— Иван Петрович, батюшка, а вещи-то ваши? Скальпели? Книги? — шепнула тихо она ему.

— Всё самое ценное, Дуняша, уже в твоем доме, — спокойно ответил Иван Петрович, поправляя воротник сюртука, — Остальной хлам эпохи средневековой медицины должно тут сгореть Если я это начну сейчас выносить, это сразу вызовет подозрение у кучера. Я сейчас запру ворота.

Точно по его расчетам, на девятнадцатой минуте из кухонной трубы повалил густой, неестественно белый дым. Затем из глубины здания раздался глухой, утробныйХЛОПОК. Это была не детонация, а резкое, объемное воспламенение газов.

Пороховой заряд мгновенно разорвал старую кладку внутри стены, и раскаленные до тысячи градусов газы вместе с горящей вековой сажей хлынули прямиком на чердак, в сухие, как порох, сосновые стропила.

Уже через пять минут над крышей земской больницы взвилось первое грязно-красное пламя. Горящее сухое дерево гудело, как орга́н.

Иван Петрович стоял у ворот, заложив руки за спину — это была его старая профессорская привычка во время обхода. Огонь отражался в его молодых глазах. Вспыхнувший чердак гарантировал, что пожарные насосы уезда, даже если приедут через полчаса, ни за что не спасут здание. Крыша рухнет внутрь, хороня под собой гнилые полы и чиновничью жадность.

— Пожар! Больница горит! — донесся с соседней улицы истошный крик случайного прохожего. Где-то вдалеке забил колокол на каланче.

— Барин, — взволновано сказал кучер показывая кнутом на горящий гадюшник, — никак пожар!

— Вижу! — спокойно ответил лекарь, — я давно писал просьбы в земскую управу, чтобы выделили деньги на прочистку дымоходов, они ни дали ни копейки, и вот результат!

— Да! С дымоходами шутит никак нельзя, Ваша права Ваше Благородие! А что теперь будет? — спросил кучер.

— Новую построят, поехали, тут мы ничем помочь не можем!

Иван Петрович развернулся и сел в пролетку к Дуняше. Они поехали в сторону окраины городка, где их ждал крепкий пятистенный дом покойного лекаря отца девушки. С завтрашнего дня уездный городишка узнает, что такое настоящая, стерильная хирургия. И земству придется построить ему новую клинику, хочет оно того или нет.

Утро встретило Павловск тяжелым, серым небом и удушливым запахом гари, который накрыл всю окраину. От земской больницы остался только черный остов первого этажа, груды обвалившихся бревен и одиноко торчащая, расколотая пополам печная труба кухни, а также несколько печных труб отопления палат. Кое-где среди углей еще лениво вился сизый дымок.

Голова земской Управы, Филипп Егорович Баранов, стоял у забора, увязая дорогими лакированными сапогами в тверской грязи. Его круглое, сытое лицо сейчас было бледнее больничной простыни. Он судорожно вытирал пот со лба шелковым платком и едва не плакал.

Провинциальный город в России в конце девятнадцатого века управлялся на основе Городового положения тысяча восемьсот девяносто второго года — закона, который сочетал выборное местное самоуправление и жесткий контроль со стороны царской администрации. Главными частями этой системы были Городская дума, Городская управа и государственный губернатор.

Городская дума, это была выборный распорядительный орган, который решал вопросы бюджета, благоустройства и хозяйственных нужд. Гласных (депутатов) выбирали только те горожане, у которых было имущество и высокий размер налогов.

Право голоса имели лишь владельцы недвижимости и крупные торговцы. По закону тысяча восемьсот девяносто второго года круг избирателей сильно сократился, а мелкие ремесленники, рабочие и приказчики были лишены права голоса.

Городская управа, это была исполнительный орган, состоявший из городского головы и нескольких членов. Голова руководил и думой, и управой, а его кандидатуру утверждал министр внутренних дел или губернатор. Но власть городской управы была весьма условна. Губернатор и местная правительственная администрация имела право отменять любые решения городской думы, если находила их «незаконными» или «невыгодными» для государства.

Полиция города не подчинялась органам самоуправления. Городничий или исправник зависели напрямую от губернского руководства и отвечали за порядок, аресты и сыск.

Города жили на доходы от сборов с недвижимого имущества, трактиров, лавок, а также сборов за право торговли и извоза. Дума отвечала за мостовые, освещение (керосиновое или редкое электрическое), водопровод, базары, пожарную охрану, больницы и начальные училища. И вот поэтому Голова был безутешен.

Рядом, брезгливо приподнимая подол темно-синего суконного платья, стояла княжна Алина Николаевна Елецкая. На её груди тускло поблескивал золотой знак Коллегии Целителей. Вокруг её тонких пальцев то и дело пробегали короткие зеленые искры — она сканировала остаточный фон Эфира на пепелище.

— Это крах… Это чистый крах, матушка Алина Николаевна! — скулил Голова, едва не ломая пальцы в золотых перстнях. — Через три недели — уездный съезд. Из Твери сам губернатор прибудет! А у меня больница сгорела! Простолюдинам податься некуда, в тифозном бараке уже бунтовать вздумали! Если мужики с вилами к Управе пойдут — меня же места лишат! Сошлют в Тобольск!

Из черных руин больницы, кашляя и утирая засаленным рукавом нос, вылез уездный брандмейстер (начальник пожарных). В руках он держал обгоревшую железную заслонку вьюшки.

— Ну что там, Потап Савельич? — с надеждой в голосе крикнул Баранов. — Поджог?! Скажи, что поджог! На цыган спишем, лихих людей, или на конокрадов!

— Какой поджог, Филипп Егорович, помилуйте, какие конокрады? Какие цыгане? Откуда в больнице лошади? Что им там воровать? — угрюмо буркнул пожарный, сплевывая черную слюну. — Тут и слепому видно. Кладка в колене трубы кухонной от старости растрескалась. Сажу там, почитай, со времен Крымской кампании никто не чистил. Она вспыхнула, газы бахнули, трубу и разворотило прямо в чердачное перекрытие. Полыхнуло сверху. Земство ваше аварийный акт еще в прошлом годе подписывало? Подписывало. Деньги на чистку труб выделяли? Нет. Вот труба и прогорела. Ваша халатность, Филипп Егорович. Чистая.

Баранов схватился за сердце и тяжело опустился на полусгнившее бревно. Пожарный был прав. Судебное следствие живо раскопает, куда ушли деньги, выделенные на ремонт больничных дымоходов. Теперь его любовница, Николлета Харлампиева, его точно бросит! А он еще обещал ее в Париж свозить!

Алина Николаевна опустила руку. Зеленое свечение погасло. Как высший маг-целитель, она проверяла пепелище на предмет запрещенных огненных заклинаний или чернокнижных ритуалов. Но эфирный фон был абсолютно чист. Никакой магии. Обычный, примитивный, грязный огонь человеческого разгильдяйства.

— Пожарный прав, Филипп Егорович, — ледяным тоном произнесла княжна, повернувшись к Голове, — Магического вмешательства здесь нет. Ваше ведомство просто сгнило изнутри, как и эта лечебница.

— Алина Николаевна, голубушка! — Баранов едва не упал перед ней на колени. — Помогите! Назначьте целителей из Коллегии во временный барак! Хоть на месяц! Пусть мужиков заговорами да Эфиром подержат, пока мы новые бревна найдем!

Княгиня брезгливо поморщилась.

— Вы с ума сошли, Баранов? Чтобы члены Высшей Коллегии лечили крестьянские грыжи и вшивый тиф за земские гроши или бесплатно? Да нас Совет в тот же день патентов лишит. Ведь с каждого гонорара мы отчисляем туда процент. Эфир — для благородного сословия. У Коллегии нет на вас времени. Да и не поможет Эфир плебеям, Вы и сами это знаете! Да и что решит месяц? За месяц новую больницу не построить!

— А что же мне делать?! — взвыл Голова, — Куда мне триста больных в месяц девать?! Они же у меня под окнами дохнуть начнут!

Алина Николаевна Елецкая задумчиво посмотрела в сторону окраины города, где среди пожелтевших яблонь виднелась аккуратная крыша дома покойного лекаря отца это девки Дуньки. Ей уже донесли о том, что этот хамоватый лекаришка, вместе с этой вульгарной девкой, которую он, и в этом она совершенно уверена, пользует не только как медсестру, организовали какой-то частный прием! Но они забыли, что находятся на жаловании управы! Пора им об этом напомнить!

— Выход есть, Филипп Егорович, — медленно произнесла Алина, и на её губах появилась едва заметная, ехидная загадочная улыбка. — Ваш земский лекарь, Иван Петрович Зубов, времени зря не терял. Он еще до пожара организовал свою частную медицинскую лавочку в доме покойного отца своей медсестры. Там он открыл частную амбулаторию.

— Этот пьяница Зубов?! — Баранов вылупил глаза. — Да он же нигилист и смутьян! Доктор Штольц на него все время жалуется. Он под гласным полицейским надзором состоит! Подождите! Вам не кажется, что это очень подозрительно, голубушка! Он открывает частный кабинет, и тут же сгорает больница! А где кстати он? Сгорело вверенное ему учреждение, а его нет!

— Тут я! — ответил подошедший с Дуняшей хирург, — я был вчера когда полыхнуло. И все видел, и что мне теперь на этом пепелище делать? А я писал Вам докладные о засоре дымоходов. Последнюю за три дня до пожара. И на что Вы намекаете? Уж не считаете ли Вы, что это я поджег больницу? Хотите свое разгильдяйство воровство на меня списать? Да я Вас на дуэль за такое вызову! На скальпелях!

— Уймитесь, Зубов! — презрительно процедила Елецкая, — никто Вас ни в чем пока не обвинят! Хотя я бы не удивилась! Это ведь не первый взрыв в Вашей жизни?

— То был взрыв при неудачном магическом эксперименте, и Вам это прекрасно известно! — отрезал хирург.

— Я знаю, поэтому Вы до сих пор не арестованы. Я не нашла никакого магического вмешательства. Отойдемте! Но я почувствовала кое-что другое! — тихо сказала она наклонившись к нему, когда они отошли в сторону.

— И что же? — так же тихо ответил тот.

— Тут сильно пахнет тухлыми яйцами, — усмехнулась княжна, — мне знаком этот запах!

— Вы любите китайскую кухню? — язвительно произнес похолодевший лекарь, — там говорят есть такое блюдо. Тухлое яйцо!

— Нет, — ехидно ответила Елецкая, — так пахнет сгоревший порох! А что если проверю записи в аптечном журнале больницы, и обнаружу, что Вам выдали серу, селитру и древесный уголь?

— Проверяйте, — так же ехидно ответил лекарь, — если найдете его. Он сгорел вместе с больницей.

— Верно! — улыбнулась магичка, — Зубов, не нервничайте. То что этот гадюшник сгорел, это очень хорошо. Там людей не лечили, а убивали! Но Голова прав, нужно решать вопрос с медицинским обслуживанием простолюдинов. Бунт никому не нужен. И не забывайте, что Вы и Ваша…помощница находитесь на жаловании у земства.

— Что Вы конкретно предлагаете? — спросил молодой человек.

— Предлагаю Вам взять на себя лечение части простолюдинов в своем кабинете, — предложила Елецкая, — Вам сохранят жалование и место. А когда будут строить больницу, Вы сможете принять участие в составлении проекта, и обустроить ее по новым нормам. Если докажете сначала, конечно, что они правильные и работают!

— А Вам, Ваша Светлость это зачем? — с подозрением спросил лекарь.

— Мне просто интересно. И кроме того, Вы меня удивили. Вы больше не пьете, тратите деньги на какие-то диковинные инструменты. Возможно Вы ошибаетесь, но я уважаю целеустремленных людей. Сейчас мало таких, все предпочитают плыть по течению. И еще, — она замолчала.

— И что? — спросил хирург.

— Чем больше я работаю, тем больше начинаю понимать, что возможности медицинской магии весьма ограничены. Даже не всем аристократам мы можем помочь, — с горечью произнесла княжна, — я уже потеряла несколько своих пациентов. И я не вижу, что магическая медицина как-то развивается. Маги прячут свои секреты друг от друга, не делятся опытом. Мы застыли в своем развитии. А это значит, мы начали катится назад. Я надеюсь, с Вашей помощью, если это все окажется правдой, продвинуть вперед и свои магические способности! Такое объяснение Вас устроит? И проверьте, иметь меня союзником, гораздо лучше, чем иметь меня врагом.

— Пока, да! Хорошо! Но есть нюансы! — кивнул Иван Петрович.

— Я Вас слушаю, — впервые улыбнулась Елецкая.

— Работать мы с Дуняшей, Евдокией Васильевной, мы будем за жалование. Но! Потрачены большие суммы на инструменты, приготовление шовного материала. Будут большие расходы на дрова и уголь для стерилизации перевязочных материалов. Как будет это оплачиваться?

— Я Вас поняла, — кивнула княжна, — я согласна. Давайте прикинем. Сейчас в нашей управе на содержание и лечение одного больного земской больнице выделяется в среднем от тридцати до шестидесяти копеек в сутки. Если больной лежит в стационаре средний курс (около пятнадцати — двадцати дней), земство тратит на него от пяти до двенадцати рублей. Для самих местных жителей-крестьян лечение к тысячи восемьсот девяностых годам в большинстве земств уже стало абсолютно бесплатным — все расходы покрывал местный бюджет (земские сборы). При этом, если в больницу попадал посторонний, мещанин или житель другого уезда), с него за содержание взимали те самые тридцать копеек в день. Если лечили раненого солдата, военное ведомство возвращало больнице фиксированные восемьдесят одну копейку в сутки.

— А из чего складывается эта сумма? — спросил Зубов, немало дивясь таким глубоким познаниям аристократки.

— Суточный бюджет на одного пациента распределяется по трем главным статьям, — пояснила Елецкая:

Во первых, это питание, или пищевое довольствие. Около пятнадцати — двадцать пяти копеек в день. Рацион провинциального больного простой, но сытный. Он содержал ржаной хлеб, щи или суп с крупой, каша (гречневая, пшенная), немного говядины или рыбы, молоко и чай.

- Что-то ничего из того, что Вы назвали я на кухне не видел! Ни мяса, ни рыбы, ни масла! - возразил лекарь.

- Потому что воровали! - парировала княжна.

- На кухне? - удивился хирург.

- В Управе, - пояснила молодая женщина, - я продолжаю. Во вторых, медикаменты и перевязочные материалы. Около десяти — двадцати копеек в день. Сюда входит стоимость привозных лекарств (например, дорогого хинина, йода, касторового масла) и марли.

В третьих, хозяйственные нужды. Это около пяти — пятнадцати копеек в день. Сюда закладываются расходы на дрова для отопления палат, керосин для освещения, стирку больничного белья, мыло и выдачу пациентам больничных халатов и рубах.

А цены вы знаете. Полкопейки копейки стоит фунт (четыреста грамм) ржаного хлеба. Пять копеек стоит литр свежего молока. Двенадцать — пятнадцать копеек стоит фунт хорошей говядины. Восемьдесят копеек составляет средний дневной заработок взрослого рабочего-мужчины в депо.

Таким образом, выделяемых сорок-пятьдесят копеек в день вполне хватает, чтобы больной в провинции находился в тепле, чистоте и был сыт гораздо лучше, чем у себя дома в крестьянской избе.

— Понятно, но согласитесь, что содержание одного терапевтического и хирургического пациента сильно отличается! — напомнил ей лекарь, — мне изготовление инструментов обошлось в четыреста рублей золотом!

— Вы правы! Содержание хирургического больного обходится в один рубль в день, — подтвердила Алина Николаевна, — но следует учесть, что Ваши пациенты не будут лежать в стационаре, которого к Вас просто нет!

— Нет, так будет! Мы обязательно оборудуем послеоперационную палату, хотя бы одну, — пообещал лекарь, — предлагаю такой вариант. Я веду учет принимаемых больных у себя в амбулатории. За первичный прием каждого терапевтического больного, земство будет мне платить пятьдесят копеек. За повторный — сорок копеек. А за хирургического один рубль в день. Количество больных от земства не больше десяти в день. И пусть земство даст мне разрешение на частную практику.