда интересно, как там идет дальше жизнь клиента.

Как же я благодарен этому коллеге!